As dark bleeds through the greenhouse's glass door with a quiet intensity – like molten beeswax under a slow flame – it leaves streaks of crimson across the yew window frames, stubborn as dried resin. A fading sunbeam claws its way up her ivory throat, reaching to kiss the roseate(?) scar etched there, indelible as sin. Beyond the glass, a miniature tragedy unfolds: three drone carcasses, their gilt carapaces cracked open, are carried by a dark. Stygian river of worker ants toward the loam's abyss. Their twitching legs trace fractured arcs in the air.

The silver spoon dips into amber propolis, birthing swirling vortices that bloom and collapse – like whalebone corsets beneath a crinoline's silk. A memory flares: Joshua at their first supper, his signet ring – emblazoned with ancestral serpents – rubbing against the spoon's verdigrised vines as he lifted truffle broth to his lips. A dense of venomous precision, she thinks, like the fatal plunge of a stringer. Now, she malachite-green shimmer along the spoon's handle mirrors his irises – a chromatic betrayal.

Shadows from the greenhouse stretch like serpentine tendrils, gathering in the intricate filigree of the celler's ironclad door. Below, the hive shipped from the Cape three weeks ago lies waiting. Labeled "African Hymenoptera specimens" in customs records. If era dies what the witch doctors called Inyosi yokulwa – demonic brood. In their hybrid bed of red African earth and English decay, the larvae spin a conspiracy as intricate as a poisoned honeycomb.

Когда тьма с тихой интенсивностью просачивается сквозь стеклянную дверь теплицы, словно расплавленный пчелиный воск под медленным пламенем, она оставляет на тисовых оконных рамах багряные полосы, упрямые, как засохшая смола. Угасающий солнечный луч пробирается по её белоснежной шее, целуя розовый шрам, выгравированный там, неизгладимый, как грех. За стеклом разворачивается миниатюрная трагедия: три трупа трутней с треснутыми позолоченными панцирями уносят во тьму. Стигийская река рабочих муравьев к бездне суглинков. Их дергающиеся ноги чертят в воздухе сломанные дуги.

Серебряная ложка окунается в янтарный прополис, рождая кружащиеся вихри, которые расцветают и разрушаются – как корсеты из китового уса под шелком кринолина. Вспыхивает воспоминание: Джошуа за их первым ужином, его перстень с печаткой, украшенный древними змеями, трется о зеленые лозы ложки, когда он подносит к губам трюфельный бульон. Сгусток ядовитой точности, — думает она, — словно фатальный выпад того, кто наносит удар. Теперь ее малахитово-зеленое мерцание вдоль ручки ложки отражает его радужки – предательство оттенков.

Тени из теплицы тянутся змеевидными усами, собираясь в замысловатой филиграни железной двери погреба. Внизу ждет улей, доставленный с мыса три недели назад. В таможенных документах помечены как «образцы Африканских Препончатокрылых». Если эра умрет, то, что знахари называли Иньоси йокульва – демоническое потомство. В своем гибридном ложе из красной африканской земли и английского разложения личинки плетут заговор, запутанный, как отравленные соты.