Японские нечистые

Буракумин

В Японии существует группа людей, о которой не принято говорить вслух. Их около трёх миллионов — больше, чем население многих европейских стран. Они живут примерно в шести тысячах общин по всей стране. Внешне они ничем не отличаются от других японцев, говорят на том же языке, носят ту же одежду. Однако достаточно узнать их адрес или происхождение, чтобы двери в приличное общество захлопнулись.

Буракумин — не этническое меньшинство, не потомки иммигрантов. Это чистокровные японцы, которых дискриминируют исключительно из-за того, чем занимались их предки несколько веков назад. В феодальной Японии они выполняли работу, которую синтоизм и буддизм считали "нечистой": разделывали туши животных, выделывали кожу, убирали трупы, работали палачами . Их называли "эта" (буквально "многогрешный") и "хинин" ("нечеловек"), заставляли жить в отдельных поселениях, носить особую одежду, запрещали входить в храмы и дома обычных людей .

В 1871 году, после реставрации Мэйдзи, японское правительство официально отменило кастовую систему и провозгласило равенство всех сословий . Но на бумаге одно, а в жизни — совсем другое. Освободив буракумин от унизительного статуса, власти лишили их монополии на кожевенное производство и другие традиционные занятия, что только ухудшило их материальное положение . Дискриминация никуда не исчезла.

В 1960-х годах правительственная комиссия с удивлением обнаружила, что сообщества бураку живут в настоящих гетто. Там часто не было элементарной инфраструктуры — канализации, водопровода, уличного освещения, противопожарных средств. Уровень образования был значительно ниже среднего по стране, а безработица и количество получателей пособий — намного выше .

Власти приняли специальное законодательство, выделили фонды на улучшение жилищных условий и образовательных программ. Но закон бессилен против предрассудков. Дискриминация просто ушла в тень, приняв новые, изощрённые формы.

Крупные компании до сих пор требуют от соискателей указывать зарегистрированное место жительства. Если адрес совпадает с "неблагополучными" районами — резюме летит в корзину . В 1970-х годах даже издавались специальные брошюры со списками "грязных" адресов и фамилий, которые компании использовали для отсева нежелательных кандидатов . В 1975 году их запретили, но теперь эти списки переместились в интернет. На анонимных форумах любой желающий может узнать, кого из знаменитостей или политиков подозревают в "неправильном" происхождении .

Ещё более деликатная сфера — браки. Родители иногда нанимают частных детективов, чтобы проверить родословную будущих супругов своих детей. Если выясняется, что семья происходит из районов бураку, свадьбе, скорее всего, не бывать . В общественном сознании до сих пор живы представления о "нечистоте", хотя большинство японцев даже не смогут внятно объяснить, кто такие буракумин.

Эта тема настолько табуирована, что СМИ предпочитают обходить её стороной. Когда в 2009 году Google Earth выложил старинные карты Японии с пометками о местах проживания "эта", разразился громкий скандал . Карты пришлось срочно править, но осадок остался: даже исторические документы становятся оружием в руках дискриминации.

Парадокс буракумин в том, что их невидимость только усугубляет проблему. Родители часто не рассказывают детям о происхождении, чтобы уберечь их от травли. В результате молодые люди могут даже не подозревать, что общество считает их "другими", пока однажды не столкнутся с отказом в работе или браке .

Сегодня, несмотря на все законы и программы помощи, буракумин продолжают платить за грехи предков, которых они никогда не знали.

#япония

Черт и святой

Однажды ночью новгородский владыка Иоанн Новгородский молился в своей келье — и вдруг услышал плеск. Не где-нибудь, а в рукомойнике. Ситуация, в которой средневековый человек не колебался ни секунды: раз плеск — значит бес. Кто же ещё.

Он перекрестил сосуд — и попал точно. Нечистый оказался пойман, как зверь в ловушке, и сразу заговорил: пришёл искушать, но не рассчитал, просит отпустить. И тут святой, вместо того чтобы просто изгнать его, делает ход почти дерзкий. У него есть желание — не богословское, а очень человеческое: увидеть Храм Гроба Господня в Иерусалим, помолиться там, где лежал Христос.

Условие простое: бес должен отвезти его туда — и вернуть к утру.

Нечистый соглашается. Ждёт, как послушный конь, пока владыка закончит молитву. И дальше всё происходит так, как и должно происходить в житии: путь совершается мгновенно, двери храма раскрываются сами, свечи зажигаются без рук. Чудо здесь не событие — а почти норма.

Но бес остаётся бесом. Гордыня у него не меньше, чем у любого новгородца. Он требует одного: молчи. Не рассказывай никому о том, как ты меня заставил. Это уже не сделка, а попытка сохранить лицо.

Иоанн не удерживается.

Дальше начинается история, в которой чудо сменяется почти городской сплетней. По Новгороду ползут слухи: архиепископ-то, оказывается, не так прост. То у него в келье кто-то видел девичье монисто, то башмачок, то и вовсе — бегущую в страхе красавицу. Картина складывается быстро, с готовностью — как всегда складываются такие истории.

Никто не знает, что это тот самый бес, переодетый в «доказательства».

Горожане делают вывод. Владыку решают изгнать. Сцена почти обрядовая: его сажают на плот и пускают по Волхов — вода должна унести, как уносит всё ненужное.

Но плот плывёт против течения.

И здесь логика жития снова берёт верх над логикой мира: если вода течёт в одну сторону, а святой — в другую, значит, ошиблись не река. Новгородцы понимают это мгновенно. Раскаяние приходит так же быстро, как и осуждение. Они догоняют, просят прощения — и получают его.

История замыкается, как и положено: святой прощает.

Так грустно стало. До сих пор наизусть помню многие песни

https://t.me/bestdjchannel/4725

Немного парадоксально, что современному человеку, со всеми его науками и рациональностями, жизнь кажется более непонятной, чем средневековому.

Средневековому человеку жилось в каком-то смысле проще, чем нам. Он точно знал, чем всё кончится. Не догадывался, не строил предположений, а именно знал — с той же непреложностью, с какой знал, что за зимой придёт весна, а за пахотой — жатва.

Конечно, находились сомневающиеся. Те, кто даже в делах веры алкал свободы, кто хотел дойти до истины своим умом, а не принимать готовое. Их называли еретиками и карали без жалости — костры полыхали по всей Европе, напоминая: свобода совести — роскошь, которую общество не может себе позволить.

Но это всё-таки исключения. Большинству истина открывалась в церкви — просто, ясно и без вариантов.

Однажды — может быть, скоро, может быть, даже завтра — ангелы свернут небо в свиток, как ненужный пергамент. Времени больше не будет. Оно кончится, просто перестанет существовать — эта странная субстанция, в которой мы рождаемся, стареем и умираем. А мёртвые восстанут из могил для последнего, самого главного суда.

И кого-то ждёт рай. Тот самый, что за высокой стеной где-то в дальних краях, — или, может быть, другой, никем доселе не виданный. Место, где нет боли, голода и страха. Где смеются, как те новгородские разведчики, что заглянули за стену и уже не могли рассказать, что видели, — только хохотали, захлёбываясь счастьем.

А кого-то — пекло. Огонь вечный, скрежет зубовный и тьма кромешная. И это тоже известно точно, без скидок и смягчающих обстоятельств.

А сейчас — сумятица.

Осознал, скучаю по Кофе Хауз.
Тогда не любил, хоть и проводил в кафе на Парке Победы ночи напролет. Учился, потому что в общаге было неудобно.
А теперь все кофейни одинаковые.