Наткнулся у Плутарха на прекрасный отрывок о возможности неподчинения властям. Заботьтесь об общем благе, поступайте самовольно. Тогда жалеть будет не о чем.

Что касается, однако, рвения, предусмотрительности, заботы об общем благе, то в этом следует непрерывно состязаться со всеми представителями власти, и если они настроены благожелательно, надо при нужде помогать им советом, давая им возможность осуществить правильную мысль и завоевать себе доброе имя, сделав нечто для пользы всех; если же мы замечаем в них леность, нерешительность или злую волю, необходимо выйти вперед и самому обратиться к народу, чтобы не уклониться от долга перед общим делом на том основании, что неприлично-де вмешиваться в чужие обязанности и соперничать с существующими властями. Ведь закон всегда отдает первое место в государственных делах тому, чьи поступки справедливы, а мысль дальновидна. Вспомним эти слова: «Был в войске некто по имени Ксенофонт, ни стратег, ни лохаг», — но верно понимавший обстоятельства и отважно действовавший, а потому он сам стал во главе и спас эллинов. И среди деяний Филопемена особенно славно вот какое: когда Набис захватил Мессену, а стратег ахейцев по малодушию не пожелал помочь, он сам, не имея на то приказа, двинулся во главе добровольцев и освободил город.
Не следует, однако, ломать заведенный порядок по ничтожным или случайным поводам, но лишь тогда, когда обстоятельства либо отчаянные, как у Филопемена, либо благоприятные, как у Эпаминонда, который противозаконно продлил свои полномочия беотарха на четыре месяца и за это время успел напасть на Лаконику и основать Мессену. Пусть, если уж будут нас обвинять или хулить за самовольный поступок, мы сможем либо оправдывать себя тем, что другого выхода не было, либо утешать себя тем, что совершили дело великое и прекрасное.

[Плутарх. Наставления о государственных делах, 23]

Как-то так вышло, что на Христово Воскресение мне всегда вспоминается одно стихотворение Хармса. В нём Господь поутру, продираясь сквозь сон, приоткрывает один глаз и бросает маленькую песчинку в своё творение, от которой пробуждается всё живое и неживое, стулья, пни, птицы и звери — мир приходит в движение. В последних строках появляются какие-то нелепые люди в длинных брюках и колпаках, стоящие на горе и поющие хвалебные песни новому дню. Эти люди здесь очень важны, их присутствие замыкает круг божественного творения, ибо только человеку доступно утвердить красоту мира в словах и направить их обратно в вечность, маленькой песчинкой в лицо Господу, не дающей ему перевернуться на другой бок и снова заснуть.

Да, в этом стихотворении нет ничего о Христе и воскресении, но зато здесь говорится о пробуждении из небытия. Здесь есть добрая ирония, прямодушная лёгкость и цветение цветов — во всём этом очень много пасхального чувства.

И конечно тут ужасно к месту оказывается музыка Александра Маноцкова, который положил её на стихи Хармса. Послушайте её обязательно, эта музыка как биение здорового сердца. В ней как-то очень просторно и почти не нужно прикладывать усилий воображения, чтобы представить всех этих птиц, зверей и нелепых людей в длинных брюках и колпаках.

Всё.

Любой национальный язык — это бесконтрольный процесс ассимиляции чужого словаря, поэтому он никогда не бывает монолитным и однородным. Сила национального языка — всё лучшее и худшее в нём — заключена не в словаре, а в его синтаксисе. Стоит быть внимательным не к феминитивам и англицизмам, но к моделям речи и письма, в которых происходят синтаксические сдвиги, постепенно ломающие сам остов языка. (Всё чаще встречаются тексты, в которых знание чуждого словаря не проясняет смысла).

В Стамбульском археологическом музее хранится надгробие собаки Парфенопы из Лесбоса. ок III в.

Перевод такой:
«хозяин похоронил здесь свою собаку Парфенопу, в благодарность за счастье, которое он испытал, играя с ней. Любовь вознаграждается, как это произошло с этой собакой.

Будучи другом своему хозяину, я заслужила гробницу. Глядя на неё, найди себе достойного друга, который был бы готов любить тебя, пока ты всё ещё жив, и заботиться о твоём теле, когда ты умрёшь».

Любовь, достойная вечного камня.

Или вот, тоже из стамбульского музея: надгробие гладиатора из Тралл (ныне Айдын), II в. н.э.

«Я, Ментор, побеждал всех на знаменитых стадионах, и умер согласно своей судьбе. Могущественная смерть уволокла меня в Аид, и теперь я лежу в этой могиле. Жизнь моя окончилась в кровавых руках Амаранта».

Не знаю, жива ли та сосна, но шум её мы слышим до сих пор. И помним.
С днём рождения, Александр Сергеевич.

***
...Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных.
Уж десять лет ушло с тех пор — и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я — но здесь опять
Минувшее меня объемлет живо,
И, кажется, вечор еще бродил
Я в этих рощах.
Вот опальный домик,
Где жил я с бедной нянею моей.
Уже старушки нет — уж за стеною
Не слышу я шагов ее тяжелых,
Ни кропотливого ее дозора.

Вот холм лесистый, над которым часто
Я сиживал недвижим — и глядел
На озеро, воспоминая с грустью
Иные берега, иные волны...
Меж нив златых и пажитей зеленых
Оно, синея, стелется широко;
Через его неведомые воды
Плывет рыбак и тянет за собой
Убогий невод. По брегам отлогим
Рассеяны деревни — там за ними
Скривилась мельница, насилу крылья
Ворочая при ветре...
На границе
Владений дедовских, на месте том,
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят — одна поодаль, две другие
Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо
Я проезжал верхом при свете лунном,
Знакомым шумом шорох их вершин
Меня приветствовал. По той дороге
Теперь поехал я и пред собою
Увидел их опять. Они всё те же,
Все тот же их, знакомый уху шорох —
Но около корней их устарелых
(Где некогда все было пусто, голо)
Теперь младая роща разрослась,
Зеленая семья; кусты теснятся
Под сенью их как дети. А вдали
Стоит один угрюмый их товарищ,
Как старый холостяк, и вкруг него
По-прежнему все пусто.
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.

Икона «Лабиринт Духовный» из Нового Иерусалима. XVIII в. В центре изображен лабиринт, из которого два выхода ведут вверх, в жизнь вечную, и одиннадцать — вниз, в преисподнюю. В правом углу — огненная пасть сатаны, куда низвергаются души грешников в виде обнаженных тел. Здесь же помещены наименования грехов: «блуд», «уныние», «сребролюбие», «пьянство», «тщеславие», «гордость», «убийство», «гнев», «немилосердие», «зависть»", «оклеветание», «объедение» (последний грех на иконах этого типа иногда чуть более выразительно называют ЧРЕВОБЕСИЕМ).

Внутри лабиринта представлена аллегория человеческой жизни. В центре находится Смерть в виде скелета с короной. Справа душу человека принимает ангел, но тут же стоит и бес с подробным списком грехов усопшего. По лестнице жизни движутся мужчина и женщина. На первой ступени они ещё совсем дети, на последней уже совсем старички.

Сенека, оказывается, сразу всё понял про академию и нищету праздного любопытства, которое она проповедует.

«...есть раз­ряд людей, насчет кото­рых никто обыч­но не сомне­ва­ет­ся, что уж они-то и впрямь не заня­ты ника­ки­ми дело­вы­ми забота­ми, будучи цели­ком погло­ще­ны изу­че­ни­ем бес­по­лез­ных наук; в послед­нее вре­мя людей тако­го типа и в Риме раз­ве­лось мно­же­ство. Пер­во­на­чаль­но эта болезнь появи­лась у гре­ков: они вдруг кину­лись иссле­до­вать, сколь­ко греб­цов было на кораб­лях Улис­са, что было напи­са­но рань­ше: «Или­а­да» или «Одис­сея», и один у них был автор или раз­ные, и про­чее в том же роде, из тех вещей, кото­рые ниче­го не дадут тво­ей душе и уму, если ты сохра­нишь их про себя, а если выска­жешь их вслух, то тебя ста­нут счи­тать не уче­ным, а докуч­ли­вым занудой. Теперь вот и рим­лян захва­ти­ла бес­смыс­лен­ная страсть изу­чать нико­му не нуж­ные вещи. ... даже если пред­по­ло­жить, что мож­но верить каж­до­му сло­ву подоб­ных авто­ров и все ими напи­сан­ное соот­вет­ст­ву­ет дей­ст­ви­тель­но­сти, — что из это­го? Кого они наста­вят на истин­ный путь? Кого изба­вят от вла­сти стра­стей? Кого сде­ла­ют муже­ст­вен­нее, спра­вед­ли­вее, щед­рее? Наш Фаби­ан часто гово­рил, что луч­ше было бы, навер­ное, вовсе бро­сить науч­ные заня­тия, чем зани­мать­ся такой ерун­дой».

[Сенека, О скоротечности жизни (пер. Т. Бородай)]

Запустили для республиканского радио новый подкаст о свободе и искусстве. Первый выпуск вышел немного неуместным, прежде всего потому, что выставка, о которой мы говорим уже закончилась. Но вы всё равно послушайте, в следующий раз запишем как надо.