«Свободные ботинки»

В семье Ричарда Бриджелса считалось, что покупка ботинок — дело серьезное и ответственное. Именно поэтому одиннадцатилетний, невысокий, хрупкий мальчик отправился в обувной магазин в сопровождении такой же хрупкой, но раз семь уже как одиннадцатилетней бабушки. Они шли молча, потому что на вопрос: «как дела в школе?» Ричард ответил ещё за завтраком. На ответы касательно успехов в шахматах и рисовании тоже не ушло много времени. Ричарду всегда хватало всего несколько слов, чтобы дать ответ на все интересующие (или якобы интересующие) бабушку вопросы: «нормально, хорошо, да».
Он давно понял, что если в своих немногословных ответах не повторять одно и тоже слово два раза подряд, то никто и не заметит, что здесь что-то не так. К тому же, при таком раскладе было мало вероятно взболтнуть чего-то лишнего.

Как уже было сказано, в семье Ричарда Бриджелса покупка ботинок считалась делом серьезным и ответственным. Поэтому одиннадцатилетнему мальчишке не доверяли самостоятельно выбирать оформленный кусок кожи, ткани и резины, который он будет носить на своих тоненьких ножках в ближайшее время. Ричард понимал, что идти за новой обувью с компаньоном в виде бабушки явно не лучший вариант, но утешался тем, что после всех мытарств с покупкой они обязательно пойдут на рынок и у бабушки можно будет выклянчить что-нибудь вкусное.

Сложность в выборе обуви заключалась в том, что в семье Ричарда Бриджелса, как уже дважды было сказано, приобретение ботинок воспринималось как дело крайне ответственное и серьезное. Обувь пренепременно выбирали размер в размер и скорее верили метке на подошве, нежели унылому детскому нытью: «маленькие они мне, ма-а-аленькие, да-а-а-авят, ой как давя-я-ят». «Не придумывай, это твой размер. Берем» — коротко закрывали его возражения и через несколько минут он плелся по улице с картонной коробкой под мышкой.
Сегодняшний шоппинг, если это слово вообще подходит под происходящее с Ричардом и бабушкой в обувном магазине на Олвен стрит 14, оказался таким же как и все предыдущие.
Бабушка отнеслась к покупке с особой серьезностью, сравнить которую можно разве что с серьезностью Бенджамина Франклина в написании Декларации независимости США. Она тщательно просмотрела полки, а потом сделала меткий, как она считала, и странный, как считал Ричард, выбор.
Пока бабушка занималась этим важным делом, Ричард с отсутствующим видом бродил по магазину. Вдруг он заметил большой, нет, огроменный мужской ботинок! Не долго думая, он стащил его с полки, освободил ногу от своего тесного старого и с наслаждением разместил её в просторном лайнере обувного мира.

Свобода.
Осторожно подумал Ричард и незаметно улыбнулся.
Это расстояние от пальцев до внутренней стороны обуви было единственной свободой, которую он когда-либо чувствовал.

Если люди земли —
это тоненький шелковый шарфик,
если мир — это ткань,
если каждая жизнь — это нить.
То нам очень нужна
неземная какая-то Марфа,
чтобы в шарфике хрупком
любые прорехи чинить.

Чтоб когда исчезают
красивые ниточки–жизни,
чтоб когда где-то рваная рана
и жжёт и кровит.
Прикасаясь иголочкой штопала
точно и быстро,
чтобы рвущую боль
на красивый узор заменить…

Только, люди — не шарф.
Мир — не ткань.
Жизни — тоже не нити.
Не поможет ни Марфа, ни самый искусный портной…
—
Жизнь есть хрупкий подарок небес.
Вы её берегите.
Что еще здесь сказать?
Да пребудет Всевышний с землей!

[23 марта 2024г.]
💔

Я хороших — боюсь.
И себя, без сомнения, тоже.
Потому что хорошесть с притворством немного друзья.
Пробегает мороз по ранимо-чувствительной коже
от: а вдруг этот доблестный блеск только лишь чешуя?!

Как легко, незаметно, елейность становится ложной
и противной. Такой, что хотелось бы вовсе не знать!
Вместо радости в сердце, как минимум, больно и тошно,
потому что приходится разные роли играть.

А плохие…
(простите, коль этот антоним тревожит)
честно смотрят в глаза, ничего
ни-че-го не тая,
потому что не знают какую тяжелую ношу
носят наши — такие хорошие с виду — тела.

Мы рисуемся часто. Мы каждый — нечестный художник.
Хорошо получаемся в профиль и даже в анфас…
—
Я хочу попросить, если это конечно возможно,
Вы — плохие, простите
притворно хорошеньких нас.

Мне понравилось писать рассказ про вымышленного мальчика Ричарда Бриджелса. Насчет этого персонажа у меня есть задумка и общая идея. По крайней мере, мне очень хочется, чтобы так было.

Если коротко, то, Ричард Бриджелс растет и знакомится с окружающим миром. Мир внешний воспринимается им очень просто и буквально — через серьезно настроенных на жизнь взрослых. А с чувствами внутреннего мира ему приходится справляться самому. Он очень одинок, хотя сам этого не понимает. В его видении мира много наивной недосказанности.

В рамках этого контекста написала второй рассказ «Суп из тоски». Он показался мне менее очевидно-трогательным, чем «Свободные ботинки». Но контекст, вроде, выдержан.

Спасибо, что читаете!

«Суп из тоски»

Семья Ричарда Бриджелса очень ответственно относилась к обеду. Особенно бабушка. Особенно к супу. Эту жижу из наваристого бульона и овощей она наделяла какой-то невероятной целительной силой. Поэтому Ричарду иногда казалось, что все его жизненные неудачи и трудности случаются только из-за недостатка супа в организме.

«А сегодня какой суп?» — незамедлительно спросил Ричард едва завидев, как бабушка вооружилась стандартным набором суповарения: кастрюлей, повидавшей на своем веку больше супов, чем любая другая среднестатистическая кастрюля; овощами, кои всегда становились безгласными жертвами всех бабушкиных шедевров и старой потрепаной тряпкой, которой скидывали со стола кожуру этих несчастных пленников.

Впрочем, ответа на вопрос сразу же не последовало, но зато спустя некоторое время этот самый ответ предстал перед Ричардом в самом что ни на есть понятном виде.
«Суп из трески» — громко и гордо объявила бабушка и поставила перед Ричардом горячий, как лава, суп. «Вкусный, ешь!» — где-то над ухом прозвучала фраза из стандартного лексикона бабушки. Она всегда уверенно говорила "вкусный", но далеко не всегда была правдива в этих формулировках.
Ричард покорно ел и задавался внутренним философским вопросом. Существует ли пытка бабушкиным супом? Если да, то не удивительно. А если нет, то чем она хуже любой другой пытки... Однако же, в те редкие моменты, когда бабушка обращалась к Ричарду с (скорее риторическим) вопросом: "Ну как, вкусно же?", он всегда покроно отвечал: «Да». Потому что Бог сладкую неправду хотя бы простит, а бабушка... А бабушка горькую правду запомнит навсегда *

Вечером Ричард написал в своем дневнике так: "сегодня на обед был отвратительный суп из тоски". Потому что когда тебе совсем мало лет, то между тоской и треской нет никакой разницы. И то и другое — отвратительно…
Потом, не долго думая, он зачеркнул слово "отвратительный". На тот случай, если бабушка когда-то всё-таки доберется до его записей. Ведь, как известно, к супу в семье Ричарда Бриджелса относятся крайне серьезно и посягать на него ни в коем случае нельзя…

понарошку

«Искупление - единственное чистящее средство для души» А.М.

Галя метёт ковёр. Чистит усердно, ловко. Пыль во дворе столбом. Крошки летят, известка, шерсть от кота, куски маминого печенья…
Галя метёт ковёр
вечером в воскресенье. 

Галя метёт ковёр. И с бахромы по краю веником, сверху вниз липкую грязь снимает. В поте лица, кряхтит, ей нелегко, тревожно…
—
Галин ковёр — внутри, то есть в душе. Там сложно.

Там не обычный сор (не бытовой гниющий). Груз неспокойной души — едкий нетлеющий мусор: целый комок обид, боли бесформенный сгусток,
где-то в углу пятно
от безнадеги и грусти.

Мелкой, противной трухой
струпья безрадостной жизни. Галина личная боль, страх и её давний ужас.
А персональный ад
пеплом засыпал дорожку.
—
Галя метёт ковёр вечером...
понарошку.

[2023-2025]

Может быть у вас не будет много рыбы, но вы будете ходить по воде
В.А. Насонов

что же будет нам?

«…мы оставили всё и последовали за Тобою; что же будет нам?» Мф. 19:27

Я ни разу не видел такой грандиозный улов. Я ни разу не видел, как рвутся под тяжестью сети… И в рыбацкой моей голове недостаточно слов, чтобы чудо воспеть, чтоб молва разносилась по свету: как велик Иисус!
Как Его повелениям вняв, даже рыбы морские плывут там, где раньше не плыли. «Отойди от меня, — я сказал, на колени упав, — потому что я грешный».
Сыны Зеведея застыли.

Изнуренные тяжким трудом мы стоим рядом с Ним. А ещё рядом с рыбой. С огромным количеством рыбы! Мы пропахли соленой водой, мы устали. Молчим. Где-то в мыслях считаем какая получится прибыль. Если это продать, если рыбку пустить в оборот…
Слышу, Он говорит: «быть ловцами людей». Как же это?!
Но оставили всё, потому что позвал нас Господь. Одинокие лодки у берега — вместо ответа.

Мы оставили всё и пошли без сомнений за Ним, с прошлой жизнью покончив…
О, грузные рыбные сети! Ни на миг не хочу возвратиться в прохладу глубин и тянуть из воды неподъемные тяжести эти.
Пусть улова такого не видел с тех пор никогда. Пусть с тех пор у меня стало в несколько раз меньше рыбы.
Я за Богом иду. Я хожу по воде.
И тогда…
—
разве будет не глупо и мелочно
думать про прибыль?

Это стихотворение было написано давно и не в канун пасхальных событий. Я его уже публиковала, но хочу продублировать снова.

Так,
как будто Иисус не воскрес…

Я боюсь жизнь прожить так,
как будто крестом все окончено,
И умерший Спаситель во гробе,
и Он не воскрес.
Плащаницы обвитье с
Иисусова тела не сорвано,
И как будто бы не было гласа
«Воскрес Он!» с небес.

Я боюсь по привычке встречать
праздник Пасхи, обыденно,
Забывая о том, что теперь
в сердце властвует Бог;
И Его воскресенье считать
просто чудом немыслимым,
Забывая Того,
от кого есть чудес всех исток.

Я боюсь не принять
близко к сердцу Его воскресение,
Не меняться внутри,
не отречься от гордого «я».
Будто смерть Иисуса -
не светлое Богоявление
И не повод жить с Богом,
Его непрестанно хваля.

—

Я боюсь не считать это
вечной победой над адом,
Не поверить всем сердцем,
что Бог победил тьмы навес...
Я боюсь простоять жизнь
с гробницей пустующей рядом.
Не приняв эту весть,
что Спаситель из мертвых воскрес!

«словно бы у неё в мозгу лопнул пузырь, исторгнув мысли, чувства и страхи, о существовании которых она давно забыла»
из «Дочь священника»
Д. Оруэлл

C'est La Vie (се ля ви)
(в переводе с фр. — «такова жизнь»)

В этот вечер мне больше всего не хотелось:
а) видеть дома риелтора
б) врать по пустякам.
Поэтому на вопрос: «а вы не дома случайно?» ответила не сразу. Приятный полусон снова сразил меня, оставив в подсознании назойливую мысль, что нужно бы уже что-нибудь ответить…
Спустя час лежачей борьбы оделась потеплее, взяла пакеты с мусором и вышла из квартиры на улицу. Открыла чат с риелтором, и на вопрос: «а вы не дома случайно?» ответила лаконичным: нет. История для бульварной прессы с противным названием «как врут христиане» — готова.

Вообще-то мне нужно было сходить в магазин и заодно я решила выпить кофе. Из глаза выступила слеза, но я не плакала. Это из-за холодного ветра. В любимом «Ярче» кофемашина оказалась сломанной. И так как таких же «Ярче» у нас в округе больше, чем у дурня фантиков, я незамедлительно решила отправиться в следующий.
По пути общалась с папой в ватсаппе. Он написал: «помолись за меня в церкви». Я заплакала. И это не из-за ветра.

В очередном магазине кофемашина встретила меня с распростертыми объятиями. Все по классике: латте и два сиропа. Случайно замарала банку с сиропом небольшой частичкой драгоценного напитка. Могла бы написать: частичкой напитка древних южноамериканских индейцев, но они мой сладкий молочный кофе без стеснения назвали бы редкостной дрянью.
Никто не видел казуса, но я все равно вытерла несчастную банку. Это-по христиански. Ладно, это просто по-человечески. Но в бульварную прессу можно написать статью «что делают христиане когда их никто не видит».

Домой возвращалась длинной дорогой. Потому что я прокрастинатор со стажем, а на завтра мне нужно сделать презентацию на тему: «методы исследования окислительного стресса». А, значит, в бульварную прессу можно написать ещё одну статью: «пользуются ли христиане чатом GPT»…

На этом всё. Мне грустно и радостно одновременно.
Такова жизнь.

напомни

Напомни мне,
как смерть и грубый крест
великому предшествовали чуду.
Когда, устав от жизненных проблем, я о Тебе, Господь,
опять забуду.
Когда я буду плавать на мели,
когда бороться буду за земное,
а мысли, как над вереском шмели,
с жужжанием закружат
надо мною.

Напомни мне,
как смерть и грубый крест
великому предшествовали чуду.
Напомни мне,
что Ты потом Воскрес
на радость всем отчаявшимся людям.
Чтоб этот ворох жизненных проблем и мыслей
неуемных рой шмелиный
мне не затмили радости священной…
—
Напомни мне,
как смерть и грубый крест
предшествовали чуду воскресенья!

исповедь зумеров
или
мы не хуже

«Мужи братия и отцы! выслушайте теперь мое оправдание перед вами." ​Деян 22:1

Проблема отцов и детей не щадит даже христианские взаимоотношения. Каждое молодое поколение неизбежно сталкивается с недопониманием, и я уже вижу как сама, дай Бог, 55-летняя, ворчу на молодых, потому что «мы были другими», «что за глупые слова вы используете» и «вот в наше время». Далее список доблестных поступков, которые обрели флёр доблести лишь потому, что были издержками времени. Ведь невозможно пользоваться тем, что ещё не изобретено наукой, невозможно говорить и мыслить так, как ещё не продиктовано временем…

Ладно, вернемся к нам, зумерам.
На наши несчастные, но не глупые головы обрушивается огромное количество информации, которую нам приходится анализировать. Мы шарим за мемы и пересылаем друг другу стикеры. Возможно это выглядит поверхностно и глупо, но мы умеем общаться даже таким шифром.

Мы хотим быть с вами абсолютно искренними, а не постоянно доказывать серьезность своих намерений быть настоящими христианами. Пожалуйста, не обвиняйте нас в отсутствии духовности из-за каких-то недопониманий. Мы боимся формальностей и иногда ставим под сомнения многолетние устои. Возможно, мы просто не поняли их значимости. Некто умный сказал: «кто в молодости не был либералом — у того нет сердца, кто в зрелости не стал консерватором – у того нет ума». И если мы перерастем бунт, и что-то изменим в лучшую сторону, то только лишь потому, что у нас была возможность стоять на плечах гигантов, стоять на ваших плечах.

Мир с годами не становится лучше, но мы все равно стараемся нести в него Евангельский свет. Да, мы делаем это современными способами. Но разве только потому наши методы плохи?

Не вините нас за телефоны, приросшие к рукам. Мы изо всех сил стараемся правильно с ними обращаться и не тратить на них слишком много времени. А ещё мы читаем в них книги, слушаем подкасты и пишем свои статьи. Современные проблемы требуют современных решений. Хотя признаемся честно, иногда нам тоже хочется выбросить эти телефоны подальше и уехать жить в лес.

А ещё, мы очень ценим когда вы воспринимаете нас и наши проблемы серьезно. Поймите, нам страшно и без вашей поддержки будет очень сложно. Пожалуйста, будьте нашими добрыми старшими друзьями. А мы со своей стороны обещаем вас веселить и уважать. Идёт?
—
Давайте дружить!
Мы же не хуже?

Городские

Нам колыбельной стал дорожный шум. Мы — городские. Слишком городские! Ведь не делили с нами тяжесть дум поля, долины, рощицы лесные.

Мы не сбегали в лес, чтоб помолчать, а укрывались в каменные склепы. Природа наша мачеха, (не мать), мы не родные ей, но все же дети.

И шелест листьев, пенье птиц в саду — для нас знакомы, но совсем не близки. Мы будто бы с природой не в ладу, как не в ладу с палатками туристки.

Мы — Маугли, но в джунглях из камней, таков наш выбор иль так выпал жребий… Становимся счастливей и живей, когда в окне — цветное видим небо.

Иллюзорный покой

Возвращаюсь домой.
В иллюзорный, но все же покой.
Здесь привычно и тихо. Здесь нет ни притворства, ни масок. Лишь вечерние тени рисуют на стенах гримасы, но меня не пугает их образ, а их — образ мой.

Чай, нетронутый утром, всё так же стоит на столе. В спешке сброшенный тапок — всё там же лежит неподвижно. В этой жизни застывшей себя я отчетливо слышу, а не так как в безликой и многоголосой толпе.

Заключает в объятиях нежных меня тишина. Мне весь день не хватало её. Неподдельной, звенящей…
—
Возвращаюсь домой,
в иллюзорный и мнимый покой.
А хотелось бы мне возвращаться
в покой настоящий.

* * *

Замираю у шкафа:
там платья висят, сарафаны…

Что же лучше надеть мне?
Я вновь предалась борьбе:

Как носить в бренном теле
свои нетелесные раны —

швом наружу носить
или всё-таки швом к себе?

Когда наш мир менялся и добрел?

Когда мужик, долой убрав лопату, на поле от усталости присел, чтоб посмотреть как день идёт к закату.
И, обомлев от неба пестроты, и от лучей, лицо земли обнявших, вдруг песню потихонечку запел и также потихонечку заплакал.

Когда ребенок в руку взял жука (не задавил, не кинул на дорогу). В траву понёс! Чтоб жил наверняка, а не погиб, попав под чью-то ногу.

Когда отпетый хулиган притих и неумело-нежно гладил кошку…

—

Когда я написала этот стих,
а вы его прочувствовали тоже.

«В жизни каждого человека есть своя трагичная история, даже если вы о ней совсем ничего не знаете»…

Чье-то горе на вкус как густая противная каша. Он пытается съесть и отчаянно сыплет туда голубику, чернику и целую горстку морошки. И скребет по тарелке и тихо бубнит: «е-рун-да».

Чье-то горе на вкус как комочки в разваренной манке. Он лавирует ложкой, пытается их избежать. Молча ест, не ворчит, будто в детство попал, где в сторонке, прислонившись к окошку стояла уставшая мать.

Чье-то горе на вкус как печенье размокшее в чае, как сухарь в молоке, что распался и всё. Не найдешь.
—
Чье-то горе на вкус хоть немного,
но всё ж понимаешь.
Ну а чье-то на вкус
никогда
никогда не поймешь…