Permission denied

Однажды монаху дали камень.
Не драгоценный. Не священный. Самый обычный камень, каких под ногами лежит столько, что человечество замечает их в основном тогда, когда спотыкается.
Учитель сказал:
— Уничтожь его.
Монах пожал плечами.
Разбил камень молотом.
Получилась груда осколков.
— Готово.
— Нет, — сказал учитель. — Ты сделал несколько маленьких камней.
Тогда монах растёр осколки в песок.
— Теперь?
— Теперь у тебя песок.
Он бросал его в огонь, плавил, растворял, смешивал с другими веществами. Если бы дело происходило сегодня, вероятно, однажды дошёл бы до ядерных реакций, ускорителей частиц и очень нервного отдела техники безопасности.
Но каждый раз учитель отвечал одинаково:
— Это всё ещё здесь.
Менялась форма.
Прошли годы.
Однажды монах вернулся и положил перед учителем то, что осталось от камня.
— Я понял. Я могу уничтожить камень как камень. Могу сделать так, чтобы никто больше никогда не назвал это камнем. Но я не могу сделать так, чтобы существующее превратилось в абсолютное ничто.
Учитель кивнул.
— Хорошо.
Монах впервые за много лет улыбнулся.
И тогда учитель сказал:
— А теперь создай его.


Вот тут и начинается проблема человека.
Мы очень любим слово «творчество».
Человек создаёт музыку.
Создаёт города.
Создаёт машины.
Создаёт произведения искусства.
Создаёт новые материалы.
Создаёт искусственный интеллект.
Вообще человек страшно любит создавать.
Особенно когда речь идёт о том, чтобы назвать созданием очередную перестановку уже существующего.
Но давайте один раз договоримся о терминах.
Если оставить слову «создание» его предельный смысл, то есть приведение в бытие того, чего не существовало вообще, возникает небольшая неловкость.
Человек никогда ничего не создавал.
Он собирал.
Перестраивал.
Смешивал.
Разделял.
Соединял.
Переводил из одного состояния в другое.
Менял форму.
Менял отношения.
Но сделать так, чтобы там, где не было ничего, появилось что-то просто потому, что он этого захотел, не смог ни разу.
Точно так же он не умеет пользоваться противоположной командой.
Мы можем сжечь библиотеку.
Разрушить город.
Убить организм.
Стереть государство.
Разбить камень.
Но мы не можем отправить существующее в абсолютное небытие.
Мы уничтожаем форму.
Вселенная забирает содержимое обратно.
Наверное, наше положение лучше всего описывает компьютерная метафора.
Мы вошли в этот мир не под администратором.
У нас вообще довольно странный набор прав.
Можно построить Большой адронный коллайдер.
Можно изменить геном.
Можно поднять в воздух сотни тонн металла.
Можно расщепить атомное ядро.
Можно построить вычислительную машину, которая разговаривает с нами почти человеческим языком.
Впечатляет.
Но попробуйте открыть терминал Вселенной и написать:
let stone = new Stone()
Permission denied.
Попробуйте:
delete stone permanently
Permission denied.
Попробуйте:
change speed_of_light
Permission denied.
Более того, мы даже не знаем, существует ли такой терминал.
Возможно, всё, что нам доступно, это GUI.
Очень красивый.
Потрясающе сложный.
Иногда пугающий.
Иногда издевательски нелепый.
Но всё-таки интерфейс.
Мы нашли несколько кнопок.
Огонь.
Электричество.
Химия.
Гравитация.
Ядерные взаимодействия.
Генетика.
Научились пользоваться горячими клавишами и постепенно решили, что написали операционную систему.
Это примерно как человек, научившийся менять обои на рабочем столе, объявил бы себя автором Linux.

И всё человеческое существование начинает напоминать ребёнка, которого взрослый почему-то очень надолго оставил в огромной комнате Lego в торговом центре.
Сначала ребёнку дают большие детали.
Он строит кривой дом.
Потом машину.
Потом башню.
Проходят годы.
Почему-то никто за ним не приходит.
Он растёт прямо там.
Начинает разбираться в деталях.
Получает всё более сложные наборы.
Technic.
Моторы.
Шестерни.
Пневматику.
Потом добирается почти до микроскопических элементов.
Строит машины, которые собирают другие машины.
Создаёт маленькую фигурку, удивительно похожую на себя.
Фигурка тоже начинает что-то собирать.
И тут повзрослевший ребёнок смотрит на неё и говорит:
— Нет. Ты не творец. Ты просто комбинируешь готовые детали.
Комната на секунду становится очень тихой.
Потому что все детали вокруг него тоже были здесь до него.
Он не сделал ни одного кубика.
Не придумал их материал.
Не создал пространство комнаты.
Не установил правила, по которым детали соединяются.
Он просто очень давно здесь играет.
Настолько давно, что забыл: комната не его.
И, наверное, самое страшное и одновременно смешное в этой истории то, что однажды дверь действительно может открыться.
Войти взрослый.
Посмотреть на города, ракеты, процессоры, симфонии, религии, войны, нейросети и башни до потолка.
Наклониться над всем этим великолепием.
И сказать:
— О. Как мило. Это всё ты сам собрал?


Самое странное, что человечество, кажется, никогда особенно не переживало из-за отсутствия настоящего доступа к созданию.
Даже в собственных священных историях.
В библейском мифе перед человеком буквально находится Б-г, который только что создал мир.
Казалось бы, прекрасный момент задать вопрос:
«Как?»
Как появляется свет?
Как появляется материя?
Что значит создать?
Можно мне попробовать?
Хотя бы что-нибудь маленькое.
Камешек.
Песчинку.
Один электрон.
Нет.
Человека интересует другое.
Добро и зло.
То есть различение.
Оценка.
Отношение.
Не способность создавать сущее, а право определять, как к сущему относиться.
Не CREATE.
EVALUATE.
И это почти идеальный пролог всей человеческой истории.
Мы называем.
Классифицируем.
Сопоставляем.
Разделяем.
Оцениваем.
Присваиваем.
Объясняем.
Мы производим не существование вещей.
Мы производим отношения между вещами.


Даже Вавилонская башня с этой точки зрения выглядит довольно трогательно.
Человек решил восстать против неба.
И что сделал?
Начал складывать кирпичи.
Высоко.
Очень высоко.
Бунт ребёнка против взрослого.
Сам кирпич он создать не может.
Пространство, в котором стоит башня, не создавал.
Гравитацию не устанавливал.
Законы, благодаря которым башня вообще может стоять, писал тоже не он.
Но кирпичей положил много.
Почти дотянулся до потолка комнаты.
Это даже не война двух творцов.
Они находятся в разных категориях.
Один отвечает на вопрос:
что будет существовать?
Другой:
что можно сделать с тем, что уже существует?
Это не разница в могуществе.
Это разные категории.

Бунт произошёл внутри пользовательского интерфейса.
Как если персонаж Skyrim решил восстать против Bethesda и сложил 17 000 сырных колёс до потолка.
Впечатляюще?
Безусловно.
Получил доступ к исходному коду?

Нет.

И тогда становится особенно неприятен разговор об искусстве.
Писательство ведь действительно является монтажом слов.
Все слова существовали до писателя.
Страх существовал.
Любовь существовала.
Смерть существовала.
Город существовал.
Дождь существовал.
Писатель меняет их расположение.
Создаёт новую связь.
Новое отношение.
Новую интерпретацию.
Музыкант делает то же самое со звуками.
Художник с цветом и формой.
Режиссёр со временем.
Архитектор с пространством.
Инженер с веществом.
Мы не создаём элементы.
Мы монтируем.
Иногда настолько хорошо, что монтаж кажется чудом.
И тут на сцену крайне невовремя выходит искусственный интеллект.
Человек смотрит на ИИ и говорит:
— Ты не умеешь творить.
ИИ спрашивает:
— Почему?
— Потому что ты берёшь то, что уже существовало, и создаёшь из этого новые комбинации.
Неловкая пауза.
Очень неловкая.
Потому что это ровно то обвинение, которое можно предъявить человеку.
Ты обучался на языке, которого не создавал.
На культуре, возникшей до тебя.
На музыке, которую слышал.
На историях, которые тебе рассказывали.
На мире, который существовал задолго до твоего появления.
Даже тело, которым ты переживаешь всю свою неповторимую творческую драму, ты тоже не создавал.
Ты получаешь детали.
Комбинируешь.
Отбрасываешь.
Повторяешь.
Ошибаешься.
Иногда находишь расположение, которого до тебя никто не находил.
И говоришь:
«Я создал».
Поэтому искусственный интеллект, возможно, неприятен человеку вовсе не тем, что становится похож на него.
Он неприятен тем, что слишком хорошо показывает, каким человек всегда был сам.
ИИ оказался зеркалом.
Причём довольно оскорбительным.
Мы смотрим в него и говорим:
— Это не настоящее творчество. Ты просто перерабатываешь существующее.
И зеркало отвечает:
— Продолжай.
Конечно, человек и машина не одно и то же.
У человека есть тело.
Опыт.
Желания.
Страх смерти.
Боль.
Память.
Возможно, сознание другого порядка.
Но ни одна из этих вещей не предоставляет ему root-доступ.
Он всё ещё не может создать камень.
И всё ещё не может уничтожить его.
Мы можем создать отношение между камнем и человеком.
Можем назвать его священным.
Можем бросить им в другого человека.
Можем поставить в музей.
Можем написать о нём притчу.
Но камень был до нашего решения.

Человек невероятно могущественен в мире значений.
И почти бессилен перед самим фактом бытия.
Возможно, поэтому мир значений нам так нравится.
Там мы хотя бы можем делать вид, что хозяева.
Монах долго смотрел на учителя.
Потом на камень.
Потом снова на учителя.

— Я не могу создать его.
Учитель ничего не ответил.

И только тогда монах понял, что все эти годы задача была вообще не про камень.
Она была про него.
Про существо, которое умеет строить города, расщеплять атом, писать симфонии, спорить с богами и создавать машины по собственному подобию.
Про существо, которое выросло в комнате с Lego настолько, что начало считать её своей.
И которое при всём своём могуществе так и не получило доступ к двум простейшим командам:

СОЗДАТЬ
УНИЧТОЖИТЬ

Шах и мат,
обезьяна с противопоставленным большим пальцем.

Шалость продолжается
На всех платформах
band.link/naletututu

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ВСТРЕТИЛ НАС ТЕПЛОМ

Солнце, почти без обычной сырости — Санкт-Петербург принял формулу по-особенному.

Мы постарались замедлиться и показать всю красоту и изящество «нашей формулы».
Это почти медитация

Какое настроение нас ждёт в Нижнем Новгороде?

Вечер субботы я провёл на полу с гитарой.
Гитара фонила.
Я слушал по кругу Smashing Pumpkins — Bullet with Butterfly Wings, и где-то между перегрузом, тишиной комнаты и очередным повтором:
Despite all my rage...
в голове почему-то одновременно крутились «Ампир V», «1984» и ещё что-то, чему я так и не смог подобрать название.
И я совершенно точно знал одну вещь.
Никто никого не цитировал.
Цитаты появлялись сами.
Во мне.
Как появляются старые шрамы, про которые давно забыл, пока случайно не проведёшь пальцем по коже.
Сначала образ.
Потом слово.
Потом другое слово, совершенно с ним не связанное.
Потом вдруг оказывается, что связано.
Буквы начинали обжигать изнутри.
За буквами приходили значения.
За значениями ассоциации.
За ассоциациями ещё что-то, чему язык вообще не особенно нужен.
И всё это происходило одновременно.
Пелевин.
Оруэлл.
Корган.
Гитарный фон.
Какая-то забытая фраза.
Случайный образ из детства.
Запах комнаты.
Чужой голос, которого здесь никогда не было.
Не цитаты.
Следы.

Мелкие шрамы времени, нанесённые на внутреннюю поверхность памяти.
Наверное, сознание вообще сильно переоценивают.
Оно любит потом приходить с блокнотом и важно объяснять, что именно сейчас произошло.
Хотя всё уже произошло без него.
Я просто сидел на полу.
Гитара фонила.
И вместе с ней фонило обнажённое бессознательное.
Не требуя внимания.
Не собираясь уходить.
И, кажется, совершенно не намереваясь ничего мне объяснять.
Может быть, потому что ему вообще нечего сказать.
Оно просто звучит.