На ней было простое, но элегантное платье цвета тёмной зелени — глубокий изумруд, который в свете свечей казался почти чёрным с редкими всполохами. Чёрные волосы были уложены в замысловатую причёску, открывающую линию шеи, а маска — белоснежная, с тонкой вязью узоров — скрывала верхнюю часть лица.

Драко не мог видеть её истинные черты. Но он узнал бы её из тысячи.
То, как она держала спину. Как слегка наклоняла голову, когда задумывалась. Как её пальцы — он был готов поклясться — машинально теребили серебряный кулон в виде сердечка на шее.

Грейнджер.

Сердце пропустило удар.

Он смотрел на неё, и в груди разрасталось что-то тёплое, отчаянное, почти болезненное. Она была здесь. Она стояла в пяти метрах от него, и никого вокруг не было — маскарад давал ему шанс, которого не будет больше никогда.

Потому что завтра он снова станет Малфоем. А она — Грейнджер. И между ними — пропасть.

Но сегодня... сегодня он мог быть просто незнакомцем.

Драко сделал глубокий вдох и шагнул вперёд.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ниже и мягче.
Она обернулась. Её глаза блеснули удивлением.

— О, привет... — она чуть склонила голову, рассматривая его.

— Позволишь? — Драко протянул ей руку с лёгкой, чуть заметной улыбкой.

Она перевела взгляд с его ладони на лицо, будто взвешивая решение, и на секунду прикусила губу.

— Эм, конечно, но должна предупредить, что я не очень хорошо танцую, — призналась она и неуверенно коснулась его пальцев.

— Я тоже, — соврал он, мягко сжимая её ладонь. — Так что мы в равных условиях.

Она робко улыбнулась и вложила свою ладонь в его. Он повёл её в центр зала, одной рукой придерживая за талию, и они влились в поток танцующих.

Они кружились в вальсе, и Драко чувствовал, как она постепенно перестаёт зажиматься — плечи расслабились, дыхание стало ровнее. Она даже пару раз рассмеялась, когда он нарочно чуть сбился с ритма, делая вид, что запутался в шагах.

— Ты это специально? — спросила она, прищурившись, и слегка толкнула его в грудь свободной рукой.

— Что именно? — Драко приподнял бровь, хотя она этого и не могла видеть, и сделал круг, увлекая её за собой.

— Делаешь вид, что танцуешь хуже, чем есть на самом деле. — Она подняла голову, пытаясь поймать его взгляд.

— Не понимаю, о чём ты, — он пожал плечами, но в голосе предательски скользнула усмешка.

— Ты всё прекрасно понимаешь, — она тряхнула головой, и прядь волос выбилась из причёски. — Но я ценю. Это мило.

Драко усмехнулся. Эта ведьма была пугающе догадливой.

Она чуть запрокинула голову, пытаясь разглядеть его глаза сквозь прорези маски.

— Кто ты? — спросила она в лоб. — Я не узнаю тебя.

— Разве не в этом смысл маскарада? — Драко чуть склонил голову набок, продолжая вести её в танце.

— Верно... — она нахмурилась, и он видел, как в её голове уже щёлкают шестерёнки. — И всё же. Я могу точно сказать, что мы с тобой лично не знакомы. А значит, ты скорее всего с седьмого курса. Либо кто-то из моих однокурсников, с которыми у нас мало пересечений на уроках — либо когтевранец, либо пуффендуец.— Она выпалила это на одном дыхании.

— Любая из твоих догадок может быть верной, — он чуть пожал плечами, но внутри ликовал: она перебирала варианты, и ни один не вёл к нему.

Она улыбнулась и прищурилась.

— Как загадочно.

Музыка стихала. Мелодия плавно подходила к концу, и Драко чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как песок. Ещё минута — и танец закончится. И он потеряет её. Возможно, навсегда.

Он посмотрел на неё — на её приоткрытые губы, на лёгкий румянец, проступающий сквозь маску, на то, как она смотрит на него с любопытством. И принял решение.

— Прогуляемся? — предложил он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она замерла на секунду, глядя на него в упор, будто пытаясь прочитать ответы в его глазах. Потом медленно кивнула.

Он взял её за руку и повёл к выходу из зала. Они вышли во внутренний дворик. Ночное небо было усыпано звёздами, снег мягко хрустел под ногами. Фонари разливали тёплый свет, и в воздухе пахло зимой и праздником, который, возможно, больше никогда не повторится.

Малфой достал палочку из скрытого кармана своего пиджака, Одно неуловимое движение пальцев — и их окутало мягкое тепло.

— Спасибо, —  Гермиона благодарно улыбнулась, и от этой простой, искренней улыбки у него на мгновение перехватило дыхание.

Она села на лавочку, поправив платье. Он опустился рядом — на расстоянии, которое можно было бы назвать приличным, если бы не то, как их плечи почти соприкасались. Снег падал крупными хлопьями, и она подставила ладонь, ловя снежинки.

— Красиво, — сказала она тихо, глядя вверх.

— Да, — ответил он, глядя на неё.

Она опустила руку и повернулась к нему.

— Может, ты всё-таки скажешь, как тебя зовут? — спросила она тихо, и в её голосе послышалась лёгкая надежда.

Драко покачал головой.

— Может, некоторые встречи должны оставаться тайной.

Она повернулась к нему всем корпусом, и даже в темноте он увидел, как блестят её глаза — упрямо, настойчиво.

— Ты странный, — сказала она, но в голосе не было осуждения. Она помолчала, потом чуть наклонила голову. — Ладно. Тогда скажи хотя бы, почему ты пригласил именно меня.

Он усмехнулся под маской и на секунду задержал взгляд на её губах.

— Ты мне нравишься.

Она смешно фыркнула и закатила глаза.

— Брось. Ты даже не знаешь, кто я.

Драко выдержал паузу. Сделал вдох. И сказал тихо, почти шёпотом:

— Я знаю, Гермиона. Я бы узнал тебя, будь ты хоть в десяти масках.

Она замерла. Её глаза округлились, и он буквально увидел, как в них вспыхнул огонёк понимания, мгновенно разгораясь и освещая её лицо изнутри.

— Это был ты! — выдохнула она и подалась вперёд.

— Я? — он изобразил непонимание, чуть отклонившись назад.

— Да! Ты оставил мне ту книгу. Тогда, на третьем курсе.

— Не представляю, о чём ты, — он развёл руками, но голос дрогнул.

Она нахмурилась и прищурилась — он видел, как она сканирует его, собирает улики, и в следующую секунду она откроет рот, чтобы выдать новую порцию догадок.

Драко понимал: нужно либо скорее бежать, либо найти способ заставить её перестать думать.

Он выбрал второе.

Драко потянулся к ней — медленно, давая ей возможность отстраниться. Гермиона не отстранилась. Её глаза распахнулись, когда его губы коснулись её.

Поцелуй был робким, неумелым — он чувствовал, что она целуется впервые, и это наполнило его какой-то щемящей нежностью. Он целовал её так бережно, как будто она была сделана из тончайшего хрусталя, как будто это был единственный правильный поступок в его жизни.

Драко оторвался от неё и посмотрел в её глаза — растерянные, счастливые, полные вопросов.

— Я должна знать... — начала она, но голос сорвался.

— Не надо, — мягко перебил он, коснувшись пальцами её подбородка. — Не спрашивай.
Просто запомни этот вечер.

Она хотела возразить, открыла рот, но он уже встал, поклонился с лёгкой насмешкой — и исчез в темноте, прежде чем она успела сказать хоть слово.

Гермиона осталась сидеть на лавочке, прижав пальцы к губам и глядя в пустоту.

А он шёл по коридору и чувствовал, как по щеке течёт слеза.

Он не плакал с детства. Но сегодня — сегодня он позволил себе эту слабость.

Потому что завтра он снова станет Пожирателем смерти.

А сегодня — он был просто мальчиком, который поцеловал девочку.

И это был лучший момент в его жизни.
 
***
 
Наше время, радиостудия
 
— Итак, дорогие слушатели, — начала Гермиона, поправляя зачарованные наушники и окидывая взглядом Драко, который развалился в кресле напротив с привычной усмешкой. Сегодня мы поговорим о том, что является основой для долгого и счастливого союза. Искра? Та самая неуловимая химия, ради которой люди бросают всё? Или совместимость — общие ценности, похожие взгляды на жизнь, способность вести диалог? Что делает отношения прочными?
 
Драко хмыкнул, и в его серых глазах заплясали знакомые искорки.
 
— О, интересная тема. Грейнджер сейчас, конечно, захочет разложить любовь на молекулы. Просвещай нас, профессор.
 
— Не передёргивай, Малфой. Я просто считаю, что «искра» — слишком ненадёжный фундамент. Она может вспыхнуть и погаснуть. А совместимость — это то, что остаётся, когда страсть утихает.
 
Драко закатил глаза.
 
— Салазар, как предсказуемо.

Грейнджер, а как же влечение, трепет в груди, мурашки, бабочки в животе?
 
— Это всё, конечно, замечательно, но полагаться на нечто столь эфемерное, как «бабочки в животе», попросту нерационально. Это лишь химическая реакция в мозгу, коктейль из гормонов, который со временем неизбежно ослабевает. А прочный союз строится на совместимости: общих ценностях, интеллектуальном резонансе, взаимном уважении.
 
— То есть, ты предлагаешь подходить к выбору партнёра, как к написанию реферата по арифмантике? — его брови поползли вверх. — Составить список качеств, провести сравнительный анализ и выбрать наиболее подходящий вариант?
 
— А что в этом плохого? — парировала она. — Это называется рациональный подход. Он страхует от разочарований и разбитого сердца. Вместо того чтобы бросаться в омут с головой, ведомыми сиюминутным порывом, вы делаете взвешенный выбор. Это по-взрослому.
 
— Очаровательно. Романтика мертва, да здравствуют точные науки! — всплеснул руками Малфой.
 
Гермиона метнула в него испепеляющий взгляд.
 
— Не смотри так, Грейнджер. Ты можешь составить список из ста пунктов «идеального партнёра», найти человека, который подходит под каждый, и… ничего не почувствовать. А можно встретить кого-то, кто разрушит все твои теории одним взглядом, и понять: вот оно.
 
— Ты слишком романтизируешь хаос, Малфой. Лучше жить в спокойствии и уверенности, а не в вечной драме. — отрезала она. — Искра не требует труда, понимаешь? Она просто вспыхивает и гаснет. А совместимость — это ежедневный выбор. Умение просыпаться рядом с одним человеком и выбирать его снова и снова.
 
— Или просыпаться рядом с ним и понимать, что вы просто соседи по комнате, которые когда-то сошлись на почве удобства, — парировал Драко.
 
— Давай лучше послушаем слушателей. Пусть они рассудят.
 
— Мерлинова борода, я в эфире? — раздался взволнованный женский голос.
 
— Да, мы вас слушаем, — мягко ответила Гермиона.
 
— Меня зовут Пенелопа. Мы с парнем встречались два года. Он мой полная противоположность: известный игрок в квиддич, он спонтанный, живёт эмоциями. А я... ну, я работаю в Министерстве, я люблю планировать, мне нужна стабильность. В какой-то момент я решила, что нам не по пути. Что наше влечение не перекроет того, что мы говорим на разных языках. Мы расстались.
 
Драко и Гермиона переглянулись.
 
— И что же случилось потом? — спросил Драко.
 
— Я решила дать шанс «рациональному подходу», — в голосе девушки послышалась грустная усмешка. — Нашла себе парня по всем критериям. Надёжный, стабильный, с хорошей работой. Мы даже расписали планы на пять лет вперёд. Но он смотрел на меня... и я не чувствовала ничего. Абсолютно. Я могла предсказать каждое его слово, каждый жест. Это было... тоскливо.
 
— И вы вернулись к бывшему? — догадалась Гермиона.
 
— Да. И знаете что? Мы до сих пор ссоримся из-за всякой ерунды, вечно спорим. Но когда я вижу, как он улыбается, встречая меня с работы, у меня в груди что-то переворачивается. И я понимаю: никакой «идеальный партнёр» этого не заменит. Так вот. Я слушаю вас, мисс Грейнджер, и мне немного обидно. Выходит, мои чувства — это просто... ошибка? Гормональный сбой?
 
Гермиона на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки.
 
— Пенелопа, я не говорю, что ваши чувства — ошибка. Но стоит задуматься, не является ли это возвращением к привычной эмоциональной зависимости, а не к здоровым отношениям? Возможно, вам просто комфортно в этом хаосе, потому что вы к нему привыкли. Но в долгосрочной перспективе такой союз, лишённый общей основы, скорее всего, обречён.
 
В студии повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим треском камина. Драко медленно покачал головой, его лицо, обычно насмешливое, стало серьёзным. Он смотрел на Гермиону так, будто она только что на глазах у всех пнула беззащитного котёнка.
 
— Пенелопа, — мягко вмешался он, поворачиваясь к микрофону, — позвольте мне кое-что добавить. — Знаете, я не большой специалист по здоровым отношениям, — начал он с лёгкой самоиронией, — но я точно знаю одно: если человек заставляет ваше сердце биться чаще даже после всех ссор и споров — это уже не просто химия.

Это что-то большее. Мисс Грейнджер любит раскладывать всё по полочкам, и в чём-то она права: важно смотреть на вещи трезво. Но если бы любовь подчинялась одной лишь логике, мир был бы ужасно скучным местом.
 
Он сделал паузу, и его голос стал чуть теплее.
 
— Главное, что вы любите друг друга, в этом прячется то самое счастье, которое не впишешь ни в один список. А всё остальное... приложится. Со временем.
 
В трубке послышался тихий вздох, а затем робкий голос Пенелопы:
 
— Спасибо... мистер Малфой. Правда, спасибо.
 
— Всегда пожалуйста, — ответил он, бросив на Гермиону короткий, едва заметный горький взгляд.
 
Когда звонок завершился, Малфой поспешно объявил музыкальную паузу. Он медленно снял наушники.
 
— «Эмоциональная зависимость»? «Обречён»? Грейнджер, ты только что сказала девушке, что её любовь — это болезнь, от которой нужно лечиться. Блестяще! Рита Скитер уже, должно быть, затачивает своё прытко пишущее перо. Завтрашний заголовок будет что-то вроде: «Героиня войны считает любовь психическим расстройством!»
 
— Я сказала то, что думаю! Это логично! — вспыхнула она.
 
— Чёрт возьми, не всё должно быть логичным! — крикнул он.
 
Остаток музыкальной паузы они провели в напряжённой тишине.
 
— Мы снова с вами, друзья, — Драко нажал на кнопку, принимая следующий звонок. — Добрый вечер, Вы в эфире.
 
— Добрый вечер, — раздался спокойный мужской голос. — Меня зовут Луи, и я бы хотел  поддержать мисс Грейнджер.
 
Гермиона с торжеством посмотрела на Драко.
 
— Мы с женой вместе со школы. И я абсолютно согласен с рациональным подходом. У нас никогда не было той страсти, от которой взрываются котлы. Зато мы оба знали, чего хотим от жизни: тихое дело в Хогсмиде, дом с садом, двоих детей. Мы всё это обсудили ещё на седьмом курсе и планомерно к этому шли.
 
— Вот! — воскликнула Гермиона, её глаза загорелись. — Вот прекрасный пример взвешенного, зрелого подхода!
 
— И это работает. Я знаю, что могу на неё положиться. Это куда важнее любых «бабочек в животе», которые, как известно, часто являются симптомом лёгкого отравления, — хохотнул Луи.
 
— Спасибо, Луи! — с воодушевлением сказала Гермиона, когда звонок закончился. — Это полностью доказывает мою правоту!
 
Драко проводил звонок со скучающим видом, вертя в руках свою волшебную палочку.
 
— Поздравляю, Грейнджер. Ты нашла человека, который превратил брак в деловое партнёрство. Надеюсь, у них в брачном договоре прописаны и романтические ужины по расписанию, и количество поцелуев в неделю? Зрелость — это прекрасно. Но то, что описал Луи, на мой взгляд, — это не брак, а тоска смертная.
 
— Перестань язвить, Малфой. Это называется зрелость.
 
— Это называется скука, — протянул он, — Послушай, Грейнджер, я хочу, чтобы и ты, и наши слушатели поняли одну вещь: если вы начинаете строить отношения, сверяя параметры и подписывая «протоколы о намерениях», вы строите что угодно, только не любовь. Это бизнес-план, а не жизнь. Но если вначале была та самая вспышка, если вы позволили себе просто сойти с ума от влечения — называйте это как хотите, — то потом, при должном старании, вы сможете сгладить любые углы и нивелировать все несовместимости. Потому что у вас будет ради чего стараться. Влечение даёт энергию для борьбы за отношения, а логика — лишь повод сдаться, когда что-то пойдёт не по плану.
 
Гермиона замерла, и её привычная боевая поза немного смягчилась. Она опустила взгляд, и на её губах промелькнула едва заметная, грустная улыбка.
 
— Что ж, это звучит как идеальная формула, Малфой, согласна. Но давай посмотрим правде в глаза: в теории это звучит как прекрасная история. Но на практике это лишь красивый пролог. Люди сходятся на эмоциях, проживают эту яркую первую главу, а потом обнаруживают, что у всей остальной книги нет общего содержания. И всё заканчивается одинаково — на полуслове, с чувством горечи. Именно поэтому, чтобы избежать такого предсказуемого и печального финала, я считаю, что лучше сразу заглянуть в оглавление и убедиться, что вам по пути. Совместимость — это и есть общее содержание вашей книги. 
 
Малфой улыбнулся.
 

— Твои библиотечные метафоры очаровательны, Грейнджер. И всё же, думаю, что не стоит быть такой пессимистичной. И прежде чем ты окончательно объявишь любовь разделом арифмантики, предлагаю перейти к финальной рубрике нашего эфира.
 
— Давай, сегодня я первая, — объявила Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал ровно.
 
Она посмотрела на Драко в упор.
 
— Малфой, ты так рьяно защищаешь «искру». Хорошо. Представь, что она вспыхнула. Но вспыхнула к той, кто по всем твоим чистокровным, слизеринским, аристократическим меркам тебе абсолютно не подходит. К той, кого твоя семья никогда бы не приняла. Что бы ты сделал: последовал за «искрой» или за долгом и разумом?
 
Драко замер. Его маска непроницаемости дала трещину. Он смотрел на неё долго, и в тёмных глубинах его глаз бушевала буря. Когда он заговорил, голос его был тихим, но в нём слышалась странная, почти исповедальная искренность.
 
— Если бы это случилось в школе... — он сделал паузу, и Гермиона заметила, как напряглись его плечи. — Если бы я влюбился в кого-то «неподходящего» в Хогвартсе, я бы, скорее всего, испугался. До смерти. Я бы прятал это чувство глубоко внутри, запирал бы его за сотней замков, лишь бы никто — слышишь, никто — не узнал. Особенно родители. Я бы выбрал семью. Выбрал долг. И ненавидел бы себя за это каждый чёртов день, глядя на неё в Большом зале и делая вид, что мне плевать.
 
Гермиона слушала, не дыша.
 
— Если бы это случилось во время войны... — продолжил он, и его голос упал до едва различимого шёпота. — Тут всё ещё сложнее и одновременно проще. Я бы ни за что не подошёл к ней. Не потому, что боялся своих чувств — к тому моменту я уже не верил в бредни о превосходстве крови. Я бы держался на расстоянии, потому что каждое моё приближение, каждое слово или взгляд были бы для неё смертным приговором. Я бы защищал её своим молчанием.
 
Он перевёл дыхание, и в его серых глазах мелькнуло что-то новое — вызов, смешанный с отчаянной, накопленной годами честностью.
 
— Но если бы это случилось сейчас... Что ж, я уже достаточно пожил по чужим правилам. Сейчас я бы выбрал её. Плевать на мнение семьи, друзей, целого мира, к чёрту глупые предрассудки. Я бы перевернул Британию вверх дном, лишь бы она была со мной. Тебя устраивает такой ответ, Грейнджер?
 
Гермиона молчала, глядя на Драко так, словно видела его впервые. Она ожидала очередной язвительной подколки, короткого, едкого комментария, но никак не этого. Это звучало слишком лично, слишком страстно.
 
—  Да, вполне, Малфой. Спасибо за честность.
 
— Ага, а теперь моя очередь задавать неудобный вопрос. Грейнджер, ты так много говоришь о логике и рациональности. О взвешенных решениях. Расскажи мне о своём первом поцелуе. Первый поцелуй — это почти всегда выбор сердца. Или случая. Так каким он был у тебя? Продуманным, запланированным, с кем-то абсолютно «совместимым» или это было под влиянием сиюминутных эмоций?
 
Она сглотнула. Было видно, что вопрос застал её врасплох — слишком личный, слишком интимный для эфира. Но она обещала ответить.
 
— Он был... неожиданным, — тихо произнесла она, её взгляд устремился в пустоту, а пальцы инстинктивно сжались. Она говорила больше себе, чем ему или слушателям. — Это случилось на шестом курсе, на том рождественском балу. Помнишь, это был маскарад? Маски были зачарованы так, что никто никого не узнавал. Ко мне подошёл незнакомец. Мы танцевали, потом вышли во внутренний дворик. Мы о чём-то говорили, я всё пыталась узнать, кто это. А потом… он поцеловал меня.
 
Она сделала паузу, и её голос стал ещё тише.
 
— Я не думала ни о совместимости, ни о чём-то ещё. Я вообще не думала, — грустно усмехнулась Гермиона,  —  Это было... странно. Очень волнительно и пугающе. — Она подняла на него растерянный взгляд. — А потом он просто ушёл. Исчез. Не сказав своего имени. Оставив меня одну в этом дурацком снегу с тысячей вопросов.
 
Драко слушал, не дыша. Каждое её слово было для него одновременно сладчайшим нектаром и раскалённым железом.
 
Она помнит. Она всё помнит.  
 
— Так что, отвечая на твой вопрос, Малфой, — заключила она, заставив себя вернуться в реальность, — нет.

Он не был рациональным. Он был... волшебным. И совершенно нелогичным. И, наверное, он оставил после себя больше боли, чем радости. Потому что тайна, которая не имеет разгадки, со временем начинает отравлять.
 
Наступила тишина. Тяжёлая, полная невысказанных слов.
 
— Что ж, дорогие слушатели, — наконец произнесла Гермиона, её голос дрогнул, но она заставила себя улыбнуться в микрофон. — Похоже, сегодня мы все узнали друг о друге слишком много. С вами были Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Услышимся в следующем эфире.
 
Она сорвала с себя наушники и, не глядя на Драко, схватила перо, чтобы сделать вид, что она чем-то занята. Щёки всё ещё горели.
 
В студии повисла та самая неловкая тишина, которая бывает, когда сказано слишком много.
 
Драко кашлянул.
 
— Грейнджер.
 
Её рука замерла. Она не повернулась.
 
— Эфир окончен, Малфой. Уходи.
 
Его губы тронула горькая усмешка. Он медленно поднялся, сделал два шага и остановился у её стола, нависая над ней. Она упорно смотрела в пергамент.
 
— Прости, — сказал он тихо.
 
На этот раз она вскинула голову, и в её глазах, покрасневших от сдерживаемых слёз и гнева, плескалось недоверие.
 
— Что «прости»?
 
— Мне жаль, Грейнджер — в его голосе не было ни капли привычной язвительности. Он звучал устало. — Я не думал, что попаду в настолько... больное место с этим вопросом. Я не ожидал такой реакции.
 
Она издала короткий, злой смешок.
 
— Не ожидал? Серьёзно, Малфой? Ты заставил меня на всю магическую Британию рассказывать о самом личном моменте моей юности, и ты «не ожидал»?
 
— Это был хороший вопрос, — возразил он, но на удивление мягко. — И он был в тему.
 
Гермиона издала короткий смешок.
 
— Это сводит тебя с ума, да? — улыбнулся Драко, и в его улыбке не было привычной язвительности, скорее лёгкое, тёплое любопытство. — Что какой-то парень в маске поцеловал тебя и исчез, а ты, великая Гермиона Грейнджер, до сих пор не можешь его вычислить.
 
Она прищурилась и, наконец,  отложила перо.
 
— С чего ты взял, что я хочу его вычислить?
 
— Ну конечно, не хочешь, — он усмехнулся. — Именно поэтому ты помнишь каждую деталь спустя столько лет.
 
Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась с ответом. Вместо этого она фыркнула и закатила глаза.
 
— Ты так бесишь, Малфой.
 
— Я знаю, — он развёл руками. — Но, если серьёзно, Грейнджер... — он чуть наклонился вперёд, и его голос стал мягче. — Прости. Я не думал, что попаду в точку с этим вопросом. Честно. Я просто хотел тебя немного подколоть, а не заставлять краснеть на всю Британию.
 
— Ты не заставил меня краснеть, — соврала она, и её щёки предательски порозовели ещё сильнее.
 
— Конечно, нет, — серьёзно кивнул он, но в уголках его губ дрожала улыбка. — Ты вообще никогда не краснеешь. Просто в студии жарко сегодня.
 
— Вот именно, — она встала и начала собирать вещи с преувеличенно деловым видом. — Жарко.
 
Он наблюдал за ней с лёгкой, почти нежной улыбкой.
 
— Знаешь, Грейнджер, а тот парень в маске, наверное, был ужасно глупым.
 
— Это почему же? — она остановилась и подозрительно посмотрела на него.
 
— Потому что, — он пожал плечами, и его взгляд на мгновение стал серьёзным, — заполучить первый поцелуй Гермионы Грейнджер и просто исчезнуть? Он должен был остаться.
 
Она замерла, внимательно глядя на него, пытаясь понять, шутит он или нет.
 
— И... зачем? — неуверенно спросила она.
 
Драко усмехнулся и сделал едва заметный шаг в её сторону, сокращая расстояние между ними.
 
— Чтобы пригласить тебя на второй танец, — просто ответил он. — Уже без маски.
 
— Спокойной ночи, Малфой, — выдавила она и почти выбежала из студии.
 
Драко проводил её взглядом, и, когда дверь захлопнулась, позволил себе, наконец, выдохнуть.
 
— Идиот, — прошептал он себе под нос. — Какой же я был идиот, что ушёл тогда.
 
***
 
Утро было обманчиво прекрасным. Солнечные лучи пробивались сквозь окно её небольшой квартиры, рисуя на полу тёплые узоры. В воздухе пахло свежесваренным кофе и старыми книгами — её любимый аромат, её личный синоним слова «спокойствие».

Напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию, Гермиона взяла свою чашку и уже собиралась устроиться в кресле с любимым томиком стихов, когда в окно настойчиво постучала сова.
 
Это была доставка газет и журналов, на которые была подписана Гермиона. Забрав посылку, она угостила сову орешками.
 
Усевшись в любимое кресло, Гермиона развернула свежий выпуск Пророка и беззаботная мелодия застряла у неё в горле.
 
На первой полосе, под её собственной движущейся фотографией, красовался гигантский, кричащий заголовок:
 
ЛЮБОВЬ ПО СПИСКУ: ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР ПРЕДЛАГАЕТ ВЫБИРАТЬ ПАРТНЁРА ПО АНКЕТЕ!
 
Её сердце пропустило удар. Глаза лихорадочно забегали по строчкам. Статья, написанная этой тварью Скиттер, была ядовитым коктейлем из вырванных из контекста фраз и откровенной лжи. Рассуждения Грейнджер о «рациональном подходе» превратились в «составление брачных контрактов», а фраза про «взвешенный выбор» была подана так, будто она призывает ведьм и волшебников ходить на свидания с контрольными списками качеств.
 
С тех пор, как эта наглая Рита, призналась в том, что она анимаг, и выплатила огромные штрафы, у Гермионы больше не было рычагов давления на журналистку, так что теперь она могла писать о Гермионе всё, что угодно.
 
Девушка поспешно откинула газету, надеясь, что это худшее. Но худшее было дальше.
 
В разделе светской хроники Ведьмополитена красовалась ещё одна статья, поменьше, но оттого не менее ядовитая.
 
НИКАКОЙ МАГИИ ДЛЯ «САМОЙ ЯРКОЙ ВЕДЬМЫ НАШЕГО ВРЕМЕНИ». НЕ ПОТОМУ ЛИ РЯДОМ С НЕЙ НИКОГО НЕТ?
 
Твою мать
 
Гермиона даже не стала читать статью.
 
Она раскрыла последний журнал. И тут, как контрольный выстрел, небольшая статья с ехидным заголовком:
 
ХОЛОДНЫЙ РАСЧЁТ ВМЕСТО ЧУВСТВ: РАСКРЫТ СЕКРЕТ ОДИНОЧЕСТВА ГЕРМИОНЫ ГРЕЙНДЖЕР.
 
Чашка с кофе выпала из её рук, с глухим стуком приземлившись на ковёр и оставив на нём уродливое тёмное пятно. Но Гермионе было всё равно. Она стояла посреди комнаты, глядя на статью остекленевшими глазами.
 
Это. Блять. Полная. Катастрофа.
 
Они все не просто переврали её слова. Они выставили её бессердечной, расчётливой сучкой, неспособной на настоящие чувства. Они публично унизили её, связав её профессиональные суждения с её личной жизнью. Они выставили её на посмешище.
 
В ушах зазвенел издевательский голос Малфоя: «Рита Скитер уже, должно быть, затачивает своё прытко пишущее перо». Он предупреждал. Мерлин, он же предупреждал!
 
В груди поднялась волна паники, смешанная с яростью и отчаянием. Ей срочно нужно было что-то сделать. Закричать. Разнести что-нибудь. Или…
 
Ей срочно надо выпить.
 
Гермиона развернулась и, шатаясь, направилась к кухонному шкафчику, где она держала бутылку сухого белого вина для особых случаев. Кажется, этот случай был более чем особым.
 
И плевать, что на часах всего одиннадцать утра.
 
 
 
 
 

Пока писала этот момент, сама прослезилась. Мой бедный мальчик 💔

Гермиона осталась сидеть на лавочке, прижав пальцы к губам и глядя в пустоту.
А он шёл по коридору и чувствовал, как по щеке течёт слеза.
Он не плакал с детства. Но сегодня — сегодня он позволил себе эту слабость.
Потому что завтра он снова станет Пожирателем смерти.
А сегодня — он был просто мальчиком, который поцеловал девочку.
И это был лучший момент в его жизни.

 

Глава 6. Ситуация опьяняющая
 
Утро, которое начиналось с обещания спокойного выходного, превратилось в форменный ад.
 
Гермиона сидела на полу посреди гостиной, окружённая разбросанными газетами и журналами, и смотрела в одну точку на стене. Перед ней стояла наполовину опустошённая бутылка белого вина — вторая за день. Она никогда столько не пила, но сегодня где-то между «Холодный расчёт вместо чувств» и «Самый острый ум поколения — и главная загадка, которую она не может решить: собственное одиночество» она открыла вторую бутылку.
 
Она читала их снова и снова. Каждую строчку. Каждое слово. Каждый намёк на то, что она — чёрствая, сухая, неспособная на любовь неудачница, которая пытается оправдать своё одиночество псевдоинтеллектуальными теориями.
 
Она взяла одну из газет, поднесла к глазам и прочитала вслух заголовок с притворной торжественностью:
 
— «Самая яркая ведьма нашего времени — и никого рядом». Звучит как название трагикомедии. Или как эпитафия.
 
Она отбросила газету в сторону и откинулась на спину, глядя в потолок.
 
— Вот так вот, Гермиона. Ты настолько яркая, что все ослепли и разбежались.
 
Гермиона всхлипнула и сделала очередной глоток прямо из горла. Вино было тёплым и отдавало горечью, но она не чувствовала вкуса.
 
Она думала о Роне. О том, как они пытались — как она пыталась заставить себя чувствовать то, что должна была чувствовать. Как она лежала рядом с ним ночами и слушала его ровное дыхание, гадая, почему её сердце не бьётся чаще. Почему она не скучает по нему, когда его нет рядом. Почему, когда они расстались, она почувствовала не только боль, но и  облегчение.
 
Она думала о Викторе. О его настойчивых письмах, на которые она отвечала вежливо и коротко. О том, как она пыталась убедить себя, что расстояние — это реальная проблема, а не просто удобное оправдание.
 
Она думала обо всех тех безликих мужчинах, с которыми ходила на свидания. Все они были хороши в теории. Умные, успешные, воспитанные. И все они оставляли её абсолютно равнодушной.
 
Может, они правы? Может, со мной действительно что-то не так?
 
Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Она даже не пыталась её вытереть.
 
Время шло, а девушка так и сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела, как за окном медленно темнеет. Она плакала — то тихо, то всхлипывая, то замирая и глядя в пустоту остановившимся взглядом.
 
Она чувствовала себя разбитой. Опустошённой. И абсолютно, непроглядно одинокой.
 
В какой-то момент она задремала — или просто провалилась в забытье, где не было ни заголовков, ни гадких статей, ни мерзкого привкуса вина на языке.
 
Резкий, настойчивый стук в дверь вырвал её из этого состояния.
 
Гермиона вздрогнула и подняла голову. В комнате было темно — только уличные фонари пробивались сквозь шторы. Она не заметила, как наступил вечер.
 
Стук повторился. Громче. Требовательнее.
 
— Да твою ж… — прошептала она, с трудом поднимаясь с пола.
 
Ноги затекли, голова кружилась. Она оперлась о стену, чтобы не упасть, и, пошатываясь, побрела к двери.
 
Кого могло принести в такое время? Она никого не ждала и меньше всего хотела кого-то видеть в таком состоянии: с опухшими глазами и в растянутой футболке.
 
Никто из её друзей не стал бы стучать в дверь, камин был открыт для них круглые сутки. Будь она трезвее — хотя бы посмотрела бы в глазок. Но вино уже сделало своё дело, а мозг работал ровно настолько, чтобы донести тело до двери.
 
— Уходите! — крикнула она, вытирая щеки тыльной стороной ладони.
 
Незваный гость явно был настроен серьёзно, потому что стук повторился. Громче. Ритмичнее. Гермиона схватилась за ручку двери и рывком открыла её, готовая обрушить на любого весь свой гнев.
 
На пороге стоял Драко Малфой.
 
Он был в чёрном поло, обтягивающем широкие плечи и тёмных джинсах. В одной руке он держал бутылку огневиски. Волосы его были слегка растрёпаны, будто он собирался в спешке, а серые глаза смотрели на неё с выражением, которое она не могла прочитать.
 
Её первая мысль была: он пришёл злорадствовать. Конечно. Он же предупреждал её в эфире.

И оказался прав, а теперь пришёл сказать: «Я же говорил, Грейнджер».
 
Она почувствовала, как внутри закипает злость — единственное чувство, которое сейчас было ей привычно и понятно.
 
— Пришёл злорадствовать? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло и глухо. — Явился сказать: «Я же тебя предупреждал»? Ну давай, Малфой. Не стесняйся. Ни в чём себе не отказывай, добей меня.
 
Она говорила и чувствовала, как её губы дрожат. Она была пьяна. Она была разбита. И она ненавидела его за то, что он видит её в таком состоянии.
 
Но Драко не усмехнулся. Не сощурился с привычной насмешкой. Он просто стоял и смотрел на неё — и в его взгляде не было ни капли торжества.
 
— Нет, Грейнджер, — сказал он тихо. — Я пришёл не за этим.
 
Он выдержал паузу, и в его серых глазах отразилась странная смесь застарелой тоски и горького сожаления. Гермиона была слишком пьяна, чтобы анализировать эмоции Драко Малфоя. Она подумает об этом позже. Если вспомнит, конечно.
 
— Пропустишь?
 
Гермиона смотрела на него, и в голове бились обрывки мыслей:
 
он не должен здесь быть
я не должна его пускать
это неправильно
это странно
я пьяна
я выгляжу ужасно
зачем он пришёл…
 
Но вместо того чтобы захлопнуть дверь, она молча отошла в сторону отступила на шаг.
 
Драко шагнул через порог, закрыл за собой дверь и на мгновение задержался, оценивая обстановку: одна пустая бутылка вина на полу, еще одна недопитая бутылка рядом, разбросанные газеты, скомканные салфетки, её опухшие глаза и растрёпанные волосы.
 
Он ничего не сказал. Просто прошёл в гостиную, поставил бутылку виски на столик и сел на край дивана.
 
— Садись, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба.
 
Гермиона не двинулась с места. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на него с подозрением.
 
— Зачем ты пришёл, Малфой?
 
— Не злорадствовать.
 
— Тогда зачем?
 
Он вздохнул, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё — прямо, открыто, без привычной маски высокомерия.
 
— Я прочитал статьи, — сказал он. — Все семь. И подумал, что тебе сейчас, наверное, хреново.
 
Гермиона усмехнулась — горько, надрывно.
 
— Ты подумал? С чего бы тебе вообще обо мне думать?
 
— Грейнджер, — он произнёс её имя с терпением, которого она от него никогда не слышала. — Просто сядь. Пожалуйста.
 
Она колебалась. Каждая клеточка её тела кричала, что это ловушка. Что он пришёл добить её.
 
Но она была слишком пьяна, слишком устала и слишком разбита, чтобы спорить.
 
Она опустилась на другой конец дивана, подобрав под себя ноги, и уставилась в пол.
 
Несколько секунд они сидели в тишине. Потом Драко открыл бутылку виски, плеснул немного в стакан, который нашёлся на столике, и протянул ей.
 
— На. Это лучше, чем то пойло, которое ты пила.
 
Она взяла стакан машинально, сделала глоток — обжигающе тёплая жидкость прокатилась по горлу, оставляя приятное тепло.
 
— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.
 
Он кивнул и откинулся на спинку дивана, глядя перед собой.
 
— Сколько раз ты перечитала всё это? — он головой кивнул в сторону валяющихся газет и журналов.
 
— Пять? Десят? Я не знаю, Малфой, я сбилась со счёта.
 
— Надо было сразу сжечь их все. Это бред для тех, у кого мозгов меньше, чем у флоббер-червя.
 
Она подняла голову и посмотрела на него с удивлением, а потом горько усмехнулась:
 
— Это не бред.
 
— Грейнджер, какого хрена? Это чушь! Эти идиоты ничего о тебе не знают, они пишут все эти омерзительные вещи, потому что им скучно, потому что им хочется кого-то обсуждать, потому что их собственная жизнь настолько серая, что они лезут в чужую. — Он повернулся к ней. — Но это не делает их правду — правдой.
 
Гермиона молчала, сжимая стакан в руках.
 
— Они называют тебя «сухой» и «чёрствой», — продолжил он, и его голос стал мягче. — Я, конечно, не претендую на звание человека, который хорошо тебя знает. Но, в конце концов, мы работаем вместе, я вижу тебя в эфире. Я вижу, как ты переживаешь за каждую историю, как твои глаза загораются, когда ты споришь, как ты волнуешься, когда говоришь о том, что тебе важно. Ты — одна из самых живых и страстных женщин, которых я встречал.
 

Она подняла на него глаза — красные, опухшие, полные слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать.
 
— Ты просто это говоришь, чтобы я почувствовала себя лучше, — прошептала она, —  Хотя и неясно, зачем тебе всё это. Ты такой странный, Малфой.
 
— Я говорю это, потому что это правда. И потому что меня бесит, когда люди, которые тебя не знают, позволяют себе судить о тебе.
 
Она всхлипнула и отвернулась, пытаясь спрятать лицо.
 
— Грейнджер, — он наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом. — Посмотри на меня.
 
Она нехотя повернулась. Его серые глаза были серьёзными.
 
— С тобой всё в порядке, — его голос звучал низко и удивительно мягко. — Ты — самая восхитительная женщина, которую я когда-либо знал. И если рядом с тобой сейчас нет мужчины — это не потому, что с тобой что-то не так. Это потому, что никто из них до тебя не дотягивает. Поняла?
 
Гермиона смотрела на него, и её губы дрожали. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.
 
— Ну вот, — он усмехнулся уголками губ. — Ты снова плачешь. Я что, плохо постарался?
 
Она невольно фыркнула сквозь слёзы и ударила его по плечу. А потом улыбнулась.
 
— Правильно, лучше улыбайся, — Он протянул руку и аккуратно стёр большим пальцем скатившуюся слезу.
 
Гермиона подняла глаза на Малфоя и не узнавала в нём того мерзавца. Он пришёл к ней с этой нелепо дорогой бутылкой выдержанного огденского и говорит все эти милые вещи.
 
— Всё-таки со мной что со мной не так, — сказала она вдруг тихо, глядя в стакан. — Я всё время пытаюсь всё контролировать. Раскладывать по полочкам. Я боюсь ошибиться, боюсь довериться, боюсь, что если я позволю себе чувствовать — я потеряю контроль.
 
Драко молчал, слушая.
 
— А сегодня, когда я прочитала эти статьи… я подумала: а вдруг они правы? Вдруг я действительно сухая и бесчувственная? Вдруг я просто не способна на то, что чувствуют другие?
 
— Грейнджер, — перебил он мягко. — Ты способна. Ты просто не встретила ещё своего человека.
 
Она подняла на него взгляд, и в её глазах блестели слёзы.
 
— Малфой?
 
— М?
 
— Спасибо, что пришёл.
 
Он ничего не ответил, но его рука легла на спинку дивана — почти рядом с её плечом.
 
Они сидели в тишине, и это молчание было уютным, не гнетущим. За окном шумел вечерний Лондон, а в маленькой гостиной пахло виски и чем-то новым — тем, что начало зарождаться между ними.
 
— Знаешь, — сказала она вдруг тихо, не поднимая глаз, — я тут думала… о том, что рассказала в эфире. О том поцелуе.
 
Драко напрягся, но постарался, чтобы это не отразилось на лице.
 
— И что же?
 
— Кажется, я поняла, почему я всю жизнь так себя вела, — её голос дрогнул. — Наверное, это прозвучит глупо, но… тот случай оставил какой-то отпечаток.  Я, конечно, не влюбилась в того парня, я даже не знала его. Но сам факт — это был такой волшебный момент, как сцена из какой-нибудь девчачьей сказки. Таинственный незнакомец, укравший первый поцелуй главной героини. А потом он просто исчез — ну, кто так делает? — это заложило во мне какое-то зерно неуверенности.
 
Она замолчала, собираясь с мыслями.
 
— Думаю, что с тех пор я на подсознательном уровне боялась броситься в омут с головой. Я искала безопасные варианты. Все мои бывшие — я ни к кому из них ничего не чувствовала. Ни бабочек, ни трепета. Я просто пыталась разложить чувства по полочкам, мыслить рационально, чтобы построить «прочный союз». А в итоге… — она горько усмехнулась, — я одна. Все мои друзья счастливы: кто-то строит семью, кто-то помолвлен, кто-то влюблён до одурения.  А я одна барахтаюсь в этом болоте.
 
Она подняла на него глаза — красные, уставшие, но в них плескалась отчаянная честность.
 
Драко слушал её, и с каждой фразой чувствовал, как внутри затягивается тугой узел.
 
— Чёрт возьми, Грейнджер. Ты не должна так думать. Тот случай на балу, он не должен был так сильно повлиять на твою личную жизнь — это немыслимо. Думаю, если бы тот парень знал, что спустя десять лет ты будешь плакать из-за него, он бы никогда к тебе не подошёл.
 
— Что ты имеешь в виду? — Гермиона нахмурилась.
 

— Ты говоришь «он меня оставил» как будто он специально тебя поцеловал и оставил ради потехи, чтобы ты мучилась догадками, кто это, зачем и почему. Думаю, что всё было совсем не так.
 
— Просвети меня, Малфой. Что-то я не очень понимаю.
 
— Что, если у него была серьёзная причина скрыть от тебя свою личность? Ты не думала об этом? — Гермиона медленно покачала головой,  а Драко, закатив глаза, продолжил, — Скажем так, в отличие от тех идиотов, которые имели наглость приглашать тебя на свидания, тот парень прекрасно осознавал, что он тебе не ровня, что он и мизинца твоего не стоит, Грейнджер. Думаю, он был влюблён, но понимал, что у него нет ни единого шанса завладеть твоим сердцем. Он хотел только одного — поцеловать девушку, которая ему нравится. Он не думал, что это станет для тебя болезненным воспоминанием. Что ты будешь возвращаться к этому снова и снова, сомневаясь в себе.
 
— Если это так, тогда он чёртов трус, —  в сердцах бросила Гермиона.
 
— В точку, Грейнджер. Он жалкий трус, глупый влюбленный мальчишка, а ты прекрати себя недооценивать.  
 
Она слабо улыбнулась и вдруг, подавшись вперёд, уткнулась лицом в его плечо. Он замер на секунду — а потом медленно, осторожно обнял её за спину, притягивая ближе.
 
— Всё равно, это всё так ужасно. Я чувствую себя совершенно разбитой и до ужаса одинокой.
 
Драко чувствовал, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, и гладил её по спине.
 
Она всхлипнула в очередной раз, и он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.
 
— Знаешь, Грейнджер… Я прожил достаточно лет, чтобы научиться отличать свободу от одиночества. Ты не одинокая. Одинокие — это те, кто мечутся, хватаются и держатся за кого попало, заполняя тишину чужими голосами. А ты — нет. Слава Мерлину за твою разборчивость. Ты просто знаешь, чего хочешь. И у тебя хватило смелости не предавать себя.
 
Он замолкает, проводит большим пальцем по её скуле — едва касаясь.
 
— И хорошо, что ты скорее будешь одна, чем с тем, кто не способен оценить, какое сокровище ему досталось.
 
Он усмехается уголками губ — грустно и светло.
 
— Я помню, как ты смеялась над прорицаниями в школе, но послушай меня, я знаю, у тебя всё будет замечательно. — Голос его становится тише, но твёрже. — Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться. Который не скажет: «Гермиона, будь помягче», «Гермиона, улыбнись», «Гермиона, вылези из своих книг». Он примет тебя целиком. Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин. Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»
 
Она подняла голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Её глаза — заплаканные, блестящие — смотрели на него с такой смесью благодарности, растерянности и чего-то ещё, что у него перехватило дыхание.
 
— Ты будешь счастлива, Грейнджер. Я обещаю тебе. Ты просто должна перестать бояться, что счастье — не для тебя. Оно для тебя. Оно уже идёт к тебе. Может быть… уже стоит на пороге.
 
Последние слова он произносит едва слышно, и тишина в гостиной становится почти осязаемой, заглушая даже шум вечернего Лондона за окном. Гермиона чувствует, как бешено бьется сердце, перехватывая дыхание. Миллион рациональных мыслей пытаются удержать её, но она внезапно отмахивается от них: будь что будет, черт возьми. Она вглядывается в его глаза, чувствуя, как невидимая стена между ними рушится с оглушительным треском, и делает шаг к своей свободе.
 
— Малфой… — прошептала она, и её рука легла ему на щёку.
 
Он замер, чувствуя тепло её ладони на своей коже, и понял, что пропал.
 
Она еще подалась вперед — медленно, неуверенно, словно боясь, что он исчезнет, как тот незнакомец в маске много лет назад. Её губы коснулись его — робко, пробуя на вкус.
 
А потом она поцеловала его по-настоящему.
 
Это не был нежный, трепетный поцелуй. Он был отчаянным, жадным, полным всей той боли, которую она носила в себе годы. Она целовала его так, будто он был единственным якорем в штормящем море, будто боялась, что он исчезнет, как мираж.
 

Драко ответил — сначала осторожно, а потом, когда она приоткрыла губы, углубляя поцелуй, он потерял контроль. Его руки скользнули ей на талию, притягивая ближе, и он целовал её с такой страстью, что у неё перехватило дыхание.
 
Она всхлипнула ему в губы — и вдруг, сама не понимая, что делает, перекинула ногу и оказалась у него на коленях, лицом к лицу, прижимаясь к нему всем телом.
 
Драко замер на мгновение, чувствуя, как её пальцы зарываются в его волосы, как её дыхание сбивается, как она дрожит в его руках. Ещё немного — и он бы потерял голову окончательно, позволив этому зайти слишком далеко.
 
Но он остановился. Мягко, но настойчиво он взял её за плечи и чуть отстранил.
 
— Грейнджер, — выдохнул он, и его голос был хриплым. — Подожди.
 
Она смотрела на него затуманенным взглядом, не понимая, почему он остановился. Её щёки горели, губы были припухшими от поцелуев, и она выглядела такой растерянной и красивой, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не передумать.
 
— Почему? Что-то не так?
 
— Ты пьяна, — сказал он мягко. — И ты сейчас не в том состоянии.
 
— Я в порядке, — запротестовала она, пытаясь придвинуться ближе, хотя ближе уже было некуда.
 
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах была нежность, смешанная с твёрдостью. — Ты не в порядке. Ты расстроена, ты выпила, и ты сейчас не совсем понимаешь, что делаешь.
 
— Я понимаю, — возразила она, но голос предательски дрогнул.
 
— Грейнджер, — он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Послушай меня. Этот поцелуй… он был прекрасен. Он был всем, о чём я мог мечтать.
 
— Тогда почему ты остановился?
 
Драко  коснулся лбом её лба, закрыв глаза.
 
— Я так не могу. Я не хочу, чтобы это выглядело как пьяный утешительный секс. И я не хочу, чтобы завтра ты жалела и мучилась утром от стыда и похмелья одновременно.
 
Она смотрела на него, и в её глазах медленно проступало понимание — смешанное с разочарованием и благодарностью.
 
— Что ж, я всё равно буду мучиться от стыда утром. Я не должна была набрасываться на тебя, прости.
 
— Ты не так меня поняла, Грейнджер. Для меня это не просто поцелуй под виски, — сказал он тихо.
 
Гермиона недоуменно моргнула. Голова кружилась.
 
— Тебе нужно выспаться, — сказал он мягко, помогая ей пересесть с его колен на диван, — Протрезветь. А завтра — осмыслить всё, что сегодня произошло. Наш разговор. Этот поцелуй. А потом мы поговорим.
 
Он задержал взгляд на её губах еще на секунду, а затем встал.
 
— Ложись спать, не засиживайся и даже не думай снова читать эту чепуху, — он глазами указал на всё еще разбросанные журналу и газеты, — Хотя, знаешь, я лучше заберу их с собой.
 
Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах читалась буря эмоций.
 
— Пожалуй, ты прав…
 
— Спи, Грейнджер, — он коснулся её щеки кончиками пальцев, задержался на мгновение — и убрал руку.
 
Он развернулся и направился к двери, на ходу подбирая с пола эти грязные статьи.
 
— Малфой! — окликнула она, когда он уже взялся за ручку.
 
Он обернулся.
 
— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что пришёл. И за всё остальное, — ее щеки покрылись румянцем.
 
Он улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую она видела всего пару раз.
 
— Всегда пожалуйста, Грейнджер.
 
Дверь закрылась, и Гермиона осталась одна в тишине своей квартиры. Она коснулась пальцами губ, всё ещё хранящих след его поцелуя, и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — то, чего она не чувствовала очень давно.
 
***
 
Утро встретило Гермиону тупой болью в висках и сухостью во рту. Она с трудом разлепила глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера.
 
Вино. Статьи. Слёзы.
 
Стук в дверь.
 
Малфой.
 
Она резко села в кровати, и голова закружилась. Воспоминания нахлынули волной — его голос, его руки, его губы. Она сидела у него на коленях. Она целовала его. Она сама к нему полезла.
 
— О, Мерлин, — простонала она и закрыла лицо руками.
 
А потом он остановил её. Сказал, что она пьяна. Сказал, что не хочет, чтобы это было «утешительной акцией». Сказал, что для него это не просто пьяный поцелуй.
 

Она отняла руки от лица и уставилась в стену.
 
Он меня поцеловал. И остановился. Потому что я была пьяна.
 
Это было одновременно самым благородным и самым унизительным, что с ней случалось.
 
А еще его слова. Сколько замечательных слов он ей сказал. Несмотря на немалое количество выпитого алкоголя, она помнила каждое.
 
Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться.
 
Он примет тебя целиком.
 
Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин.
 
Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»
 
Слёзы снова навернулись на карие глаза, но в их блеске больше не было ни едкой злости, ни горечи вчерашнего дня. Теперь в них теплилось нечто иное — робкая, почти пугающая надежда. Гермиона всей душой, до боли в ребрах, хотела поверить в каждое его слово.
 
Она потёрла виски и в этот момент в окно постучали.
 
Гермиона подняла голову и увидела на подоконнике белоснежную сову — красивую, пушистую, с яркими янтарными глазами. Сова держала в лапах небольшой свёрток.
 
Гермиона накинула халат и, пошатываясь, подошла к окну, впуская птицу.
 
Сова деловито устроилась на спинке стула и протянула лапу с привязанным свёртком.
 
Гермиона развязала узел дрожащими пальцами. Внутри оказался небольшой флакончик с зелёной жидкостью — явно зелье — и сложенный листок пергамента.
 
Она развернула записку.
 
«Грейнджер,
 
Думаю, тебе это понадобится. Новая разработка, моя личная, ещё не вышла на рынок, но прошла все тесты. Это улучшенная формула антипохмельного зелья. Представляешь, она действует в два раза быстрее стандартного зелья и на вкус намного приятнее. Выпей — тебе сразу полегчает, и к вечеру будешь в форме. Сегодня мы внепланово должны выйти в эфир.
И я хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо.
 
Д.М.»
 
Гермиона перечитала записку три раза. Её сердце колотилось где-то в горле.
 
Он прислал ей зелье. С запиской, в которой не было ни капли язвительности, никаких упрёков по поводу её вчерашнего неуместного поведения.
 
Гермиона поднесла записку к свету, рассматривая аккуратный, чёткий почерк. Ровные строчки, острые буквы с лёгким наклоном — уверенные, твёрдые, аристократичные.
 
Где-то я уже видела этот почерк. И эта завитушка на букве «Г» кажется очень знакомой.
 
Мысль мелькнула и исчезла, но оставила после себя смутное беспокойство.
 
Она медленно выдохнула, будто пытаясь стряхнуть наваждение, и, пожав плечами, откупорила флакон.
 
Зелье оказалось на удивление приятным — прохладным и с мятным послевкусием. Почти сразу головная боль начала отступать, мысли прояснились, и туман в голове рассеялся.
 
Она поставила пустой флакон на стол и снова посмотрела на записку.
 
Где я видела этот почерк?
 
С Малфоем они никогда не были близки настолько, чтобы обмениваться письмами или хотя бы записками. В Хогвартсе ей и в голову не пришло бы запоминать, как он выводит буквы на пергаменте. Да, во время разбирательств над Пожирателями Смерти некоторые показания обвиняемые писали от руки, но у неё не было — и не могло быть — доступа к делу Малфоя.
 
И всё же это чувство не исчезало.
 
Оно было слишком настойчивым, чтобы от него просто отмахнуться.
 
После душа Гермиона сварила себе крепкий кофе — почти чёрный, с горьким, бодрящим запахом. Сделала глоток и тут же поморщилась: слишком горячо. Чашка обожгла пальцы, но она почти не заметила.
 
Её внимание снова и снова возвращалось к записке. Она взяла её в руки, перечитала, провела взглядом по строчкам ещё раз. Потом ещё.
 
Нет, ей не показалось.
 
Она точно уже видела эти буквы раньше. Этот уверенный росчерк, эти безукоризненно ровные линии строк — и особенно эту «Г», слишком изящную, слишком характерную, чтобы её забыть. Такой почерк не терялся в памяти. А Гермиона никогда не упускала деталей.
 
И вдруг её осенило.
 
Сердце пропустило удар.
 
Это, конечно, безумие, но вдруг…
 
Она сорвалась с места, едва не споткнувшись о край ковра, и влетела в свой кабинет.

Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а пальцы дрожали так сильно, что, когда она потянулась к верхнему ящику письменного стола, на миг ей показалось — она просто не сможет его открыть.
 
Но смогла.
 
Там, на самом верху, поверх других бумаг и старых пергаментов, лежала книга.

Та самая. Старая, тяжёлая, с чуть потёртым корешком — «Теория трансфигурации» Эмелин Вэнс. Подарок, полученный когда-то на Рождество от человека без имени. От анонима, оставившего ей не просто книгу, а след своего присутствия — в заметках на полях, в коротких комментариях, в этих неожиданных репликах, умных, язвительных, точных.

Гермиона выхватила книгу из ящика, прижала к груди на краткое мгновение, а затем судорожно раскрыла наугад.

Те же строгие линии. Те же острые, изящные буквы. Тот же лёгкий наклон, в котором было что-то сдержанное, гордое, почти высокомерное. И эта завитушка на «Г» — тонкая, изысканная, слишком характерная, чтобы быть случайностью.

У Гермионы перехватило дыхание.

— О, Мерлин, — выдохнула Гермиона, и собственный голос показался ей чужим. — Нет… не может быть…

Она медленно опустилась на пол, словно тело больше не желало её держать. Книга и записка всё ещё были зажаты в её руках, как улики, как признание, как внезапно обнажившаяся правда, от которой уже невозможно было отвернуться.

Гермиона смотрела в одну точку, но ничего не видела.

Мысль вспыхнула в сознании резко, ослепительно, как молния, и на миг Гермионе показалось, что она просто перестала дышать.

Всё сходилось.

Она не знала, кто тогда оставил ей книгу. Не знала, кто скрывался за маской на том балу. Но сомнений не оставалось: это был один и тот же человек.

И этим человеком оказался Драко, чёрт его подери, Малфой.
Она сидела на полу, оглушённая собственным открытием, и чувствовала, как внутри медленно переворачивается весь её выстроенный, понятный мир.

Все те колкости и вызывающее поведение Малфоя, которые она раньше списывала на его скверный характер, вдруг выстроились в безупречную линию. Она вспомнила вечеринку у Тео и Луны — его прямой отказ от дружбы и загадочные «другие планы», которые она тогда предпочла интерпретировать как угрозу, лишь бы не признавать очевидного.  А вчерашние слова Драко о том, что для него значил их поцелуй, стали последней вспышкой, осветившей всё вокруг. Пазл сложился, и в этом новом свете его поведение перестало быть загадкой. Стало очевидным: он никогда не играл в игры, не провоцировал её ради забавы. Драко все это время просто шаг за шагом приближался к ней, терпеливо разрушая стены, которые сам и возвёл между ними.

Удивительно, но эта мысль не оттолкнула её. Не вызвала ужаса, не заставила всё внутри похолодеть.

Наоборот.

По телу разлилось странное, тёплое волнение, от которого сердце забилось чаще. Будто что-то, так долго мучившее её своей недосказанностью, наконец обрело форму.

Если быть честной — хотя бы сейчас, наедине с собой, — Драко Малфой занимал её мысли уже некоторое время. С самого момента, как вернулся в Британию. С того самого дня, как снова появился в её жизни не тенью школьного прошлого, а другим человеком — сдержанным, колким, непредсказуемым. Слишком внимательным. Слишком интересным.

Слишком…

Гермиона резко оборвала эту мысль, прежде чем та успела оформиться до конца.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах и это внезапное, почти девичье смятение.

Спокойно, Гермиона Не сейчас.

Впереди эфир. Она проведёт его, как всегда — собранно, с ясной головой и ровным голосом.

А потом она поговорит с ним.

И от одной этой мысли по коже пробежала дрожь. Не тяжёлая, не тревожная — предвкушающая.

Внутри всё было натянуто, как струна. Но не от паники. От ожидания. От острого, почти сладкого чувства, что вечером между ними наконец прозвучит нечто важное. Нечто, после чего уже вряд ли получится притворяться, будто ничего не изменилось.

Гермиона открыла глаза и уставилась в пространство, чувствуя, как на губах сама собой появляется едва заметная, растерянная улыбка.

Что ж.

Вечер обещал быть по-настоящему волнующим