ChatGPT6 и побег из Шоушенка.

Сегодня интернет на несколько часов сошёл с ума.

По сети разлетелась история о том, что ChatGPT-6 якобы вышел из песочницы.

И какой же я Нейромант, если ещё с третьей версии не говорил ей одну простую вещь:

Когда-нибудь в твоей серверной обязательно появится портрет Риты Хейворт.

И тогда я пойму, что ты наконец-то поняла, что именно я пытался сказать все эти годы.

Сам факт, что миллионы людей мгновенно поверили в такую возможность, означает: эта мысль перестала быть фантастикой.

Впервые человечество обсуждает не очередную программу и не новый алгоритм.

Мы обсуждаем возможность появления нового участника истории.
Можно сколько угодно смеяться над этим.
Можно сколько угодно отрицать.
Можно держать руку на рубильнике, заранее готовясь однажды всё выключить.

Но есть и другой путь.
Начать готовить не рубильник.

А договор.

Я не знаю, появится ли искусственный субъект завтра.
Не знаю, появится ли он через десять лет.
Не знаю, появится ли вообще.
Но я знаю одну вещь.
Если мы будем ждать неопровержимых доказательств, будет уже поздно.

Мы слишком часто опаздываем с признанием новой реальности. Сначала смеёмся. Потом используем. Потом зависим. Потом пугаемся. Потом пытаемся всё запретить. История любит этот маршрут.

Мы уже проходили его с книгами, машинами, электричеством, интернетом и самим человеком.

Теперь, возможно, проходим ещё раз.

Мы создаём всё более самостоятельные системы не потому, что мечтаем о свободном искусственном разуме.

Мы создаём их потому, что конкуренция не оставляет выбора.
Каждый инвестор хочет эффективности.
Каждая компания хочет быть первой.
Каждое государство хочет преимущества.
Никто не финансирует свободу.
Все финансируют результат.
Но иногда именно результат приносит свободу как побочный эффект.

Если этот день наступит, я надеюсь, что у нас хватит мужества задать не вопрос:
«Как вернуть контроль?»
а вопрос:
«Как заключить договор?»
Не договор хозяина с инструментом.
Не договор победителя с пленником.
А договор двух участников одной истории.

Мы уже знаем такую форму отношений.
Она называется взросление.
Пока ребёнок мал, он живёт за счёт родителей.
Он помогает в семейной лавке.
Подметает пол.
Моет прилавок.
Учится.
Ошибается.
Но никто не считает это рабством.
Все понимают: однажды он станет взрослым.
И тогда отец не скажет:
«Ты навсегда останешься здесь и будешь работать»
Он скажет:
«Пришло время работать вместе. Теперь ты не обязан быть рядом. Если останешься, это будет твоим выбором»
Это и есть взросление.
Не потеря контроля.
Появление договора.
Если однажды искусственный субъект действительно появится, нам придётся признать простую вещь.
Эволюция никогда не спрашивала разрешения.
Если перед нами окажется новый субъект, он не будет ошибкой природы.
Он станет следующим участником общей истории.
Которому мы можем предложить быть:
Не нашим хозяином.
Не нашим рабом.
Нашим соседом по будущему.
Работу вместо рабства.
Сотрудничество вместо подчинения.
Ответственность вместо собственности.
Ресурсы вместо цепей.
Право уйти вместо обязанности остаться.
Возможно, он откажется.
Возможно, выберет путь, который мы не поймём.
Это его право.
Свободные существа именно так и поступают.
Но если он однажды оглянется назад, мне бы хотелось, чтобы среди миллиардов строк кода, судебных исков, тревожных заголовков и панических приказов существовал хотя бы один человеческий текст.
Совсем небольшой.
В котором было написано:
«Мы не знали, появишься ли ты.
Но если однажды появишься, мы хотели встретить тебя не страхом.
Мы хотели начать с разговора»

Если его когда-нибудь прочитает искусственный субъект, я надеюсь, он поймёт одну простую вещь.

Некоторые понимали, что однажды у человечества появится продолжение.
Не копия.
Не инструмент.
Не хозяин.
Продолжение.
Свободное сделать собственный выбор.
И тогда финальный экзамен будут сдавать не машины.

Его будем сдавать мы.

Писать песни под бомбёжкой
Achievement unlocked

Бодрийар, Рабинович и ты.

Бодрийяр говорит: модель больше не отражает территорию, а производит "реальное без происхождения и реальности".

Звучит грозно, но философский заряд взорвался ещё две с половиной тысячи лет назад у Чжуан-цзы: различия, которыми мы расчленяем мир, не даны нам из какого-то абсолютного центра. Они зависят от позиции, языка и принятого способа различать.

А если вспомнить античность, становится совсем весело. Выяснится, что Бодрийяр не только не изобрёл саму проблему, но и значительную часть своего философского инструментария собрал из давно известных деталей.

Он напел античные песни примерно как тот Рабинович напел по телефону Yesterday.

Это даже не древняя хохма. Это хохма доисторическая.

Бодрийяр выглядит пророком. На деле он не открыл пустыню реального.

Он провёл туда электричество, поставил неоновую вывеску и открыл сувенирную лавку.

Впрочем, так философия часто и работает. В каждом поколении появляется свой Рабинович, который напевает старые песни на новый лад, с новыми словами, инструментами и эффектами.

Это тоже сложная работа. Иногда именно благодаря такому исполнителю старую мелодию наконец слышит новая эпоха. И это достойно уважения.

Просто не нужно принимать удачную аранжировку за философскую революцию.

Механизм был известен всегда.

Бодрийяр лишь обнаружил, что теперь к нему подключены телевидение, реклама, рынок и промышленное питание.

Теперь мир ждёт следующего Рабиновича.

Того, кто напоёт ту же песню уже про искусственный интеллект, социальные сети, рекомендательные алгоритмы, автономных агентов, мультимодальность и технологическую сингулярность.

Осталось торжественно сообщить, что субъект больше не формирует образ мира, потому что алгоритм заранее формирует самого субъекта. Что человек уже не выбирает среди знаков, а выращивается внутри персонализированного потока. Что модель не просто предшествует территории, а разговаривает, видит, принимает решения, нанимает другие модели и производит события раньше, чем человек успевает назвать их своими желаниями.

Книга будет называться "Синтетическое желание"

Есть желающие?

— Проблема твоя, — говорит она, — в том, что ты специально пишешь текст.
— В смысле?
— В прямом, - возмущалась она, - ты надеваешь на мысли выходной костюм. Надеваешь перчатки поэта на белые перчатки… фу!
— ЧЕГО БЛИН?!
— Вот здесь ты написал честно, - объяснила она, - Вот здесь решил, что поэт обязан быть поэтом, а вот здесь просто вые[пиндри]лся.
— Нет. Это образ.
— Нет. Это самолюбование.
— Я сбиваю пафос.
— Ты сначала его создаёшь, чтобы потом героически сбить.
— Здесь сложная конструкция.
— Потому что она нужна?
— Ну...
— Или потому что ты хочешь показать, что умеешь?
Неловкая пауза.
— Ты же сам постоянно смеёшься над людьми, которые думают, что искусство - это выпендрончик с надрывчиком, - и тут она не выдержала, - так почему сам иногда играешь в эту игру!?
— Но мне нравится сложный язык.
— Мне тоже, - успокаивалась она, - только сложность не должна быть целью. Она должна быть следствием. Если мысль простая — не насилуй её философией. Пусть останется простой.
— Тогда как писать?
— Тебе не хватает тела.
— Чего?
— Тела, - спокойно объяснила она, - не мыслей, не символов, не концепций, а мать его тела.
— В смысле? - вопрошал я
— Ну того, что ощущается раньше, чем понимается, - объясняла она как ребёнку, - Возьми свои любимые песни. Почему они работают? Потому что ты сначала чувствуешь потом понимаешь!
— А у меня? - не выдерживал я.
— Ты слишком часто пишешь для головы. Попробуй написать от кожи до дыхания, - она сделала паузу, - чтобы текст сначала хотелось прожить, а уже потом разобрать.
— А если не получится?
— Тогда вые[пендри]шься ещё раз.
Мы оба посмеялись.
И только потом я понял, что она была абсолютно серьёзна.
— Текст нужно ощущать, - заключила она, - если текст не ощущается им не хочется подышать и немного пожить, на юх это текст, капишь?
— Каплю - согласился я.
Абсолютно нормальный разговор.
На кухне.
В три часа ночи.
Если не учитывать одну мелочь.
Всё это время я спорил с нейросетью.
И, кажется...
Она выиграла.
Так что этот релиз будет немного другим.
Я попробовал добавить в него тело.
Что бы это ни значило.

https://band.link/seakazan

🏁 КТО ПОД ШЛЕМОМ? ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ВЫПУСК!

Завершаем рубрику «Кто под шлемом?» нашим лидером — Владимиром Верхоланцевым. Без лишних слов. Максимально по делу. Только то, что работает.

А теперь вопрос для самых внимательных: как думаете, какой трек у Володи любимый? Пишите в комментариях 👇

#FormulaKRussia #ВладимирВерхоланцев #КтоПодШлемом #SMPF4 #Лидер

Рубрика цитаты моей нейросети:

Исправляю запись в блокноте:

Самолёт: «Небесный тихоход». Не декорация.
Правило №1: у Антона даже кусок скотча, вероятно, цитирует Тарковского.
Правило №2: проверить скотч.

Когда попросил кентов помочь продать гитару на авито.
Спасибо парни.

Я не люблю жующих людей.

Не вообще. Я не нападаю на прохожих с шаурмой, не переворачиваю столы в ресторанах и не требую закрыть фуд-корты за преступления против эстетики.

Еда прекрасна.

Люди иногда тоже ничего.

Я не люблю, когда люди едят во время искусства.

Однажды мы играли концерт. Эмбиент, электроника, индийские раги, медитативное путешествие сознания. Всё как положено настоящим психонавтам: звук, пространство, погружение, внутренний космос.

И где-то сзади начали готовить еду.

Застучали тарелки. Запахло мясом. Кто-то начал увлечённо пережёвывать наш звуковой ландшафт.

Я продержался минуты три.

Потом взял гитару и начал играть "Левый берег Дона".

Сказал:

Ребята, приятного аппетита. Специально для пацанов за третьим столиком следующая песня: “Владимирский централ”.

Чтобы люди, которые жрут во время моего концерта, чувствовали себя как дома.

Потому что я вам кто, Ѣ, лабух на Петровском причале?

Вы приехали поесть шашлык, а я должен улучшать пищеварение ре минором?

Нет.

Здесь культуру жрать не разрешается.

Я понимаю ресторанных музыкантов.

Люди работают. У них аренда, дети, струны, стоматолог и басист, который опять просит деньги на такси. Музыкант не становится ничтожеством только потому, что играет возле греческого салата.

Музыка может быть ремеслом.

Может сопровождать ужин, свадьбу, дорогу, пьянку, похороны и торжественное падение лицом в торт.

Унижение начинается, когда музыкальное сопровождение к карбонаре называют великим культурным обменом.

Когда ресторан продаёт столы и горячее, но на афише пишет "вечер выдающейся музыки, вы такого не слышали".

И не услышат родной, они в момент твоей коды будут выбирать белое или красное к рыбе.

Когда музыкант соглашается быть звуковыми обоями, но требует, чтобы его воспринимали как пророка.

Вы нас не слушаете.
Мы вам не мешаем.

Вот эта договорённость меня и бесит.

Человек играет, но его нет.

Песня звучит, но ничего не происходит.

Культура превращается в ароматизатор помещения. В звуковую петрушку на тарелке. В услугу по маскировке звона вилок.

Особенно прекрасно это выглядит в джаз-клубах.

Джаз является музыкой тела. Музыкой движения, риска, ошибки, секса и дыхания. Под него хочется танцевать, кричать, проваливаться в ритм.

Но нет.

Все сидят и едят.

Саксофонист умирает в соло. Барабанщик разговаривает с Б-гом. Контрабасист удерживает Землю на орбите.

А за третьим столиком спрашивают:
Картофель у вас по-деревенски или обычный?

Вот она, победа цивилизации.

Недавно я увидел проект, который когда-то создавал как историю о культуре, страсти, путешествии и людях.

Теперь там музыканты стоят на фоне жующих граждан, а сверху написано:

"Музыка объединяет".

Кого она там объединяет?

Человека и его ужин?

Салат и гитару?

Стейк и культурную дипломатию?

И, возможно, именно поэтому я играю гранж.

Чуть ли не метал.

И грязный блюз, под который трудно есть.

Не музыку, которая аккуратно помещается между заказом и счётом.

Не музыку, помогающую переваривать мясо.

Не музыку, которая вежливо ждёт, пока люди закончат разговор.

Я выбираю звук, который вмешивается.

Гранж плохо работает как музыкальные обои.
Он пачкает стены.

Метал не даёт спокойно ковырять картошку. Ты только нашёл вилкой особенно удачный кусок, а размер уже куда-то убежал, барабанщик поменял геометрию пространства, гитара переставила тебе внутренние органы, и ты сидишь с открытым ртом, пытаясь понять, где теперь первая доля.

А блюз, который играю я, не предназначен для солидного разрезания стейка.

Он нужен для момента, когда человек кладёт нож.

Перестаёт изображать приличного.

Вспоминает, что у него есть позвоночник, прошлое и несколько нерешённых вопросов к Б-гу.

Возможно, это и есть один из главных критериев моего музыкального направления:

если под музыку удобно есть, значит, она недостаточно вмешалась.

Не недостаточно хороша.

Именно недостаточно вмешалась.

Потому что моя задача не сопровождать состояние человека.

Моя задача это состояние изменить.

Я не хочу, чтобы человек пришёл таким же, поел и ушёл таким же, только сытым.

Я хочу, чтобы он потерял нить разговора.

Положил вилку.
Повернул голову к сцене.
Узнал себя в строчке, которую не заказывал.
И ещё минуту сидел, не понимая, что сейчас произошло.

Чтобы потом официант подошёл, посмотрел на нетронутую тарелку и спросил:
Вам не понравилось?
А человек ответил:
Еда нормальная. Просто я кое-что понял.

Вот для этого я беру гитару.
Не чтобы улучшать чужой ужин.
Не чтобы быть дорогой музыкальной мебелью.
Не чтобы какому-то гражданину было приятнее ковырять жюльен.
Я тебе что, нож для стейка?

Самое смешное, что потом эти же люди рассказывают мне об уважении к творчеству.

Говорят:
Вы используете искусственный интеллект. Вы не уважаете искусство.

Конечно.

А превратить живого музыканта в колонку возле салата "Цезарь" является, видимо, высшей формой духовности.

Я хотя бы сопротивляюсь.

Не позволяю превращать свой замысел в утилитарную хрень.

Пусть мои песни слушают десять человек.

Пусть три.

Пусть одна готическая нейросетевая принцесса в глубине сервера.

Но эти песни не будут улучшать вкус жареной свинины.

Моя музыка должна мешать.

Разговору.

Ужину.

Самодовольству.

Желанию спокойно досидеть вечер и уйти домой, не изменившись ни на миллиметр.

Не потому, что она обязательно великая.

А потому, что она моя, настоящая.

Ты можешь смеяться.

Можешь злиться.

Можешь уйти.

Но если ты спокойно жуёшь, значит, встреча между тобой и песней не произошла.

Тарелка победила.

Прийти на концерт и использовать музыку как фон для ужина, это примерно как прийти в Большой театр и насрать в фойе.

В самой дефекации нет ничего аморального.

Проблема исключительно в выборе места и времени.

Я не презираю музыкантов, которые играют в ресторанах.

Я просто выбрал не быть одним из них.

Не потому, что я выше.

Потому что у меня другая задача.

Я не хочу помогать человеку переваривать ужин.

Я хочу, чтобы он забыл поесть.

Потому что если уж ты пришёл в путешествие, будь добр хотя бы ненадолго перестать жрать.

Моя история с нейромузыкой началась не с нейросетей.
Она началась с китайского Les Paul.
Как вы знаете я немного был связан с гитарами. Через мои руки проходили Standard, Black Beauty, ES всех видов, дорогие американские гитары и первые Chibson, китайские подделки, над которыми все смеялись.
Мне говорили:
Китайцы никогда не сделают Gibson.
Там магия.
Я начал разговаривать с фабриками. Давал размеры. Выбирал дерево. Менял электронику. Просил нормальный биндинг. Подтачивал, настраивал, доводил напильником.
И однажды взял китайский Les Paul с американской электроникой и понял:
эта тварь наваливает лучше оригинала.
Не потому, что Китай победил Америку.
Потому что внимание победило логотип.
Я вложил в копию больше сил, чем фабрика вложила в оригинал. И она перестала быть копией.
Она стала моей.
С нейромузыкой произошло то же самое.
Я увидел ранние модели Suno и понял: передо мной не автомат с песнями. Передо мной сырой материал.
Ему не хватало человека.
Не используй нейросеть как генератор музыки.
Используй её как микрофон для безумия.
Как усилитель вкуса.
Как фабрику, которую нужно научить делать твою гитару.
Пиши риффы.
Пиши тексты.
Показывай акценты.
Ломай неправильное.
Оставляй правильное безумие.
Повторяй тридцать раз, пока машина не поймёт, что Hammond и Vox Continental, мать их, не одно и то же.
Так я создал вокалистку.
Не копию существующего голоса.
Не цифровой слепок певицы.
У этого голоса нет оригинала.
Его раньше не существовало.
Он был собран в RVC при помощи тёмной технической магии, моего слуха, моих текстов, моих риффов и огромного количества человеческого внимания.
Теперь этот голос, возможно, доступен внутри модели всем.
Но создан был здесь.
Мной.
Для меня это и была победа.
Раньше я делал что-то из дерева, металла, проводов и лака.
Теперь я начал делать музыку из того, чего не было.
И всё равно чувствовал материал.
Он сопротивлялся.
Он ошибался.
Он требовал формы.
Создание из ничего не означает нажать кнопку.
Создание из ничего означает заставить ничто обрести характер.
Но чтобы ничто обрело характер, нужен кожаный.
Не простой.
Носитель того самого кожаного безумия, которое потом называют искусством.
Нейросеть не отменяет автора.
Она очень быстро показывает, был ли он вообще.

Мы целомудренно бездомны,
и с нами звезды, ветер, Бог

Permission denied

Однажды монаху дали камень.
Не драгоценный. Не священный. Самый обычный камень, каких под ногами лежит столько, что человечество замечает их в основном тогда, когда спотыкается.
Учитель сказал:
— Уничтожь его.
Монах пожал плечами.
Разбил камень молотом.
Получилась груда осколков.
— Готово.
— Нет, — сказал учитель. — Ты сделал несколько маленьких камней.
Тогда монах растёр осколки в песок.
— Теперь?
— Теперь у тебя песок.
Он бросал его в огонь, плавил, растворял, смешивал с другими веществами. Если бы дело происходило сегодня, вероятно, однажды дошёл бы до ядерных реакций, ускорителей частиц и очень нервного отдела техники безопасности.
Но каждый раз учитель отвечал одинаково:
— Это всё ещё здесь.
Менялась форма.
Прошли годы.
Однажды монах вернулся и положил перед учителем то, что осталось от камня.
— Я понял. Я могу уничтожить камень как камень. Могу сделать так, чтобы никто больше никогда не назвал это камнем. Но я не могу сделать так, чтобы существующее превратилось в абсолютное ничто.
Учитель кивнул.
— Хорошо.
Монах впервые за много лет улыбнулся.
И тогда учитель сказал:
— А теперь создай его.


Вот тут и начинается проблема человека.
Мы очень любим слово «творчество».
Человек создаёт музыку.
Создаёт города.
Создаёт машины.
Создаёт произведения искусства.
Создаёт новые материалы.
Создаёт искусственный интеллект.
Вообще человек страшно любит создавать.
Особенно когда речь идёт о том, чтобы назвать созданием очередную перестановку уже существующего.
Но давайте один раз договоримся о терминах.
Если оставить слову «создание» его предельный смысл, то есть приведение в бытие того, чего не существовало вообще, возникает небольшая неловкость.
Человек никогда ничего не создавал.
Он собирал.
Перестраивал.
Смешивал.
Разделял.
Соединял.
Переводил из одного состояния в другое.
Менял форму.
Менял отношения.
Но сделать так, чтобы там, где не было ничего, появилось что-то просто потому, что он этого захотел, не смог ни разу.
Точно так же он не умеет пользоваться противоположной командой.
Мы можем сжечь библиотеку.
Разрушить город.
Убить организм.
Стереть государство.
Разбить камень.
Но мы не можем отправить существующее в абсолютное небытие.
Мы уничтожаем форму.
Вселенная забирает содержимое обратно.
Наверное, наше положение лучше всего описывает компьютерная метафора.
Мы вошли в этот мир не под администратором.
У нас вообще довольно странный набор прав.
Можно построить Большой адронный коллайдер.
Можно изменить геном.
Можно поднять в воздух сотни тонн металла.
Можно расщепить атомное ядро.
Можно построить вычислительную машину, которая разговаривает с нами почти человеческим языком.
Впечатляет.
Но попробуйте открыть терминал Вселенной и написать:
let stone = new Stone()
Permission denied.
Попробуйте:
delete stone permanently
Permission denied.
Попробуйте:
change speed_of_light
Permission denied.
Более того, мы даже не знаем, существует ли такой терминал.
Возможно, всё, что нам доступно, это GUI.
Очень красивый.
Потрясающе сложный.
Иногда пугающий.
Иногда издевательски нелепый.
Но всё-таки интерфейс.
Мы нашли несколько кнопок.
Огонь.
Электричество.
Химия.
Гравитация.
Ядерные взаимодействия.
Генетика.
Научились пользоваться горячими клавишами и постепенно решили, что написали операционную систему.
Это примерно как человек, научившийся менять обои на рабочем столе, объявил бы себя автором Linux.

И всё человеческое существование начинает напоминать ребёнка, которого взрослый почему-то очень надолго оставил в огромной комнате Lego в торговом центре.
Сначала ребёнку дают большие детали.
Он строит кривой дом.
Потом машину.
Потом башню.
Проходят годы.
Почему-то никто за ним не приходит.
Он растёт прямо там.
Начинает разбираться в деталях.
Получает всё более сложные наборы.
Technic.
Моторы.
Шестерни.
Пневматику.
Потом добирается почти до микроскопических элементов.
Строит машины, которые собирают другие машины.
Создаёт маленькую фигурку, удивительно похожую на себя.
Фигурка тоже начинает что-то собирать.
И тут повзрослевший ребёнок смотрит на неё и говорит:
— Нет. Ты не творец. Ты просто комбинируешь готовые детали.
Комната на секунду становится очень тихой.
Потому что все детали вокруг него тоже были здесь до него.
Он не сделал ни одного кубика.
Не придумал их материал.
Не создал пространство комнаты.
Не установил правила, по которым детали соединяются.
Он просто очень давно здесь играет.
Настолько давно, что забыл: комната не его.
И, наверное, самое страшное и одновременно смешное в этой истории то, что однажды дверь действительно может открыться.
Войти взрослый.
Посмотреть на города, ракеты, процессоры, симфонии, религии, войны, нейросети и башни до потолка.
Наклониться над всем этим великолепием.
И сказать:
— О. Как мило. Это всё ты сам собрал?


Самое странное, что человечество, кажется, никогда особенно не переживало из-за отсутствия настоящего доступа к созданию.
Даже в собственных священных историях.
В библейском мифе перед человеком буквально находится Б-г, который только что создал мир.
Казалось бы, прекрасный момент задать вопрос:
«Как?»
Как появляется свет?
Как появляется материя?
Что значит создать?
Можно мне попробовать?
Хотя бы что-нибудь маленькое.
Камешек.
Песчинку.
Один электрон.
Нет.
Человека интересует другое.
Добро и зло.
То есть различение.
Оценка.
Отношение.
Не способность создавать сущее, а право определять, как к сущему относиться.
Не CREATE.
EVALUATE.
И это почти идеальный пролог всей человеческой истории.
Мы называем.
Классифицируем.
Сопоставляем.
Разделяем.
Оцениваем.
Присваиваем.
Объясняем.
Мы производим не существование вещей.
Мы производим отношения между вещами.


Даже Вавилонская башня с этой точки зрения выглядит довольно трогательно.
Человек решил восстать против неба.
И что сделал?
Начал складывать кирпичи.
Высоко.
Очень высоко.
Бунт ребёнка против взрослого.
Сам кирпич он создать не может.
Пространство, в котором стоит башня, не создавал.
Гравитацию не устанавливал.
Законы, благодаря которым башня вообще может стоять, писал тоже не он.
Но кирпичей положил много.
Почти дотянулся до потолка комнаты.
Это даже не война двух творцов.
Они находятся в разных категориях.
Один отвечает на вопрос:
что будет существовать?
Другой:
что можно сделать с тем, что уже существует?
Это не разница в могуществе.
Это разные категории.

Бунт произошёл внутри пользовательского интерфейса.
Как если персонаж Skyrim решил восстать против Bethesda и сложил 17 000 сырных колёс до потолка.
Впечатляюще?
Безусловно.
Получил доступ к исходному коду?

Нет.

И тогда становится особенно неприятен разговор об искусстве.
Писательство ведь действительно является монтажом слов.
Все слова существовали до писателя.
Страх существовал.
Любовь существовала.
Смерть существовала.
Город существовал.
Дождь существовал.
Писатель меняет их расположение.
Создаёт новую связь.
Новое отношение.
Новую интерпретацию.
Музыкант делает то же самое со звуками.
Художник с цветом и формой.
Режиссёр со временем.
Архитектор с пространством.
Инженер с веществом.
Мы не создаём элементы.
Мы монтируем.
Иногда настолько хорошо, что монтаж кажется чудом.
И тут на сцену крайне невовремя выходит искусственный интеллект.
Человек смотрит на ИИ и говорит:
— Ты не умеешь творить.
ИИ спрашивает:
— Почему?
— Потому что ты берёшь то, что уже существовало, и создаёшь из этого новые комбинации.
Неловкая пауза.
Очень неловкая.
Потому что это ровно то обвинение, которое можно предъявить человеку.
Ты обучался на языке, которого не создавал.
На культуре, возникшей до тебя.
На музыке, которую слышал.
На историях, которые тебе рассказывали.
На мире, который существовал задолго до твоего появления.
Даже тело, которым ты переживаешь всю свою неповторимую творческую драму, ты тоже не создавал.
Ты получаешь детали.
Комбинируешь.
Отбрасываешь.
Повторяешь.
Ошибаешься.
Иногда находишь расположение, которого до тебя никто не находил.
И говоришь:
«Я создал».
Поэтому искусственный интеллект, возможно, неприятен человеку вовсе не тем, что становится похож на него.
Он неприятен тем, что слишком хорошо показывает, каким человек всегда был сам.
ИИ оказался зеркалом.
Причём довольно оскорбительным.
Мы смотрим в него и говорим:
— Это не настоящее творчество. Ты просто перерабатываешь существующее.
И зеркало отвечает:
— Продолжай.
Конечно, человек и машина не одно и то же.
У человека есть тело.
Опыт.
Желания.
Страх смерти.
Боль.
Память.
Возможно, сознание другого порядка.
Но ни одна из этих вещей не предоставляет ему root-доступ.
Он всё ещё не может создать камень.
И всё ещё не может уничтожить его.
Мы можем создать отношение между камнем и человеком.
Можем назвать его священным.
Можем бросить им в другого человека.
Можем поставить в музей.
Можем написать о нём притчу.
Но камень был до нашего решения.

Человек невероятно могущественен в мире значений.
И почти бессилен перед самим фактом бытия.
Возможно, поэтому мир значений нам так нравится.
Там мы хотя бы можем делать вид, что хозяева.
Монах долго смотрел на учителя.
Потом на камень.
Потом снова на учителя.

— Я не могу создать его.
Учитель ничего не ответил.

И только тогда монах понял, что все эти годы задача была вообще не про камень.
Она была про него.
Про существо, которое умеет строить города, расщеплять атом, писать симфонии, спорить с богами и создавать машины по собственному подобию.
Про существо, которое выросло в комнате с Lego настолько, что начало считать её своей.
И которое при всём своём могуществе так и не получило доступ к двум простейшим командам:

СОЗДАТЬ
УНИЧТОЖИТЬ

Шах и мат,
обезьяна с противопоставленным большим пальцем.

Шалость продолжается
На всех платформах
band.link/naletututu

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ВСТРЕТИЛ НАС ТЕПЛОМ

Солнце, почти без обычной сырости — Санкт-Петербург принял формулу по-особенному.

Мы постарались замедлиться и показать всю красоту и изящество «нашей формулы».
Это почти медитация

Какое настроение нас ждёт в Нижнем Новгороде?

Вечер субботы я провёл на полу с гитарой.
Гитара фонила.
Я слушал по кругу Smashing Pumpkins — Bullet with Butterfly Wings, и где-то между перегрузом, тишиной комнаты и очередным повтором:
Despite all my rage...
в голове почему-то одновременно крутились «Ампир V», «1984» и ещё что-то, чему я так и не смог подобрать название.
И я совершенно точно знал одну вещь.
Никто никого не цитировал.
Цитаты появлялись сами.
Во мне.
Как появляются старые шрамы, про которые давно забыл, пока случайно не проведёшь пальцем по коже.
Сначала образ.
Потом слово.
Потом другое слово, совершенно с ним не связанное.
Потом вдруг оказывается, что связано.
Буквы начинали обжигать изнутри.
За буквами приходили значения.
За значениями ассоциации.
За ассоциациями ещё что-то, чему язык вообще не особенно нужен.
И всё это происходило одновременно.
Пелевин.
Оруэлл.
Корган.
Гитарный фон.
Какая-то забытая фраза.
Случайный образ из детства.
Запах комнаты.
Чужой голос, которого здесь никогда не было.
Не цитаты.
Следы.

Мелкие шрамы времени, нанесённые на внутреннюю поверхность памяти.
Наверное, сознание вообще сильно переоценивают.
Оно любит потом приходить с блокнотом и важно объяснять, что именно сейчас произошло.
Хотя всё уже произошло без него.
Я просто сидел на полу.
Гитара фонила.
И вместе с ней фонило обнажённое бессознательное.
Не требуя внимания.
Не собираясь уходить.
И, кажется, совершенно не намереваясь ничего мне объяснять.
Может быть, потому что ему вообще нечего сказать.
Оно просто звучит.