Наша гениальная @ipotekaBBroker снова сотворила иишное чудо 🔥😏
Зацените красавчиков

А я всё насиловала, насиловала иишку, но она мне выдала такого Драко из первой сцены в 3 главе ))
Стоит мучается дурачок

Глава 4. Ситуация загадочная
С воскресных посиделок в доме Ноттов прошло несколько дней — и они пролетели незаметно. Гермиона писала статью для «Магического вестника права» о новом законопроекте о защите прав оборотней, встречалась с друзьями, разбирала почту, пыталась наконец добраться до книг, которые купила ещё месяц назад. Обычная жизнь, обычные дни.
 
Но она постоянно ловила себя на мысли, что считает дни до пятницы.
 
Сегодня была пятница. Вечером — эфир с Малфоем.
 
Гермиона проснулась за час до будильника. За окном было серо — тяжёлые низкие облака не пропускали солнце, и спальня казалась погружённой в сумерки. Она перевернулась на бок и уставилась на экран телефона. Без пятнадцати шесть. Она пыталась заснуть и поспать еще хотя бы минут двадцать, но не смогла — она просто лежала и думала.
 
О нём.
 
Это начинало раздражать.
 
Гермиона села в кровати, взъерошила волосы рукой и тяжело вздохнула. Вот уже который день подряд она ловила себя на том, что прокручивает в голове воскресный вечер снова и снова, как заевшую пластинку. Гостиная Ноттов, мягкий свет камина, его голос, низкий и чуть хрипловатый, когда он сказал: «Я чувствую, что рядом со мной сидит человек, который стоит десятерых».
 
Она тогда подумала, что ослышалась.
 
Драко Малфой не делал комплиментов. Драко Малфой язвил, насмехался, провоцировал. Драко Малфой был тем самым мерзавцем, который на первом же эфире растоптал её теории о дружбе, а на втором — вскрыл старые раны, говоря о Роне.
 
Но в воскресенье он вёл себя иначе.
 
Он был тише. Спокойнее. Он смотрел на неё не так, как в студии — не с хищным прищуром охотника, готового наброситься при первой возможности, а с чем-то... другим. Более глубоким. Более тёплым.
 
И эта фраза про «десятерых»…
 
Гермиона откинулась на подушку и прикрыла глаза.
 
«Это чертовски раздражает. И чертовски заводит».
 
Она почувствовала, как щёки начинают гореть, зачем, Мерлина ради, он так сказал?
 
Хватит, Гермиона, прекрати об этом думать. Это Малфой, он просто так играет, пытается спровоцировать тебя на…не знаю…на какие-нибудь эмоции.
 
Гермиона застонала и накрыла лицо подушкой.
 
Она не хотела признавать этого. Не хотела давать себе разрешение даже мысленно произнести то, что уже несколько дней бродило где-то на периферии сознания, пугая своей откровенностью.
 
Драко Малфой был чертовски хорош собой.
 
Она замечала это и раньше — в школе, на суде, на случайных встречах в Министерстве. Но тогда это было абстрактным наблюдением, вроде «да, он красивый, но он же Малфой». Теперь же, когда он сидел напротив неё в эфире, когда она видела, как его серые глаза темнеют в моменты спора, как он проводит рукой по волосам, когда задумывается, как его губы изгибаются в той самой ленивой, опасной улыбке…
 
Теперь это стало проблемой.
 
Потому что это не просто наблюдение. Это то, от чего у неё перехватывало дыхание, когда он наклонялся слишком близко к микрофону. Это то, от чего её пальцы начинали дрожать, когда он случайно касался её руки, передавая сценарий.
 
И этот его новый стиль общения — галантный, с лёгкой хрипотцой и намёками, которые она не знала, как интерпретировать…
 
Он пугал её. И волновал.
 
Потому что, когда он так смотрел на неё — с этим странным, почти нежным прищуром, — возможно, хотелось верить, что это не игра. Что за этим стоит что-то настоящее.
 
Но она боялась.
 
Боялась, что он просто развлекается. Что для него это очередная игра, очередной способ самоутвердиться за её счёт. Что она для него — удобная мишень, на которой можно оттачивать своё обаяние, пока ему скучно.
 
И больше всего она боялась, что уже попала в эту ловушку.
 
Гермиона села, решительно отбросив одеяло.
 
Хватит. Я больше не буду об этом думать.
 
Она направилась в ванную, стараясь не думать о том, что в глубине души ей уже не терпелось снова оказаться с ним в одной студии.
 
***
 
Гермиона пришла за сорок минут до эфира. Она сидела в своём кресле, перечитывая сценарий, хотя слова расплывались перед глазами. Мысли снова вернулись к воскресному вечеру, к калитке дома Ноттов, к его словам: «У меня совсем другие планы».
 

Какие к дракклу планы?
 
Она тряхнула головой, прогоняя воспоминания.
— Рановато ты сегодня, Грейнджер.
 
Она подняла голову. Драко стоял в дверях с двумя стаканами кофе в руках — в тёмно-синем пиджаке поверх белой рубашки, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, с лёгкой улыбкой.
 
— Решила прийти пораньше, чтобы настроиться на очередной убойный эфир, — она приняла стакан. — Кофе?
 
Драко кивнул и опустился в кресло напротив. Гермиона усмехнулась и сделала глоток.
 
— Значит, всё-таки решил, что мы можем подружиться?
 
Малфой нахмурился.
 
— Прошу прощения?
 
— Помнишь, ты спросил, когда мы стояли у калитки Ноттов: «Чего ты ждёшь от меня в качестве друга? Что я буду носить тебе кофе?»— она усмехнулась, — А теперь носишь. — довольная своей подколкой, девушка отпила немного капучино и глянула с прищуром на Малфоя.
 
Он замер на секунду, затем хмыкнул и покачал головой.
 
— Грейнджер, не усложняй. Это просто кофе. Жест доброй воли. От своих слов о невозможности дружбы между нами я не отказываюсь.
 
— Угу, — протянула она, скептически приподняв бровь. — Очень убедительно. О, у меня, кстати, закончился стиральный порошок, может составишь мне компанию в хозяйственный магазин? Как друг, само собой.
 
— Даже не мечтай, — Малфой закатил глаза и уставился в сценарий. Уголки его губ дёрнулись в почти неуловимой улыбке.
 
Какое-то время они сидели в молчании — странном, почти уютном, если не считать напряжения, которое всегда возникало между ними, стоило им оказаться в одном помещении.
 
Красная лампа вспыхнула ровно в семь вечера.
 
— Добрый вечер, магическая Британия! — голос Гермионы зазвучал привычно тепло и уверенно. — С вами «Голая правда», и мы начинаем наш сегодняшний эфир. Тема, которую мы вынесли на обсуждение, стара как мир, но от этого не менее болезненна: школьная любовь — всегда провал или может привести к чему-то серьёзному?
 
— Отличная тема, — протянул Драко, с лёгкой улыбкой приближаясь к микрофону. — И я, пожалуй, начну с того, что шокирую нашу дорогую Грейнджер. Я не уверен, что школьная любовь — это всегда глупость. Иногда она оказывается тем самым зерном, из которого потом прорастает нечто более серьёзное.
 
Гермиона поперхнулась воздухом и резко повернулась к нему.
 
— Прости, что? Ты — Драко Малфой, король цинизма, будешь защищать подростковую романтику?
 
— А что такого? — он пожал плечами с наигранной невинностью. — Первая любовь — это чистейшее чувство, которое не отравлено корыстью, статусом или расчётом. Ты влюбляешься не в кошелёк или родословную, а в человека. В его улыбку, в его смех, в то, как он закатывает глаза или мило морщит носик.
 
— Ты серьёзно? — Гермиона даже отодвинула микрофон, чтобы посмотреть на него в упор. — Малфой, ты ли это? Ты, который проповедовал, что мужчина понимает за пять минут, твой человек или нет?
 
— Одно другому не мешает, Грейнджер, — спокойно ответил он. — Ведь эти пять минут — они могут случиться именно в школе. Когда ты ещё не научился врать себе, когда твои чувства бьют через край и ты не боишься их признать... хотя бы себе.
 
— Это утопия, — фыркнула Гермиона. — Статистика — упрямая вещь. Большинство школьных романов заканчиваются ничем. Потому что в пятнадцать-семнадцать лет ты не знаешь, кто ты есть на самом деле. Ты не знаешь, чего хочешь от жизни. Ты путаешь гормоны с любовью, привычку с привязанностью.
 
— К чёрту статистику, — отмахнулся Драко. — Большинство людей слишком трусливы, чтобы бороться за свою первую любовь. Они вырастают, расходятся по разным работам, находят «более подходящие партии» и всю жизнь потом вспоминают ту или того самого, которого упустили.
 
— Ой, не рассказывай мне сказки, Малфой. Первая любовь — это всегда иллюзия. Тебе кажется, что ты нашёл «того самого», а на самом деле ты просто впервые испытал сильные эмоции и не знаешь, как с ними обращаться.
 
— Значит, по-твоему, любая школьная любовь обречена?
 
— Я не говорю «обречена», — Гермиона на мгновение задумалась, подбирая слова. — Я говорю, что чаще всего первая любовь — это просто глупая детская влюблённость. Ты влюбляешься в образ, который сама себе придумала.

А когда сталкиваешься с реальностью — разочаровываешься.
 
Драко прищурился, глядя на неё с той самой опасной искоркой в глазах.
 
— Интересно, Грейнджер... Ты сейчас о ком-то конкретном говоришь? Или это просто общая теория?
 
— Это общая теория, основанная на наблюдениях за сотнями случаев, Малфой, — отрезала она, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Не все мечтают, как ты, о романтике с первого взгляда.
 
— Я не мечтаю, Грейнджер. Я утверждаю. Первая любовь — это как отпечаток на всю жизнь. Она формирует тебя, твои вкусы, твои предпочтения. И если тебе повезло встретить своего человека в школе — ты просто обязан бороться за это. Потому что не факт, что такое сильное чувство возникнет во  второй раз.
 
— Откуда такая уверенность? — усмехнулась Гермиона.
 
Драко сделал паузу. Всего на секунду — но Гермиона успела заметить, как дрогнула его челюсть, как напряглись пальцы, сжимающие микрофон.
 
— Просто знаю, — тихо ответил он. — Давайте лучше примем звонок.
 
Первый звонок не заставил себя ждать.
 
— Добрый вечер! Меня зовут Кевин, — голос молодого волшебника звучал взволнованно. — Я слушаю вас и... понимаете, я влюблён в свою однокурсницу с четвёртого курса. Мы уже закончили Хогвартс, работаем в Министерстве, но я так и не решился ей признаться. А теперь она встречается с другим. И теперь я слушаю мистера Малфоя и понимаю, как ой я идиот…я упустил свой шанс?
 
— Кевин, — начала Гермиона мягко, — вы не идиот. Вы просто боялись. Но если она сейчас счастлива с другим — возможно, это знак, что вам стоит двигаться дальше. Школьная любовь не всегда должна длиться вечно.
 
— Она должна длиться ровно столько, сколько нужно, чтобы ты набрался смелости, — перебил Драко. — Кевин, сколько ты ещё собираешься ждать? Пока она выйдет замуж? Родит детей? Состарится? Ты же сам понимаешь, что упустил свой шанс не потому, что она встретила другого, а потому что ты так и не решился.
 
— Но я боялся испортить дружбу! — возразил Кевин. — Мы столько лет были лучшими друзьями…
 
— И? — Драко подался вперёд. — Ты предпочёл безопасную дружбу риску любви. И теперь ты слушаешь наш эфир и сожалеешь. Кевин, запомни: лучше попробовать и получить отказ, чем всю жизнь гадать «а что было бы, если бы я решился».
— А если бы она согласилась? — тихо спросил Кевин будто у самого себя.
 
— Тогда ты бы не звонил нам сейчас, — усмехнулся Драко. — Ты бы был счастлив и слушал наше шоу, чтобы посмеяться над другими неудачниками.
 
Гермиона закатила глаза.
 
— Малфой, это было грубо. Впрочем, неудивительно. Кевин, послушайте: если вы чувствуете, что не можете жить без неё, что готовы рискнуть — попробуйте. Но если она счастлива с другим, уважайте её выбор. Любовь — это ещё и умение отпускать.
 
— Не соглашусь с моей очаровательной соведущей, — ответил Драко. — Кевин, если ты её любишь, если чувствуешь, что это настоящая любовь — тогда борись за неё.
 
— Что на тебя нашло? —  одними губами спросила Грейнджер, забавно округлив глаза.
 
Малфой не ответил.
 
Следующий звонок был от девушки по имени Эмили.
 
— Здравствуйте! Я в школе встречалась с парнем два года. Мы расстались после выпуска, потому что он уехал учиться во Францию. Сейчас я помолвлена с другим, но... я до сих пор думаю о нём. Я люблю своего жениха, но иногда мне кажется, что я согласилась на меньшее. Что школьная любовь была настоящей, а сейчас — просто удобный вариант.
 
— Эмили, дорогая, — голос Гермионы стал мягче. — То, что ты помнишь свою первую любовь с теплотой, не означает, что твои нынешние чувства ненастоящие. Первая любовь всегда остаётся в сердце как идеал, как воспоминание о том времени, когда ты была юной и беззаботной. Но это не значит, что ты должна жертвовать настоящим ради призрака.
 
— А я скажу иначе, — Драко прищурился. — Эмили, ты сомневаешься. Сам факт того, что ты задаёшь этот вопрос, говорит о том, что ты не уверена в своём выборе. Если бы ты была по-настоящему счастлива со своим женихом, ты бы не вспоминала школьную любовь. Ты бы не звонила нам.
 
— Но я люблю его! — воскликнула Эмили.
 
— Любишь или привыкла? — парировал Драко.

— Твой школьный парень — это первое сильное чувство, которое ты вообще испытала. Он остался с тобой как воспоминание о чём-то искреннем, настоящем. А твой жених — это взрослый выбор, комфорт, стабильность. И ты сама не знаешь, что для тебя важнее: спокойствие или тот самый трепет, от которого перехватывало дыхание.
 
— Малфой, прекрати сбивать людей с толку! — возмутилась Гермиона. — Эмили, не слушайте его. Ваши чувства настоящие. Просто иногда мы идеализируем прошлое, потому что оно безопасно — оно уже случилось, и мы знаем, чем закончилось. А будущее пугает нас своей неопределённостью.
 
— Или она просто боится признать, что выбрала не того, — не унимался Драко.
 
— Или ты просто не умеешь принимать чужое счастье без попытки его разрушить!
 
— Я пытаюсь открыть людям глаза, Грейнджер. В этом и заключается моя работа.
 
— Твоя работа — помогать, а не разрушать!
 
— Иногда разрушение — это единственный способ построить что-то новое!
 
— О, Мерлин…— послышался тревожный голос Эмили, а дальше связь оборвалась — то ли она сама повесила трубку, то ли оператор решил не рисковать психическим здоровьем слушательницы.
 
Гермиона сняла наушники на секунду, выдохнула и вернулась в эфир.
 
— Мы продолжаем... У нас есть ещё немного времени. Давайте примем последний звонок.
 
— Здравствуйте... Меня зовут Майкл, — голос пожилого волшебника звучал спокойно и мудро. — Я слушаю ваш спор и хочу сказать: я встретил свою жену на пятом курсе Хогвартса. Мы были вместе пятьдесят три года. Её не стало прошлым летом.
 
В студии повисла мёртвая тишина.
 
— Майкл... — голос Гермионы дрогнул. — Мне очень жаль.
 
— Не нужно жалеть, мисс Грейнджер, — мягко ответил Майкл. — Я прожил счастливую жизнь. И я хочу сказать вам обоим: вы оба правы. Школьная любовь может закончиться ничем. А может стать целой жизнью. Всё зависит от того, готовы ли вы бороться. И готовы ли вы прощать.
 
Он сделал паузу.
 
— Мы ссорились, мирились, снова ссорились. Но она была моим домом. Не в том смысле, что мы жили вместе, а в том, что я всегда знал: есть человек, которому не всё равно. Сейчас её нет, а я всё ещё чувствую её присутствие. Она осталась в каждой мелочи. И знаете, я благодарен судьбе, что встретил её на школьной скамье. Молодым слушателям я хочу сказать одно: не упустите своё счастье, вне зависимости от того, когда вы его встретили — в юности или более зрелом возрасте.
 
— Спасибо, Майкл, — тихо произнесла Гермиона. — Это очень ценный совет.
 
— Благодарю вас, сэр, — добавил Драко, и в его голосе не было ни капли насмешки.

 
Красная лампа замигала, сигнализируя о том, что до конца эфира осталось пять минут.
 
— Что ж, мы подходим к концу нашего сегодняшнего выпуска... — начала Гермиона, но Драко вдруг подался вперёд, перебивая её.
 
— Грейнджер, можно предложение?
 
Она нахмурилась, но кивнула.
 
— Мы обсуждаем чужие личные жизни, даём советы, ругаемся... — он говорил медленно, с хитринкой в голосе, — а про себя молчим. Наши слушатели знают, что мы думаем о школьной любви в теории. Но им наверняка было бы интересно узнать не только наши гипотетические мысли, но и что-то из нашей личной жизни.
 
— И что ты предлагаешь? — настороженно спросила Гермиона.
 
— Новую рубрику, — улыбнулся Драко. — В конце каждого эфира мы будем задавать друг другу по одному личному вопросу. Без права на ложь. Без права на отказ от ответа.
 
— Это... — Гермиона замерла. — Это безумие. Мы не можем обсуждать личное в эфире.
 
— Почему нет? — парировал Драко. — Мы просим слушателей быть откровенными. А сами прячемся за масками ведущих. Это нечестно. Давай покажем, что мы такие же люди, со своими проблемами, страхами и неудачами в личной жизни.
 
Она смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. В его серых глазах плясали смешинки — но за ними скрывалось что-то более глубокое, серьёзное.
— Хорошо, — выдохнула она, удивив даже себя. — По одному вопросу. Но если ты спросишь что-то неприличное, я прокляну тебя в прямом эфире.
 
— Договорились, — усмехнулся Драко.
 

Он повернулся к микрофону, и в его голосе появилась та самая интимная хрипотца, от которой у тысяч слушательниц по всей Британии, наверняка,  перехватило дыхание.
 
Чёртов Малфой и его чёртов сексуальный голос
 
— Итак, дорогие слушатели, первый выпуск новой рубрики. Я задаю вопрос мисс Грейнджер. Вопрос очень простой…
 
Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.
 
— Грейнджер, какой подарок за всю твою жизнь запомнился тебе больше всего?
 
Она моргнула, не ожидая такого вопроса. В голове пронеслись десятки вариантов — разные безделушки, украшения, сувениры... Но память услужливо подкинула совсем другой предмет.
 
Старая книга. Редкое издание. Пометки на полях — аккуратные, тщательно выверенные, где-то серьёзные, а где-то с долей изрядного сарказма.
 
— Третий курс, — медленно произнесла она, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Кто-то анонимно прислал мне «Теорию трансфигурации» Эмелин Вэнс. Это было редкое издание, его невозможно было купить в обычном магазине, более того, тираж был очень маленьким.  
 
Она сделала паузу, и на её губах появилась едва заметная улыбка.
 
— Но дело было не просто в книге. Все знали, что я книжный червь, да. Но этот человек не просто подарил мне редкую книгу — он знал, чем я увлекаюсь. Он знал, что меня интересуют сложные разделы трансфигурации, которые не проходят в программе. И он оставил свои пометки на полях — целые рассуждения, комментарии, даже шутки. Некоторые из них были настолько едкими и остроумными, что я перечитывала их снова и снова. Я тогда ещё подумала: кто бы это ни был, он меня понимает. По-настоящему. Это был не просто подарок. Это был... разговор. Словно кто-то протянул мне руку и сказал: «Я вижу тебя. Ты не одна в своей любви к знаниям».
 
Она перевела дыхание.
 
— Это был очень продуманный и очень личный подарок.
 
— Это было анонимно? — переспросил Драко, и в его голосе послышалось странное напряжение.
 
— Да. Я так и не узнала, кто это был, — она пожала плечами. — Но я храню эту книгу до сих пор.
 
Драко молчал. Всего секунду. Но Гермиона успела заметить, как в уголках его губ мелькнула какая-то тень — не улыбка, а лишь намёк на неё, лёгкое движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы он позволил себе расслабиться. И как он опустил глаза, будто пряча что-то.
 
— Спасибо за честность, — тихо сказал он.
 
— Теперь моя очередь, — голос Гермионы зазвенел от азарта. Она повернулась к нему, прищурившись. — Малфой, у тебя репутация самого завидного холостяка Европы. Ты меняешь женщин как перчатки, пресса пишет о твоих романах каждый месяц…
 
— К вопросу, Грейнджер, — усмехнулся он.
 
— Я подхожу к вопросу, — она выдержала паузу. — Скажи честно: ты хоть раз был по-настоящему влюблён? Так, чтобы мир вокруг переставал существовать. Чтобы ты был готов на всё.
 
Драко замер.
 
В студии повисла тишина — тягучая, плотная, как патока. Даже гул магических частот, казалось, стих. Он смотрел на неё, и в его серых глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание.
 
— Да, — сказал он наконец. Голос его звучал низко и хрипло. — Был.
 
— И? — она подалась вперёд. — Кто она?
 
— Я сказал: один вопрос, — улыбнулся Драко, и эта улыбка была странно мягкой. — На сегодня хватит. Пусть слушатели гадают.
 
Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он уже повернулся к микрофону.
 
— С вами были Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Это была «Голая правда». Доброй ночи, Британия.
 
Красная лампа погасла.
 
Гермиона сорвала наушники и уставилась на него в упор.
 
— Ты не закончил.
 
— Я закончил ровно настолько, насколько посчитал нужным, — он встал, поправляя пиджак.
 
— Это нечестно! Ты задал мне вопрос, я ответила. А ты отделался одним «да»!
 
— Правила рубрики: каждый задаёт один вопрос. Я задал. Ты ответила. Ты задала. Я ответил. — он развёл руками. — Всё честно.
 
— Ты... — она задохнулась от возмущения. — Невыносимый человек!
 
— Слышал уже, — он уже направлялся к выходу, когда у самой двери его остановил голос Гермионы.
 

— Что на тебя сегодня нашло? — Грейнджер аккуратно заправила выбившуюся прядь волос за ухо и, наконец, подняла взгляд на своего соведущего. — Решил поиграть в романтика? С чего вдруг?
 
Он обернулся — медленно, словно давая себе время подобрать слова. Взгляд серых глаз был спокоен, без обычного вызова.
 
— Грейнджер, ты меня совсем не знаешь, если думаешь, что я говорю это просто так, для красного словца или чтобы произвести на слушателей какое-то особое впечатление. Я сказал это, потому что так думаю.
 
Она моргнула, не находя ответа. Он не улыбался, не насмехался — он просто смотрел на неё, и от этого становилось не по себе.
 
— И что, — она нервно усмехнулась, — хочешь сказать, что школьная любовь может вырасти во что-то серьёзное? Типа…навсегда?
 
Он задержал на ней взгляд. На секунду — всего на секунду — в его лице мелькнуло что-то настоящее. Усталое. Почти беззащитное.
 
— Я на это очень надеюсь, — тихо сказал он.
 
Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов.
Он не стал ждать. Просто развернулся и шагнул к выходу.
 
— Приятного вечера, Грейнджер, — бросил он уже на выходе.
 
Дверь мягко закрылась.
 
Гермиона осталась стоять посреди опустевшей студии, глядя на тёмное дерево двери, за которой он только что скрылся. В студии было тихо — только гул вентиляции и собственное дыхание, которое она только сейчас заметила.
 
Она медленно выдохнула и опустилась на край стола.
 
— Что это было? — прошептала она в пустоту.
 
«Я на это очень надеюсь».
 
Гермиона провела рукой по лицу, пытаясь успокоить путаницу мыслей.
О ком он говорил? О ком он вообще мог говорить?
 
Она перебрала всё, что знала о нём после войны. А знала она, как ни странно, достаточно много — потому что о нём писали. Много. Он был медийной фигурой, одной из тех, кто приковывал внимание читателей «Ежедневного пророка» и «Ведьминского досуга» и прочей бульварной прессы. Журналисты обожали его. Папарацци охотились за ним. Его имя мелькало в светских хрониках с завидной регулярностью.
 
И рядом с ним всегда были женщины.
 
Блондинки, брюнетки, рыжие. Актрисы, певицы, наследницы древних родов. Француженки, итальянки, немки, даже была одна бразильская ведьма, с которой его сняли на яхте где-то у берегов Испании. Ни одна не задерживалась надолго, в лучшем случае - на пару недель. У него была репутация — и она была громкой. Ловелас. Завидный холостяк. Мужчина, который не привязывается.
 
Гермиона всегда читала эти статьи с лёгкой брезгливостью. Ей казалось, что это просто подтверждение того, кем он был всегда: избалованный, самовлюблённый аристократ, который берёт от жизни всё и ничего не даёт взамен.
 
Но сейчас, прокручивая в голове его последнюю фразу — горькую, почти беззащитную, — она вдруг усомнилась в этом.
 
Что, если за всеми этими бесконечными романами скрывалось не легкомыслие, не похоть и не тщеславие, а что-то другое? Что, если это была попытка? Отчаянная, бесконечная попытка заполнить пустоту, забыть кого-то, найти кого-то, кто сможет стереть прошлое?
 
Гермиона замерла от этой мысли. Она была слишком смелой. Слишком интимной. Она не имела права так думать о нём, о человеке, которого она, по сути, не знала.
 
Но она уже не могла остановиться.
 
Малфой ведь прав. Она действительно его не знает.
 
Каждый эфир, каждый разговор за пределами студии открывал в нём что-то новое — то, чего она раньше не замечала или не хотела замечать. Он оставался тем же невыносимым снобом, с той же аристократической надменностью и ядовитым языком, который мог разрезать любую иллюзию в пух и прах одной фразой. Но иногда — в паузах, в случайных взглядах, в том, как его голос менялся, когда он говорил о чём-то важном, — она видела кого-то другого.
 
Кого-то ранимого. Кого-то, кто нёс в себе тайну, тяжёлую, как старая рана, которую он никому не показывал.
 
И это пугало её больше всего.
 
Потому что Гермиона Грейнджер, которая всю жизнь раскладывала всё по полочкам, находила ответы в книгах и не успокаивалась, пока не добиралась до истины, — она вдруг поняла, что в нём есть слои, которые она не видит. И ей отчаянно хотелось заглянуть под каждый.
 
Загадки.

Она всегда любила разгадывать загадки. А Драко Малфой был самой большой загадкой из всех, что ей когда-либо встречались.
 
Гермиона вздохнула, выпрямилась и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле студии.
 
Чёрт бы тебя побрал, Малфой. Что ты со мной делаешь?
 
Она взяла сумку и направилась к выходу, зная, что сегодня точно не уснёт.
 

Глава 5. Ситуация взрывоопасная

Драко усмехнулся. Эта ведьма была пугающе догадливой.
Она чуть запрокинула голову, пытаясь разглядеть его глаза сквозь прорези маски.
— Кто ты? — спросила она в лоб. — Я не узнаю тебя.
— Разве не в этом смысл маскарада? — Драко чуть склонил голову набок, продолжая вести её в танце.

Я вечность пыталась сгенерить что-то приличное, но выходила все время дичь 😡
Этот вариант не идеален, но это лучшее из того, что было 🫠

В главе нас ждет интересный флешбэк и очередной взрывоопасный эфир 💃🏻🔥

Глава 5. Ситуация взрывоопасная

Шестой курс. Хогвартс

Декабрь выдался промозглым. Даже магия Хогвартса, казалось, не справлялась с холодом, который просачивался сквозь каменные стены вместе с тоскливым воем ветра за окнами. Замок в тот год был мрачным — не только из-за погоды.

Драко сидел в пустом классе зельеварения, уставившись в одну точку на стене, и чувствовал, как метка на левом предплечье пульсирует в такт сердцебиению. Тяжело. Тошнотворно. Неотвязно.

Он получил её месяц назад.

И с тех пор мир разделился на «до» и «после».

— Ты должен убить его, — сказал Тёмный Лорд, и его голос, шипящий, как змеиный яд, до сих пор звучал в ушах Драко. — И ты должен найти способ впустить моих верных слуг в эту проклятую школу.

Два задания. Смертный приговор в любом случае.

Драко зажмурился и с силой провёл ладонью по лицу. Он не разделял идеи безносого монстра. Ему было плевать на чистоту крови, на превосходство волшебников, на новый порядок. Ему было страшно.

Он принял метку не потому, что верил. А потому, что если бы отказался — его родителей убили бы прямо на глазах друг у друга.
Выбора не было.

Единственное, что он мог — тянуть время. Делать вид, что работает над проклятым исчезательным шкафом. Чинить его медленно, нарочно допуская ошибки, имитируя бурную деятельность, пока где-то в глубине души теплилась надежда, что чудо произойдёт само.

Но чудеса не случались. Не с ним.

Драко открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали.

В коридоре послышались голоса. Он напрягся, но это были просто студенты, возвращающиеся с ужина. Они что-то оживлённо обсуждали, и сквозь тяжёлую дубовую дверь до него донеслись обрывки фраз:

— ...слышал? Рождественский бал!

— Маскарад, говорят, маски должны быть зачарованы так, что никто никого не узнает...

— Хоть какое-то развлечение в этом году...

Драко усмехнулся горько и безрадостно. Рождественский бал. Какая ирония. Пока замок готовится праздновать, он здесь готовится к смерти — своей или чужой.

Он уже решил, что не пойдёт. Какое ему дело до танцев, когда на кону его жизнь?

Но потом, лёжа ночью под балдахином кровати и глядя в темноту, он подумал: «А сколько мне осталось? Месяц? Два? Полгода? Может, меня убьёт Волан-де-Морт за то, что я не справлюсь. Может, я погибну в этой войне. А если чудом выживу — меня посадят в Азкабан до конца дней».

Он перевернулся на спину и уставился в потолок.

Терять нечего

И впервые за долгое время он принял решение сам, не из-за долга, не из-за нависающей опасности, а просто, потому что захотел.

Он пойдёт на этот бал, сделает хоть что-то для себя, ведь скорее всего это его последнее Рождество.

***
Большой зал сиял.

Тысячи зачарованных свечей парили под сводчатым потолком, отражаясь в серебряных украшениях, которыми были увиты колонны. Огромная ель в углу переливалась золотом и серебром, а наколдованный снег падал ровно настолько, чтобы создавать праздничное настроение, не вызывая желания укутаться в тёплый плед.

Но главным украшением вечера были гости.

Все в масках.

Зачарованных масках, которые скрывали черты лица до неузнаваемости — ни цвета глаз, ни формы скул, ни линии губ нельзя было разглядеть. Голоса тоже звучали по-другому, словно их пропустили через магический фильтр. Организаторы постарались на славу: идея полной анонимности взбудоражила, и даже те, кто обычно сторонился танцев, пришли.

Драко стоял у колонны, наблюдая за толпой.

На нём была чёрная бархатная маска, закрывающая верхнюю половину лица, и строгий чёрный костюм, он наколдовал себе каштановые волосы и изменил цвет глаз на зелёный. Драко чувствовал себя не в своей тарелке, но одновременно — странно свободным.

Здесь, под маской, он был никем. Не Малфоем, не Пожирателем, не неудачником, получившим невыполнимое задание. Просто юношей, который хотел хотя бы один вечер побыть нормальным.

Он медленно обвёл взглядом танцующих. Пары кружились под музыку, и в мерцании свечей было трудно различить, кто есть кто.

И тут он увидел её.

Она стояла у окна, чуть в стороне от толпы, и смотрела на танцующих с лёгкой, едва заметной улыбкой.

На ней было простое, но элегантное платье цвета тёмной зелени — глубокий изумруд, который в свете свечей казался почти чёрным с редкими всполохами. Чёрные волосы были уложены в замысловатую причёску, открывающую линию шеи, а маска — белоснежная, с тонкой вязью узоров — скрывала верхнюю часть лица.

Драко не мог видеть её истинные черты. Но он узнал бы её из тысячи.
То, как она держала спину. Как слегка наклоняла голову, когда задумывалась. Как её пальцы — он был готов поклясться — машинально теребили серебряный кулон в виде сердечка на шее.

Грейнджер.

Сердце пропустило удар.

Он смотрел на неё, и в груди разрасталось что-то тёплое, отчаянное, почти болезненное. Она была здесь. Она стояла в пяти метрах от него, и никого вокруг не было — маскарад давал ему шанс, которого не будет больше никогда.

Потому что завтра он снова станет Малфоем. А она — Грейнджер. И между ними — пропасть.

Но сегодня... сегодня он мог быть просто незнакомцем.

Драко сделал глубокий вдох и шагнул вперёд.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ниже и мягче.
Она обернулась. Её глаза блеснули удивлением.

— О, привет... — она чуть склонила голову, рассматривая его.

— Позволишь? — Драко протянул ей руку с лёгкой, чуть заметной улыбкой.

Она перевела взгляд с его ладони на лицо, будто взвешивая решение, и на секунду прикусила губу.

— Эм, конечно, но должна предупредить, что я не очень хорошо танцую, — призналась она и неуверенно коснулась его пальцев.

— Я тоже, — соврал он, мягко сжимая её ладонь. — Так что мы в равных условиях.

Она робко улыбнулась и вложила свою ладонь в его. Он повёл её в центр зала, одной рукой придерживая за талию, и они влились в поток танцующих.

Они кружились в вальсе, и Драко чувствовал, как она постепенно перестаёт зажиматься — плечи расслабились, дыхание стало ровнее. Она даже пару раз рассмеялась, когда он нарочно чуть сбился с ритма, делая вид, что запутался в шагах.

— Ты это специально? — спросила она, прищурившись, и слегка толкнула его в грудь свободной рукой.

— Что именно? — Драко приподнял бровь, хотя она этого и не могла видеть, и сделал круг, увлекая её за собой.

— Делаешь вид, что танцуешь хуже, чем есть на самом деле. — Она подняла голову, пытаясь поймать его взгляд.

— Не понимаю, о чём ты, — он пожал плечами, но в голосе предательски скользнула усмешка.

— Ты всё прекрасно понимаешь, — она тряхнула головой, и прядь волос выбилась из причёски. — Но я ценю. Это мило.

Драко усмехнулся. Эта ведьма была пугающе догадливой.

Она чуть запрокинула голову, пытаясь разглядеть его глаза сквозь прорези маски.

— Кто ты? — спросила она в лоб. — Я не узнаю тебя.

— Разве не в этом смысл маскарада? — Драко чуть склонил голову набок, продолжая вести её в танце.

— Верно... — она нахмурилась, и он видел, как в её голове уже щёлкают шестерёнки. — И всё же. Я могу точно сказать, что мы с тобой лично не знакомы. А значит, ты скорее всего с седьмого курса. Либо кто-то из моих однокурсников, с которыми у нас мало пересечений на уроках — либо когтевранец, либо пуффендуец.— Она выпалила это на одном дыхании.

— Любая из твоих догадок может быть верной, — он чуть пожал плечами, но внутри ликовал: она перебирала варианты, и ни один не вёл к нему.

Она улыбнулась и прищурилась.

— Как загадочно.

Музыка стихала. Мелодия плавно подходила к концу, и Драко чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как песок. Ещё минута — и танец закончится. И он потеряет её. Возможно, навсегда.

Он посмотрел на неё — на её приоткрытые губы, на лёгкий румянец, проступающий сквозь маску, на то, как она смотрит на него с любопытством. И принял решение.

— Прогуляемся? — предложил он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она замерла на секунду, глядя на него в упор, будто пытаясь прочитать ответы в его глазах. Потом медленно кивнула.

Он взял её за руку и повёл к выходу из зала. Они вышли во внутренний дворик. Ночное небо было усыпано звёздами, снег мягко хрустел под ногами. Фонари разливали тёплый свет, и в воздухе пахло зимой и праздником, который, возможно, больше никогда не повторится.

Малфой достал палочку из скрытого кармана своего пиджака, Одно неуловимое движение пальцев — и их окутало мягкое тепло.

— Спасибо, —  Гермиона благодарно улыбнулась, и от этой простой, искренней улыбки у него на мгновение перехватило дыхание.

Она села на лавочку, поправив платье. Он опустился рядом — на расстоянии, которое можно было бы назвать приличным, если бы не то, как их плечи почти соприкасались. Снег падал крупными хлопьями, и она подставила ладонь, ловя снежинки.

— Красиво, — сказала она тихо, глядя вверх.

— Да, — ответил он, глядя на неё.

Она опустила руку и повернулась к нему.

— Может, ты всё-таки скажешь, как тебя зовут? — спросила она тихо, и в её голосе послышалась лёгкая надежда.

Драко покачал головой.

— Может, некоторые встречи должны оставаться тайной.

Она повернулась к нему всем корпусом, и даже в темноте он увидел, как блестят её глаза — упрямо, настойчиво.

— Ты странный, — сказала она, но в голосе не было осуждения. Она помолчала, потом чуть наклонила голову. — Ладно. Тогда скажи хотя бы, почему ты пригласил именно меня.

Он усмехнулся под маской и на секунду задержал взгляд на её губах.

— Ты мне нравишься.

Она смешно фыркнула и закатила глаза.

— Брось. Ты даже не знаешь, кто я.

Драко выдержал паузу. Сделал вдох. И сказал тихо, почти шёпотом:

— Я знаю, Гермиона. Я бы узнал тебя, будь ты хоть в десяти масках.

Она замерла. Её глаза округлились, и он буквально увидел, как в них вспыхнул огонёк понимания, мгновенно разгораясь и освещая её лицо изнутри.

— Это был ты! — выдохнула она и подалась вперёд.

— Я? — он изобразил непонимание, чуть отклонившись назад.

— Да! Ты оставил мне ту книгу. Тогда, на третьем курсе.

— Не представляю, о чём ты, — он развёл руками, но голос дрогнул.

Она нахмурилась и прищурилась — он видел, как она сканирует его, собирает улики, и в следующую секунду она откроет рот, чтобы выдать новую порцию догадок.

Драко понимал: нужно либо скорее бежать, либо найти способ заставить её перестать думать.

Он выбрал второе.

Драко потянулся к ней — медленно, давая ей возможность отстраниться. Гермиона не отстранилась. Её глаза распахнулись, когда его губы коснулись её.

Поцелуй был робким, неумелым — он чувствовал, что она целуется впервые, и это наполнило его какой-то щемящей нежностью. Он целовал её так бережно, как будто она была сделана из тончайшего хрусталя, как будто это был единственный правильный поступок в его жизни.

Драко оторвался от неё и посмотрел в её глаза — растерянные, счастливые, полные вопросов.

— Я должна знать... — начала она, но голос сорвался.

— Не надо, — мягко перебил он, коснувшись пальцами её подбородка. — Не спрашивай.
Просто запомни этот вечер.

Она хотела возразить, открыла рот, но он уже встал, поклонился с лёгкой насмешкой — и исчез в темноте, прежде чем она успела сказать хоть слово.

Гермиона осталась сидеть на лавочке, прижав пальцы к губам и глядя в пустоту.

А он шёл по коридору и чувствовал, как по щеке течёт слеза.

Он не плакал с детства. Но сегодня — сегодня он позволил себе эту слабость.

Потому что завтра он снова станет Пожирателем смерти.

А сегодня — он был просто мальчиком, который поцеловал девочку.

И это был лучший момент в его жизни.
 
***
 
Наше время, радиостудия
 
— Итак, дорогие слушатели, — начала Гермиона, поправляя зачарованные наушники и окидывая взглядом Драко, который развалился в кресле напротив с привычной усмешкой. Сегодня мы поговорим о том, что является основой для долгого и счастливого союза. Искра? Та самая неуловимая химия, ради которой люди бросают всё? Или совместимость — общие ценности, похожие взгляды на жизнь, способность вести диалог? Что делает отношения прочными?
 
Драко хмыкнул, и в его серых глазах заплясали знакомые искорки.
 
— О, интересная тема. Грейнджер сейчас, конечно, захочет разложить любовь на молекулы. Просвещай нас, профессор.
 
— Не передёргивай, Малфой. Я просто считаю, что «искра» — слишком ненадёжный фундамент. Она может вспыхнуть и погаснуть. А совместимость — это то, что остаётся, когда страсть утихает.
 
Драко закатил глаза.
 
— Салазар, как предсказуемо.

Грейнджер, а как же влечение, трепет в груди, мурашки, бабочки в животе?
 
— Это всё, конечно, замечательно, но полагаться на нечто столь эфемерное, как «бабочки в животе», попросту нерационально. Это лишь химическая реакция в мозгу, коктейль из гормонов, который со временем неизбежно ослабевает. А прочный союз строится на совместимости: общих ценностях, интеллектуальном резонансе, взаимном уважении.
 
— То есть, ты предлагаешь подходить к выбору партнёра, как к написанию реферата по арифмантике? — его брови поползли вверх. — Составить список качеств, провести сравнительный анализ и выбрать наиболее подходящий вариант?
 
— А что в этом плохого? — парировала она. — Это называется рациональный подход. Он страхует от разочарований и разбитого сердца. Вместо того чтобы бросаться в омут с головой, ведомыми сиюминутным порывом, вы делаете взвешенный выбор. Это по-взрослому.
 
— Очаровательно. Романтика мертва, да здравствуют точные науки! — всплеснул руками Малфой.
 
Гермиона метнула в него испепеляющий взгляд.
 
— Не смотри так, Грейнджер. Ты можешь составить список из ста пунктов «идеального партнёра», найти человека, который подходит под каждый, и… ничего не почувствовать. А можно встретить кого-то, кто разрушит все твои теории одним взглядом, и понять: вот оно.
 
— Ты слишком романтизируешь хаос, Малфой. Лучше жить в спокойствии и уверенности, а не в вечной драме. — отрезала она. — Искра не требует труда, понимаешь? Она просто вспыхивает и гаснет. А совместимость — это ежедневный выбор. Умение просыпаться рядом с одним человеком и выбирать его снова и снова.
 
— Или просыпаться рядом с ним и понимать, что вы просто соседи по комнате, которые когда-то сошлись на почве удобства, — парировал Драко.
 
— Давай лучше послушаем слушателей. Пусть они рассудят.
 
— Мерлинова борода, я в эфире? — раздался взволнованный женский голос.
 
— Да, мы вас слушаем, — мягко ответила Гермиона.
 
— Меня зовут Пенелопа. Мы с парнем встречались два года. Он мой полная противоположность: известный игрок в квиддич, он спонтанный, живёт эмоциями. А я... ну, я работаю в Министерстве, я люблю планировать, мне нужна стабильность. В какой-то момент я решила, что нам не по пути. Что наше влечение не перекроет того, что мы говорим на разных языках. Мы расстались.
 
Драко и Гермиона переглянулись.
 
— И что же случилось потом? — спросил Драко.
 
— Я решила дать шанс «рациональному подходу», — в голосе девушки послышалась грустная усмешка. — Нашла себе парня по всем критериям. Надёжный, стабильный, с хорошей работой. Мы даже расписали планы на пять лет вперёд. Но он смотрел на меня... и я не чувствовала ничего. Абсолютно. Я могла предсказать каждое его слово, каждый жест. Это было... тоскливо.
 
— И вы вернулись к бывшему? — догадалась Гермиона.
 
— Да. И знаете что? Мы до сих пор ссоримся из-за всякой ерунды, вечно спорим. Но когда я вижу, как он улыбается, встречая меня с работы, у меня в груди что-то переворачивается. И я понимаю: никакой «идеальный партнёр» этого не заменит. Так вот. Я слушаю вас, мисс Грейнджер, и мне немного обидно. Выходит, мои чувства — это просто... ошибка? Гормональный сбой?
 
Гермиона на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки.
 
— Пенелопа, я не говорю, что ваши чувства — ошибка. Но стоит задуматься, не является ли это возвращением к привычной эмоциональной зависимости, а не к здоровым отношениям? Возможно, вам просто комфортно в этом хаосе, потому что вы к нему привыкли. Но в долгосрочной перспективе такой союз, лишённый общей основы, скорее всего, обречён.
 
В студии повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим треском камина. Драко медленно покачал головой, его лицо, обычно насмешливое, стало серьёзным. Он смотрел на Гермиону так, будто она только что на глазах у всех пнула беззащитного котёнка.
 
— Пенелопа, — мягко вмешался он, поворачиваясь к микрофону, — позвольте мне кое-что добавить. — Знаете, я не большой специалист по здоровым отношениям, — начал он с лёгкой самоиронией, — но я точно знаю одно: если человек заставляет ваше сердце биться чаще даже после всех ссор и споров — это уже не просто химия.