Революционное мышление особенно явно противопоставляет жизнь и смысл жизни, считая, что в жизни, взятой самой по себе, как это нам открыл ещё Дарвин, нет никакого телоса, она есть лишь безличное движение форм, а для человека прогресса — гнетущий набор обстоятельств, из которых нужно выбраться, то есть исторически преодолеть.

Брассаи, иронизируя над тем, что у великого революционера живописи Пита Мондриана покупали только интерьерные картины с цветочками, как-то сказал: «Вот человек, рисующий цветы, чтобы было на что жить. Но для чего ему жить? Чтобы проводить прямые линии».

Крупская рассказывает про брата Ленина — Александра: «Последнее лето, когда он приезжал домой, он готовился к диссертации о кольчатых червях и все время работал с микроскопом. Чтобы использовать максимум света, он вставал на заре и тотчас же брался за работу. Нет, не выйдет из брата революционера, подумал я тогда, — рассказывал Владимир Ильич, — революционер не может уделять столько времени исследованию кольчатых червей».

Теперь-то нам понятно, что в наш механистический век наблюдать за водой и облаками, бесцельно гулять с другом, собирать полевые цветы, читать стихи и удивляться жизни червя; словом, вопрошать у каждой вещи, в чём их собственный ~смысл и ~благо, — самый радикальный революционный жест, доступный человеку. Единственный настоящий катехон. Правда, поняли мы это поздно, когда весь мир между собой уже поделили те, для кого истина, живущая в цветах, никогда не самостоятельна, но всегда либо удобное обстоятельство для собственного насыщения, либо неудобная пропаганда, препятствующая торжеству «высшей» справедливости.

Кем я хочу стать, когда вырасту.

[из Эмерсона]

Этот автор в своих заблуждениях куда значительнее оппонентов со всеми их истинами. Тайна его языка в том, что он имеет сердце и ему по плечу великие катастрофы.

Это Юнгер пишет о Шпенглере в «Садах и дорогах». Мне нравится здесь просторное великодушие. Это место, откуда начинается беззлобная жизнь.

Я знаю, что учёные пишут статьи ради того, чтобы рисовать в них такие диаграммы, но не могу этого доказать.

На открытых водоемах часто можно наблюдать, как утята/гусята следуют за своими матерями в строго организованном строю. Возникают следующие вопросы: (1) почему они плавают в строю? (2) каков оптимальный строй для плавания? (3) сколько энергии может сэкономить каждый отдельный пловец при таком плавании? Чтобы ответить на эти вопросы, мы создали упрощенную математическую и численную модель и рассчитали волновое сопротивление для группы строем водоплавающих птиц.

[Из Кембриджского журнала по гидродинамике, 2021]

https://www.cell.com/cell/abstract/S0092-8674(25)00573-2

Это реально.

Сегодня умер отец. Умер от собственного безобразия. Он прожил дрянную жизнь, и никто не вспомнит о нём хорошего. Я тоже не вспомню, хотя хорошее в нём было. Как это сегодня часто бывает с отцами, главное, что ему ненароком удалось мне привить — это вкус и внимательность ко всему исчезающему и отсутствующему: потускневшим людям, отшумевшим деревьям, гулу уходящего поезда, плавучим травам в реке, символам, снам, смерти.

Всё хорошее в его жизни было сожрано огромной нечеловеческой обидой и бессовестным, до крови в глазах, желанием найти виноватых в своём поражении. Так случается с людьми, по природе чуткими к абсолютным вещам, но заброшенными в мир, в котором к этим вещам не открыты ни одни ставни. В мире накапливающихся тяжести и причин невозможно винить себя, как невозможно себя и простить, ибо всё подчиняется не милосердию и благодарности, но закону и необходимости. Постоянно ускользая от этой необходимости, он жил как густая тень или сухая трава, ничего после себя не оставив и ничего не полюбив. Тело его долго лежало в квартире на полу, почти как в поле, и никто не хотел его хоронить, все будто ждали, что его сдует ветер.

Больше всего я благодарен, что во мне этой обиды нет, но есть многое другое от него, что мерцает где-то во мне страшным блеском. Знаю, что я тоже трава, без корней и без дома, но я другая трава, может быть даже годная для жатвы трава, хотя и нельзя такое загадывать.

Смерть делает человека совершенным, округляет его форму, позволяя взглянуть на чужую жизнь снаружи, подвести ей итог. Это часто распускает людей на слова. Я знаю, что единственной эпитафией, которая действительно придала бы завершённую форму несносной и разрушительной жизни моего отца, было бы глухое бессловесное послесловие. Но, хотя он однажды и предательски пропил мою память, сам я его забывать не хочу. Пусть о нём останется эпитафия, и пусть она будет не слишком серьёзной. Может, эти слова ещё поживут за него.

Ты всё время что-то чинил, очень любил биатлон и пельмени.
Много пил, обижался, на многих хулу возводил.
Ныне лежишь в земле.

[Из Розанова]

Чтоб истреблять целые страны, не нужно воевать, нужно так бояться соседей, так строить военную промышленность, так третировать население, так работать на военные запасы, что население все погибнет от экономически безрезультатного труда, а горы продуктов, одежды, машин и снарядов останутся на месте человечества, вместо могильного холма и памятника.

[Из дневника Платонова]

Столько холодного, неутешимого горя вокруг людей, а зима всё равно священная. В ней кристаллы сверкают, и медленно шумит сосновый лес, и птички о чём-то поют в тишине морозного сумрака, и целуются.

Завтра весна — отнеситесь к этому ответственно.