Луна или утренний снег...
Любуясь прекрасным, я жил как хотел.
Вот так и кончаю год.
— Басё

К Господу отошла испанская старушка, которая когда-то довольно нелепо отреставрировала образ Христа, чем и прославилась в этом мире. Мне сразу вспомнилась история с раскопок про одного карачаевского мальчика. В 90-е годы вместе со всеми он бегал играть в Сентинский храм, который, как и всё на Кавказе, стоит на высокой горе. Храм этот аланский и очень древний, до своего запустения он был богато украшен фресками, от которых сегодня почти ничего не осталось — мусульмане не слишком зорко следят за христианским наследием. Так или иначе, Санды (кажется, так звали этого мальчика) увидел эти образы и они так его поразили, что он решил спасти их от окончательной гибели. Он раздобыл краску и начал переписывать фрески. Поняв, что его умение немного не дотягивает до искусства древних мастеров, внизу стены он оставил извинительную подпись — Не могу Санды.

Подпись эту с тех пор давно забелили и она пропала, а вот фрески его остались, и это удивительно, что их никто не трогает, как не трогает и того испанского Иисуса, за сохранение которого в своё время вступился весь мир. Понятно, что именно здесь задевает людей, нельзя просто так отмахнуться от искренности и душевного порыва, который ощущается тем сильнее, чем наивнее и примитивнее результат. И в том, и в другом случае, и у старушки, и у ребёнка, вышло что-то очень похожее, как похожи многие детские рисунки. Но мне нравится думать, что это вышло не случайно, что, может быть, Бог, который действует через нас, действительно такой, что он округлый, он одновременно очень геометрический и пушистый, что он существует между линией и пятном, между абстракцией и живоподобием, между светлой волей и её (ведь всегда) неудачным воплощением.

Пьяницы спорят, кто самый трезвенник и быстрее всех пьянеет: 1) от одной рюмки; 2) от одного глотка; 3) достаточно губу обмочить; 4) от винной гущи; 5) от запаха алкоголя; 6) от пирожка (ведь он тоже из риса как и водка); 7) от вида пирожков; 8) от вида бритой головы, похожей на пирожок.

[Китай. Ханьцы]

И тогда я спросил отца про газеты. А что — газеты? — отозвался отец. И я сказал: ты все время читаешь газеты. Да, читаю, — отвечал он, — газеты читаю, ну и что же. А разве там ничего не написано? — спросил я. Почему ж, сказал отец, — там все написано, что нужно — то и написано. А если, — спросил я, — там что‑то написано, то зачем же читать: негодяи же пишут. И тогда отец сказал: кто негодяи? И я ответил: те, кто пишут. Отец спросил: что пишут? И я ответил: газеты. Отец молчал и смотрел на меня, я же смотрел на него, и мне было немного жаль его, потому что я видел, как он растерялся, и как по большому белому лицу его, как две черные слезы, ползли две большие мухи, а он даже не мог смахнуть их, поскольку очень растерялся. Затем он тихо сказал мне: убирайся, я не желаю тебя видеть, сукин ты сын, убирайся куда хочешь. Дело было на даче. Я выкатил из сарая велосипед, привязал к раме сачок и поехал по дорожке нашего сада. В саду уже зрели первые яблоки, и мне казалось, я видел, что в каждом из них сидят черви и без устали грызут наши, то есть отцовы, плоды. И я думал: явится осень, а собирать в саду будет нечего, останется одна гниль. Я ехал, а сад все не кончался, ибо ему все не было конца, а когда конец наступил, я увидел перед собой забор и калитку, и у калитки стояла мама. Добрый день, мама, — крикнул я, — как ты сегодня рано с работы! Бог с тобой, с какой работы, — возражала она, — я не работаю с тех пор, как ты пошел в школу, скоро четырнадцать лет. А, вот как, — сказал я, — значит, я просто-­напросто забыл, я слишком долго мчался по саду, наверное, все эти годы, и многое вылетело из головы.

[Из Саши Соколова]

Что-то зловещее происходит с последним фильмом Пола Томаса Андерсона. Битва за битвой — во всех отношениях замечательно сделанное кино, но есть один ~нюанс, который меняет в нём слишком многое. Чтобы этот нюанс осознать, нужно сперва увидеть общую схему, по которой строится большая часть картин этого режиссёра.

1. Есть мир. Внешне он показан приятным, цивильным местом. И тем не менее мир лежит во зле, за его внешней благоустроенностью всегда скрывается вражда двух непримиримых идейных сил: индустриальный капитализм и общинная религиозность в Нефти, алчный эзотеризм и саморазрушительное юродство в Мастере, патриархальная спесь и женское коварство в Призрачной нити. Эта война — естественное состояние мира, которое, в силу некоторой исторической диалектики, с необходимостью возникает повсюду, как манихейское противостояние, как структуралистские бинарные оппозиции, где каждая из враждующих сторон понимает и осуществляет себя через отрицание качеств Другого. Война у Пола Томаса Андерсона настолько дьявольски сложно устроена, что в большинстве случаев мы даже не способны её распознать. Она виртуальна, в том смысле, что ведётся через силу воображаемого, но именно идейное противостояние обеспечивает тот тонкий диалектический баланс побед и поражений, который движет историю и прогресс вперёд, делая в итоге наш мир таким приятным и цивилизованным местом.

2. Есть люди. Их двое. Это два главных героя, которые всегда находятся под наваждением этих враждующих сил: Дэниел и Илай, Фредди Куэлл и Ланкастер Додд, Рейнольдс и Альма. Они не равны по своему статусу и положению, однако идеально подсвечивают слабости друг друга, одновременно усиливая и отрицание, и нужду в собственном ~враге. По мере развития сюжета нам показывают, насколько много в душах этих людей грязи и сора, насколько они неприятны и даже отвратительны, и как всё сильнее сопротивляясь друг другу, они выплёскивают наружу всё то мутное месиво, которое раньше скрывали от взглядов других людей. Они отрекаются, предают, обманывают, поддаются похоти и алчности, убивают, в конце концов. Поскольку человеческая душа сильно вовлечена в игру воображаемого, то именно она и страдает сильнее всего от этой фантомной войны.

3. Есть событие, или скорее даже ~присутствие. Как молния, или как солнечный блик на воде, оно пронзает жизнь обоих героев. Обретение семьи в найденном брате и спасённом сыне, дружеская борьба на лужайке, медленный танец в пустой зале. Это события, которые отменяют войну, дают на мгновение вырваться из пространства воображаемого и увидеть Другого в реальности его присутствия. В эти моменты человеку открывается, что он способен на любовь к ближнему, которая даётся не как фантазм воображения, но как откровение — свободно и безусловно. Вся сила фильмов Пола Томаса Андерсона состоит для меня именно в том, что он как режиссёр оказывается способен показать эту вибрацию реального, которое отменяет мировую вражду и открывает человека другому человеку, как друга и возлюбленного, а не как врага. А также насколько хрупок и ненадёжен такой взгляд.

4. Наконец, есть поражение. Всё настоящее редко; мелькнув однажды, Реальное тут же затирается и затаптывается обстоятельствами мира, соблазнами и многообразием человеческого опыта. Герои трагически упускают солнечный блик, и в отместку мир воображаемого ещё сильнее поглощает их и подчиняет себе. Дэниел теряет семью и становится мстительным убийцей, Илай предаёт своего Бога, Фредди возвращается к бессмысленной похоти в дешёвых борделях, Ланкастер ради внешнего успеха отказывается от друга, Альма и Рейнольдс узаконивают женское коварство и мужскую беспомощность. Нам снова показывают отвратительных людей, которые тем отвратительнее, что упустили, забыли, оказались невнимательны к тому настоящему, которое было им когда-то дано. Лишь на контрасте с мерзким и трагическим чувством, которое остаётся после многих фильмов Пола Томаса Андерсона, становится возможно увидеть ценность и редкость того Реального, которое мы можем обнаружить в ближнем.

Теперь вернёмся к Битве за битвой. Формальная схема здесь сохраняется, но становится гораздо прямолинейнее. Вместо скрытой идейной вражды нам показывают прямую идеологическую войну фашистов и антифашистов, белых и чёрных. Обе стороны всё ещё довольно отвратительны: по-пинчоновски карикатурные расисты не требуют оправдания, с ними всё понятно, но и благородные борцы за социальную справедливость не вызывают слишком большого уважения — они ведут себя дико, они грабят и убивают, объясняя свои дела военно-революционными обстоятельствами.

Оба главных героя сообразны этой войне — грубый и похотливый солдафон Локджо и вечно накуренный тюфяк Боб. Оба кардинально меняют свою жизнь, когда встречаются с чем-то Реальным. Локджо влюбляется в революционерку Перфидию, и влюбляется настолько, что его больше не интересует война; в одной из сцен он разрешает Перфидии взрывать и убивать кого угодно, лишь бы быть ближе к ней. Это не просто похоть и фантазм, ведь ради этой любви он в итоге отказывается от своих убеждений и, взяв в свою руку букет цветов, соглашается стать слабым и нелепым перед лицом этой одержимой женщины. Когда Перфидия рожает дочь, то Боб, увидев своего ребёнка, также отказывается от борьбы и революции. Для него жизнь дочери становится реальнее и важнее всего остального мира. Так проблеск любви останавливает вражду в душах этих людей.

Проходит время, и обстоятельства снова втягивают героев в противостояние, которое заканчивается их полным поражением. Боб в итоге возвращается к своей беспамятной и прокуренной жизни, а Локджо, одержимый чувством власти и собственной исключительности, погибает на офисном стуле самой негероической, нелепой, корпоративной смертью.

Режиссёрская схема исполнена, но есть нюанс, и у нюанса есть имя. Уилла — дочь главных героев фильма. Это добрая, светлая девушка, в ней нет ничего испорченного, и она своим присутствием превращает войну двух отвратительных сил в войну добра против зла. В фильме хорошо показано, как Уиллу захватывает и подчиняет себе идеология — в одной из сцен она не узнаёт отца, когда встречает его, и требует от него произнести секретный код подпольщиков; то есть она больше не видит в нём реального человека, но лишь его воображаемую функцию. Её борьба выглядит праведно, она единственная, кого не ждёт поражение в конце фильма. Она садится в автомобиль и уезжает в закат бороться с очередной мировой несправедливостью, возобновляя бесконечный цикл вражды. Видя этот финал, мы понимаем, что грабежи и убийства революционеров скоро продолжатся, а у расистского клуба «Рождественских искателей приключений» вскоре появится осязаемый враг, который раз за разом будет служить оправданием их новых преступлений.

Так то, что всегда было важно у Пола Томаса Андерсона, в финале картины полностью испаряется. Фильм сам втягивает себя в идеологическую вражду и в итоге встаёт на одну из сторон. Самое зловещее в этом всём — сомнение, которое возникает у меня, как у зрителя. Я больше не могу избавиться от подозрения, что режиссёр не просто отказался от того, что всегда говорил, но сделал это под притягательным влиянием огромного бюджета фильма, равного совокупному бюджету шести его предыдущих картин (ни одна из которых, кстати, не окупилась, в отличие от последней). Если эти подозрения оправданы, то ирония ситуации становится поистине ужасающей: человек, который искал в человеческих отношениях проблеск Реального и выхода из бесконечной войны бинарных оппозиций, сам поддался соблазну силы воображаемого и отправился воевать на идейный фронт. Мир же наградил его за это колоссальным вниманием, почётом и золотыми статуэтками, которые будут смотреться ничем не хуже медалей и орденов, полученных за доблестную победу над врагом.

[из японского словаря]

Бойтесь своих желаний.

Верю, что люди связаны между собой более глубоким чувством, чем влечение и приязнь. Что любить человека означает увидеть и выбрать в нём `однажды и `навсегда совершенство его образа. То есть не навсегда, это сказано неверно; нужно выбрать человека так, что между вами в каком-то неосязаемом смысле вообще отменяется категория времени (да и пространства тоже). Увидеть образ человека вне времени — это то, что нельзя развидеть, этот образ можно только позабыть, что есть великий грех, возможно даже величайший.

Мелочность, злоба и глупость `другого не отменяются ни в одно из мгновений жизни, нет никакой нужды его идеализировать и оправдывать. Вся грязь действительна, но грязь — это наносная субстанция, всего лишь обстоятельство, она липнет на нас в потоке времени. Иногда это такая грязь, что ни день, ни ночь не смогут её смыть, но Бог сможет, когда время однажды закончится. Людям же дана по крайней мере способность честно и не отворачиваясь смотреть сквозь грязь и, что важнее, любить сквозь неё.

Если этот взгляд станет ответным, то теперь вы друзья, и даже если кто-то из вас явный подлец, то подлость эта входит в состав вашей дружбы. Подлость становится обстоятельством, но она не отменяет дружбу. Вы обязаны унести её с собой на Страшный Суд, даже если формально однажды совершённое предательство не даст вам быть вместе покуда вы живы, что, к сожалению, случается почти всегда.

Вид его самой юной, любимой больше всего среди членов семьи дочери Хотӯны представляет собой солнечный свет, её лицо — белое серебро, её румянец на щеках — красное золото, её брови — чёрное серебро, её косы семь саженей длины, её пища — воздух, её питье — роса. Через платье просвечивает её тело, через тело — её кости, через кости — её костный мозг; если она съест белое, то видно это белое; если она съест чёрное, то видно это чёрное. Земля, по которой она шагает, становится брюшным жиром. Земля, на которой она лежит, становится подгривным жиром. Земля, по которой она бежит, становится сальником. На кого она посмотрит, тот начинает смеяться, кого она коснется, тот становится совершенно сытым. Руку, которую она протянет, даёт счастье. Молодая женщина была слишком прекрасна, чтобы это можно было выразить, слишком необыкновенна, чтобы это можно было рассказать.

[Из олонхо. Восточная Сибирь. Якуты]

Вспомнил вчера в комментариях хороший, но погибший аккаунт в Твиттере, который публиковал случайные статьи из указателя фольклорных мотивов Стита Томпсона. Посетовал сначала, что в Телеграме такого нет, а потом подумал, почему бы и не сделать.

И сделал. Бот автоматически переводит случайные статьи из указателя, так что в именах могут быть ошибки. Пока указатель один, но позже, если это кому-то окажется нужно, попробую добавить и другие, с подробным пересказом сюжета (например, из Берёзкина).

Революционное мышление особенно явно противопоставляет жизнь и смысл жизни, считая, что в жизни, взятой самой по себе, как это нам открыл ещё Дарвин, нет никакого телоса, она есть лишь безличное движение форм, а для человека прогресса — гнетущий набор обстоятельств, из которых нужно выбраться, то есть исторически преодолеть.

Брассаи, иронизируя над тем, что у великого революционера живописи Пита Мондриана покупали только интерьерные картины с цветочками, как-то сказал: «Вот человек, рисующий цветы, чтобы было на что жить. Но для чего ему жить? Чтобы проводить прямые линии».

Крупская рассказывает про брата Ленина — Александра: «Последнее лето, когда он приезжал домой, он готовился к диссертации о кольчатых червях и все время работал с микроскопом. Чтобы использовать максимум света, он вставал на заре и тотчас же брался за работу. Нет, не выйдет из брата революционера, подумал я тогда, — рассказывал Владимир Ильич, — революционер не может уделять столько времени исследованию кольчатых червей».

Теперь-то нам понятно, что в наш механистический век наблюдать за водой и облаками, бесцельно гулять с другом, собирать полевые цветы, читать стихи и удивляться жизни червя; словом, вопрошать у каждой вещи, в чём их собственный ~смысл и ~благо, — самый радикальный революционный жест, доступный человеку. Единственный настоящий катехон. Правда, поняли мы это поздно, когда весь мир между собой уже поделили те, для кого истина, живущая в цветах, никогда не самостоятельна, но всегда либо удобное обстоятельство для собственного насыщения, либо неудобная пропаганда, препятствующая торжеству «высшей» справедливости.

Кем я хочу стать, когда вырасту.

[из Эмерсона]

Этот автор в своих заблуждениях куда значительнее оппонентов со всеми их истинами. Тайна его языка в том, что он имеет сердце и ему по плечу великие катастрофы.

Это Юнгер пишет о Шпенглере в «Садах и дорогах». Мне нравится здесь просторное великодушие. Это место, откуда начинается беззлобная жизнь.

Я знаю, что учёные пишут статьи ради того, чтобы рисовать в них такие диаграммы, но не могу этого доказать.

На открытых водоемах часто можно наблюдать, как утята/гусята следуют за своими матерями в строго организованном строю. Возникают следующие вопросы: (1) почему они плавают в строю? (2) каков оптимальный строй для плавания? (3) сколько энергии может сэкономить каждый отдельный пловец при таком плавании? Чтобы ответить на эти вопросы, мы создали упрощенную математическую и численную модель и рассчитали волновое сопротивление для группы строем водоплавающих птиц.

[Из Кембриджского журнала по гидродинамике, 2021]

https://www.cell.com/cell/abstract/S0092-8674(25)00573-2

Это реально.