Моррис отмечает общее для его героинь отвращение к своему провинциальному и классовому происхождению, сквозившее в нарративах Юлии и Полины. Они относились с презрением к любому виду «синеворотничковой» работы, а также к мужчинам этого города, которых полагают инфантильными. Обе подруги видят в получении высшего образования возможность перейти на следующую ступеньку социальной лестницы, хотя пока их трудовой и профессиональный статусы не определены.

Этнограф довольно много места уделяет личной жизни Полины и Юлии и соглашается с финскими исследователями [Salmenniemi 2014], что российская женщина находится в противоречивой позиции: с одной стороны, ей важно быть самодостаточной и иметь широкую личную автономию, а с другой — она ожидает эмоциональной поддержки от своего мужчины-партнёра и материнской помощи. В целом же отмечается переходный характер профессиональной и гендерной идентичности Полины и Юлии, которые олицетворяют собой одну из стратегий адаптации к неолиберальному миру постсоветской экономики.

Еда и особенно главный её позднесоветский символ — колбаса занимают отдельное место в размышлениях и жизни рабочих поколения [40-50 лет]. Для них, например, важно, что в советское время «холодильники ломились от мяса», хотя они и признают, что причина этого изобилия крылась в особом («минсредмашевском») режиме снабжения города, тогда как в 1990-е гг. холодильники опустели или там хранились варенья и овощи собственной консервации. Соответственно новый период относительной стабильности и изобилия связывается с тем, что стали больше есть покупных продуктов и мясо снова стало доступным. В целом, отмечает Моррис, дешёвое, сытное и изобильное питание является важным признаком благополучия рабочего класса и частью гостеприимства, объектом которого стал и исследователь, побывав в гостях у Лёвы и других излучинских семей [Morris 2016: 159].

Он отмечает, что одним из признаков относительной нормализации жизни «синих воротничков» Излучина стала, например, «сушимания» — общее увлечение адаптированной версией японской кухни в виде самостоятельного приготовления суши и роллов из имеющихся в продаже ингредиентов. По мнению Дж. Морриса, так проявляется тяга к стилю жизни среднего класса и в то же время дают о себе знать традиции изобретательства в стиле DIY (Do It Yourself), поскольку локальная версия японской кухни довольно далека от оригинала.

Яркий пример – советские колхозы. Село выживало за счет деятельности, не только не предусмотренной, но категорически запрещенной плановыми органами. В личных подсобных хозяйствах рачительно оприходовали все, что можно было своровать в колхозах (удобрения, корма, бензин, рабочее время и проч.). Да и сами колхозы смягчали плановые тиски за счет теневых импровизаций и бартера. Социальный и экономический крах предотвращался внеплановыми, а иногда и внезаконными действиями.

"Я как всегда думаю о смерти и любви. Моя прекрасная жена как-то терпит эти мои размышления. Но она ангел. А я так себе. Но я всерьез думаю, что это то, что могло бы сохранить хотя бы какое-то равновесие в этом мире. Когда умирала моя мама, и она уже не очень понимала, где она находится, она мне говорила так: я так хочу, чтобы все у тебя было хорошо. Вот у меня и есть все хорошо. Любовь и смерть - вот что важно, а все остальное - так себе".

☑️ Работал таксистом и нанимался на рубку леса.

☑️ Колесил автостопом с дальнобойщиками и собирал иван-чай.

☑️ Жил в семьях коряков и в секте анастасийцев.

☑️ И (как утверждает) даже походы в баню превращал в инструмент исследования – хотя в детали не вдавался 😊

Например, нео-отходники. Почти 10 миллионов человек, которые живут в одном месте, а работают в другом, оставаясь вне поля зрения чиновников.

Или гаражники: Огромный пласт людей, создавших в обычных гаражных кооперативах альтернативную экономику и производство.

Или анастасийцы: Десятки тысяч бывших горожан, променявших комфорт на «родовые поместья» в чистом поле, где сажают огороды и копают пруды

Читайте меня также в МАХ  и во ВКонтакте

Формальный институт – это кодификация уже сложившегося порядка. Пластичные неформальные правила получают шанс на формализацию не ранее, чем станут распространенными и устойчивыми. Таким образом, конфликт Закона и Практики вытекает не из «дурной природы» человека, а из принципиальной невозможности кодифицировать неформальные правила, не лишив их при этом разнообразия, контекстуальности и пластичности.