вообще конечно
1.99K subscribers
652 photos
3 videos
9 files
60 links
будто крестьянин, что ждёт, чтоб река протекла, а она-то катит и будет катить волну до скончания века
Download Telegram
вообще конечно
Об эротике в поэме «Руслан и Людмила» Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму…
Далее Пушкин показывает три способа сублимации желания. Соперники Руслана, как уже было сказано, тоже охвачены томлением, но все по-разному.

Рогдай — это скорее настоящий средневековый рыцарь, который только в победе над врагом видит достойную награду, какой является невинность Людмилы. Отчасти он эту награду и получает, несмотря на то, что проигрывает. После достойного сражения он погибает в объятиях Русалки.

Ратмиром же движет более простое и совсем не куртуазное сексуальное желание. В нём нет духа соперничества, ему неважна недоступность женщины, неважно напряжение, которое возникает вместе с ожиданием, он просто ищет удовольствия и хочет приложить свой эрос к кому угодно. Поэтому он и попадает к «двенадцати девам» в замок, а после встречает приличную девушку, снимает с себя доспехи и остаётся жить простым рыбаком вместе с молодой женой. То есть заменяет славу и подвиги на удовольствие обычной бездеятельной жизни.
вообще конечно
Об эротике в поэме «Руслан и Людмила» Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму…
Фарлаф — это трус, эротическое желание которого превращается в озлобленность и хитрость. Он не может радоваться ежедневной близости, как Ратмир, но и на подвиги, как Рогдай он не способен, поэтому обман для него — это единственный способ заполучить женщину. Сублимация такого рода ядовита и поэтому подобно Черномору она делает Фарлафа импотентом. Проявляется это в том, что сначала он просит помощи у колдуньи (бывшая возлюбленная финна, которая потеряла свою красоту и поэтому больше никого не может привлечь), а затем, когда он крадёт Людмилу, то не может её разбудить, показывая своё полное бессилие перед женщиной.
вообще конечно
Об эротике в поэме «Руслан и Людмила» Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму…
Есть еще один герой — рассказчик, который в своём отношении к Людмиле сходен с Русланом. По ходу повествования он всё более и более поглощается любовью к княжне («её улыбка, разговоры / во мне любви рождают жар»), в какой-то момент он даже начинает называть её «НАША дева». Здесь важный момент заключается в том, что в своих комментариях рассказчик разворачивает идею взаимосвязи между творческим действием (письмом) и силой либидо. Каждый раз, когда он комментирует конец чьего-то желания, он сетует на то, что у него тоже пропадает желание писать. Например, эпизод с Ратмиром, в котором его история соперничества за Людмилу заканчивается тем, что он попадает в замок с прекрасными девами, завершается такими строками:

Но, други, девственная лира
Умолкла под моей рукой;
Слабеет робкий голос мой —
Оставим юного Ратмира.

То есть после того, как желание удовлетворено, продолжать нет никакого смысла, вдохновение заканчивается вместе со «страстным ожиданием». О том, что речь идёт именно о сексуальной, а не аллегорической любви, говорит тот факт, что рассказчик все прочие грустные думы Руслана описывает через призму достаточно плотского вожделения. Так, физиологический характер разлуки усиливается вульгарным сравнением с бедным петухом, который «сладострастными крылами / уже подругу обнимал» и у которого коршун крадет курицу прямо во время соития.
вообще конечно
Об эротике в поэме «Руслан и Людмила» Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму…
Напряженность всех персонажей поэмы поддерживается двойственным статусом Людмилы:

Зачем Русланову подругу,
Как бы на смех ее супругу,
Зову и девой и княжной?

Героиня не полностью лишилась девства, поэтому находится в состоянии неопределённости. И функции всех персонажей текста выстраиваются именно по отношению к этому пограничному состоянию девушки.
вообще конечно
Об эротике в поэме «Руслан и Людмила» Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму…
Сама Людмила в повествовании всё время будто бы мерцает. Во-первых, буквально — она находит шапку невидимку, и прячется от Черномора и его прислужников. Во-вторых, душевно — она всё время мечется между эросом и танатосом, сама не понимая, в каком состоянии находится её невинность. После похищения, первой мыслью, пришедшей ей в голову, было самоубийство, чтобы избежать бесчестия и осквернения своего девства. Сначала она хочет прыгнуть с моста, но в последний момент передумывает, затем в саду ей встречается богато накрытый стол, к ней снова приходят сомнения по поводу того, стоит ли себя убивать, но здесь тяга к жизни, основанная на эросе снова побеждает смерть:

«Мне не страшна злодея власть:
Людмила умереть умеет!
Не нужно мне твоих шатров,
Ни скучных песен, ни пиров —
Не стану есть, не буду слушать
Умру среди твоих садов!»
Подумала — и стала кушать .

А
в конце поэмы она впадает в летаргический сон, от которого пробудить её может только мужчина. То есть здесь снова подчёркивается женская двойственность, которая оказывается для мужчины проводником сублимированного желания к действию.
вообще конечно
Об эротике в поэме «Руслан и Людмила» Когда в пятом классе на уроках литературы тебе, пока еще наивному юному школьнику, задают читать «Руслана и Людмилу», то ты как-то не сильно задумываешься о том, что на самом деле Пушкин написал не детскую сказку, но поэму…
После победы над Черномором и пробуждения Людмилы поэма заканчивается точно таким же намёком на напряжённость, которая образуется посредством сексуальной двусмысленности. В герое важно поддерживать его либидо, поэтому даже когда все враги повержены и рассказчик пишет «чем кончу длинный мой рассказ?», а затем хитро и иронично добавляет: «ты угадаешь, друг мой милый!», он обманывает ожидания Руслана и начинает праздничный пир. Всё возвращается к началу повествования, и богатырь снова с нетерпением ждёт, когда же наконец закончится праздник, чтобы уединиться со своей невестой.
Forwarded from Crypta Platonica
В чём принципиальная и, пожалуй, фатальная разница между Платоном и Аристотелем? Традиционно считается, что Аристотель спустил теорию идей с небес на землю, сделал её более имманентной первичному опыту. Если говорить о способе письма обоих, то Аристотель сух и последователен, Платон же ироничен и противоречив. Можно выразить это так: Аристотель писал о риторике — Платон пользовался ей. Произведения первого напоминают каталог модусов человеческого бытия, с любовью составленный тем, кто к этому бытию не имеет отношения: чей-то странный, фасетчатый взгляд из инопланетных кристаллов прилетел на планету и разложил по полочкам то, что увидел. Последний, т.е. Платон, в общем-то, делает то же самое, но максимально человеческим, вовлечённым способом: рассказать о драме можно только когда испытываешь драму; о смерти — на смертном одре, выпивая яд; о любви — на мероприятии с юными проститутками (или, вернее, проститутами). К его работам следует подходить так, как Бахтин к романам Достоевского, т.е. как чему-то полифоничному. Проблема "анонимности" его диалогов является проблемой только с точки зрения человека, перечитавшего Аристотеля: в конце концов, неужели мускулистый широколобый Аристокл, "косая сажень в плечах", потомок древнего аристократического рода, наконец, ученик Сократа — неужели он не мог написать сборник систематических трудов, подогнать всё с каждого угла? Конечно мог. Но, как и подобает человеческому существу, не хотел. Всё написано в шутку, только это шутки очень умного, изощрённого человека. Таким образом, не смотря на то, что Аристотель считается более "имманентным" автором, Платон куда ближе к опыту, а Аристотель — дальше.

В чём же причина? Думаю, в том, что Аристотель — это "рассудок". У него "если так, то вот так; третьего не дано", и дальше этого он не идёт. "Или-или". Платон же, как следует из его клички, был человек в целом пошире. Да и вообще, он был именно человеком: у него "и так, и так, и никак из этого, и кое-как ещё". Логика — хороший инструмент, однако любому, кто достаточно долго читал Платона, становится понятно, что она не цель, а средство. Для Аристотеля на логике, пусть и на Логике с большой буквы, всё заканчивается, для его учителя это — просто один из этапов, "но к чему этот фанатизм?". Да и сама философия, насколько она сегодня понимается в духе Аристотеля как набор логических эквилибров, нужных для решения каких-то прикладных задач и "отдохновенья" — эта "философия" является лишь вступительным элементом в перспективе Философии платоновской (а пожалуй что и эллинской). Мудрому эллину она нужна как способ трансформировать свою природу, осуществить обожение и подготовиться к посмертному бытию. Иными словами — как одна из стратегий обучения "мастерству жизни". В какой-то момент потребность в философии может попросту отпасть. И это будет поступком греческого Философа.

Вполне возможно, что я путаю вещь и рецепцию вещи, но этот элемент философии своего учителя, т.е. "мастерство жизни", Аристотель совершенно упускает — факт, ставший фатальным, превративший любовь к мудрости (подумайте — к какой мудрости? явно ведь не к мудрости арифметических задачек и составлению силлогизмов) в университетскую болтовню в стенах средневекового университета. Ну а про времена нынешние и говорить не приходится: новоевропейские "мыслители" в 20-21вв. наконец додумались, что от логоцентризма необходимо избавляться, правда с водой выплеснули ребёнка. Никогда больше философия не будет иметь сотериологического измерения. Сегодня всё свелось к хорошо монетизированному трёпу. Этого ли ты хотел, одарённый юноша из Стагиры?
Forwarded from ΑΤΤΙΚΙΣΤΑ (Misha Polyakov)
Учимся использовать будущее время в современном греческом правильно.
[Алессо ди Беноццо. Благовещение. ок. 1480–1500]

Пока идёт благая весть, напоминаю вам о великом стихотворении Аверинцева.

меж голых стен, меж четырех углов
явился, затворенную без звука
минуя дверь и словно проступив
в пространстве нашем из иных глубин,
непредставимых, волей дав себя
увидеть, – тот, чье имя: Божья сила.
Кто изъяснял пророку счет времен
на бреге Тигра, в огненном явясь
подобии. Кто к старцу говорил,
у жертвенника стоя. Божья сила.

Он видим был – в пространстве, но пространству
давая меру, как отвес и ось,
неся в себе самом уставы те,
что движут звездами. Он видим был
меж голых стен, меж четырех углов,
как бы живой кристалл иль столп огня.
И слово власти было на устах,
неотвратимое. И власть была
в движенье рук, запечатлевшем слово.

Он говорил. Он обращался к Ней.
«Ландшафтный плащ» Иоганна Георга I Саксонского, который был сшит для него в 1611 году, когда тот получил титул курфюрста.
Ісус-шаман з моржовими іклами. Сучасне інуїтське мистецтво, автор Біл Носагулуак, Канада. Зберігається в музеї (Museum Cerny) арктичного мистецтва м. Берн, Швейцарія.
Наткнулся у Плутарха на прекрасный отрывок о возможности неподчинения властям. Заботьтесь об общем благе, поступайте самовольно. Тогда жалеть будет не о чем.

Что касается, однако, рвения, предусмотрительности, заботы об общем благе, то в этом следует непрерывно состязаться со всеми представителями власти, и если они настроены благожелательно, надо при нужде помогать им советом, давая им возможность осуществить правильную мысль и завоевать себе доброе имя, сделав нечто для пользы всех; если же мы замечаем в них леность, нерешительность или злую волю, необходимо выйти вперед и самому обратиться к народу, чтобы не уклониться от долга перед общим делом на том основании, что неприлично-де вмешиваться в чужие обязанности и соперничать с существующими властями. Ведь закон всегда отдает первое место в государственных делах тому, чьи поступки справедливы, а мысль дальновидна. Вспомним эти слова: «Был в войске некто по имени Ксенофонт, ни стратег, ни лохаг», — но верно понимавший обстоятельства и отважно действовавший, а потому он сам стал во главе и спас эллинов. И среди деяний Филопемена особенно славно вот какое: когда Набис захватил Мессену, а стратег ахейцев по малодушию не пожелал помочь, он сам, не имея на то приказа, двинулся во главе добровольцев и освободил город.
Не следует, однако, ломать заведенный порядок по ничтожным или случайным поводам, но лишь тогда, когда обстоятельства либо отчаянные, как у Филопемена, либо благоприятные, как у Эпаминонда, который противозаконно продлил свои полномочия беотарха на четыре месяца и за это время успел напасть на Лаконику и основать Мессену. Пусть, если уж будут нас обвинять или хулить за самовольный поступок, мы сможем либо оправдывать себя тем, что другого выхода не было, либо утешать себя тем, что совершили дело великое и прекрасное.

[Плутарх. Наставления о государственных делах, 23]
вообще конечно
Александр Маноцков – Бог проснулся («Гвидон», хор ШДИ)
Как-то так вышло, что на Христово Воскресение мне всегда вспоминается одно стихотворение Хармса. В нём Господь поутру, продираясь сквозь сон, приоткрывает один глаз и бросает маленькую песчинку в своё творение, от которой пробуждается всё живое и неживое, стулья, пни, птицы и звери — мир приходит в движение. В последних строках появляются какие-то нелепые люди в длинных брюках и колпаках, стоящие на горе и поющие хвалебные песни новому дню. Эти люди здесь очень важны, их присутствие замыкает круг божественного творения, ибо только человеку доступно утвердить красоту мира в словах и направить их обратно в вечность, маленькой песчинкой в лицо Господу, не дающей ему перевернуться на другой бок и снова заснуть.

Да, в этом стихотворении нет ничего о Христе и воскресении, но зато здесь говорится о пробуждении из небытия. Здесь есть добрая ирония, прямодушная лёгкость и цветение цветов — во всём этом очень много пасхального чувства.

И конечно тут ужасно к месту оказывается музыка Александра Маноцкова, который положил её на стихи Хармса. Послушайте её обязательно, эта музыка как биение здорового сердца. В ней как-то очень просторно и почти не нужно прикладывать усилий воображения, чтобы представить всех этих птиц, зверей и нелепых людей в длинных брюках и колпаках.

Всё.
Любой национальный язык — это бесконтрольный процесс ассимиляции чужого словаря, поэтому он никогда не бывает монолитным и однородным. Сила национального языка — всё лучшее и худшее в нём — заключена не в словаре, а в его синтаксисе. Стоит быть внимательным не к феминитивам и англицизмам, но к моделям речи и письма, в которых происходят синтаксические сдвиги, постепенно ломающие сам остов языка. (Всё чаще встречаются тексты, в которых знание чуждого словаря не проясняет смысла).