Среда, 19 февраля
Утром во время молитвы почувствовал настоятельное побуждение дать нашему соседу мистеру Брейну — пожилому чудаку, который когда-то играл в театре, а теперь живёт на довольно скудную пенсию, — небольшое денежное вспомоществование. Вспомнил стих в Библии, где сказано, что давать нужно тайно. Не сказал об этом даже Энн. Просто положил деньги в обычный конверт и потихоньку сунул ему в почтовый ящик, когда возвращался с работы. Немножко подождал возле калитки в надежде, что он увидит меня в окно…

Пятница, 21 февраля
Вернувшись с работы, обнаружил на дверном коврике записку, адресованную мне.
«Уважаемый мистер Пласс!
В недалёком прошлом Вы имели честь позаимствовать у меня механический инструмент для подстригания садовых насаждений (он же секатор), находившийся в отличном состоянии. На тот момент времени Вы описали сущность ваших намерений словами «взаймы» и «ненадолго». Возможно, в Вашем личном употреблении термины «временное пользование» и «кража» являются синонимами. Если это не так, я попросил бы Вас в кратчайшие сроки вернуть вышеупомянутый предмет его законному владельцу. В противном случае я буду вынужден настаивать на том, чтобы Вы объяснили особенности своего вербального поведения моим поверенным, которые не замедлят вступить с Вами в контакт».
Показал записку Энн.
— Во даёт, старик! — сказала она. — Тот ещё фрукт!
— Да, — ответил я. — Действительно, фрукт.
Тут же отнёс несносному старику его треклятый инструмент. Когда он открыл дверь, я спросил:
— Не было ли у вас на этой неделе каких-нибудь приятных сюрпризов, мистер Брейн?
— Господь призрел на мои нужды, юноша! — ответил Брейн. — И сделал это посредством того, кому свойственно не брать, а отдавать! Пусть вам это послужит уроком, Пласс! Уроком!
С этими словами он назидательно погрозил мне пальцем. Я чуть не отхватил его (палец) секатором. Вернулся домой и целый час дулся, ни с кем не разговаривая. Наконец Энн подкралась ко мне сзади, пощекотала и проговорила прямо в ухо:
— Ай-яй-яй! Наш славный папочка дуется, потому что на него наругался злой, противный дядька Брейн! Вот мы ему, негодяю, зададим!..
Улыбнулся, сам того не желая. Даже подуться не дадут спокойно!

Суббота, 22 февраля
Как это, оказывается, трудно — давать другим в тайне!
Будь моя воля, я бы собственноручно задушил Брейна и перед самой его смертью рассказал всё про деньги! Какой я после этого христианин, а? Попросил Бога изменить меня к лучшему.
К вечеру никаких заметных улучшений.
Получается, Бога всё-таки нет.

1:30 ночи
Это я не всерьёз. Так, легкомысленная дерзость. Конечно, Он есть.

Воскресенье, 23 февраля
Пошли в церковь.
Дуайт Хакенбекер из Калифорнии выдал нам мощную проповедь про Слово знания. Сказал, что этот дар предназначен и для современной церкви тоже, так что при желании мы все можем пользоваться им «ПРЯМО ТУТ ЖЕ».
На несколько секунд в зале повисло молчание, а потом Верной Ролингс встал со своего места, драматически указал пальцем на Бесси, младшую дочь Ефраима Тренча и сказал:
— У тебя болит нижняя часть живота.
Бесси отчаянно покраснела и ответила, что ничего у неё не болит.
Верной сказал, что болит.
Бесси ещё раз сказала, что не болит.
Верной продолжал настаивать, что болит.
Тогда Бесси отчеканила, что ничего у неё не болит и ей лучше знать, потому что это нижняя часть её живота.
Но он точно знает, что у неё болит нижняя часть живота, сказал Верной, только, может быть, у самой Бесси не хватает веры, чтобы ощутить эту боль. Тут, слава Богу, вмешался Эдвин. Я бы наверное, с ума сошёл, если бы ещё хоть раз…
Ушёл почти сразу с противным, тоскливым чувством. Всё время думаю о Брейне.

Понедельник, 24 февраля
Перед ужином к нам на пару минут заскочил Эдвин.
— Просто хотел тебе сказать, что Господь очень доволен тем. что ты сделал для мистера Брейна. — объяснил он.
— А ты-то откуда… Эдвин улыбнулся.
— Ты же был вчера в церкви! Ладно, пока. Побегу.
Вечером решил сходить к мистеру Брейну. Взял и спросил его. не надо ли чем-нибудь ему помочь. Он ответил, что я окажу ему самую большую услугу, если выпью с ним кружку-другую домашнего пива его собственного изготовления, а он пока расскажет мне о своём былом «служении в храме Мельпомены».
Пиво было просто жуткое (хоть я и выпил всё до капли), но рассказывает он потрясающе! Когда мы попрощались. и я открыл дверь, мистер Брейн сказал:
— Я был бы очень вам признателен, юноша, если бы впредь вы называли меня Персивалем. Право же. это куда более благозвучно и не так официально, как «мистер Брейн». Кстати, мне думается, что я должен — вернее, прямо-таки обязан! — принести вам свои извинения за тон и содержание моего недавнего письма. Видите ли… Старик вдруг показался мне необыкновенно ранимым.
— Дело в том, что, будучи, так сказать, лишённым радостей семейного круга, я полагал… я надеялся, что ваша просьба насчёт секатора может ознаменовать начало… послужит первым толчком для зарождения… э-э-э… более тесных взаимоотношений между двумя соседями. Боюсь, что именно разочарование по этому поводу и побудило меня написать это. в некотором роде, агрессивное послание. Но. может быть, сейчас между нами действительно начинается… э-э-э…
— Дружба? — полувопросительно сказал я.
— Совершенно верно! — воскликнул Персиваль, расплываясь в счастливой улыбке. — Дружба! Именно так! Разговоры за кружкой старого доброго эля! Так будем же братьями и друзьями!
Какой всё-таки Бог иногда хороший!
(То есть, я хотел сказать, всегда. Прошу прошения!)