Человечество в очередной раз стоит у порога того, что раньше принадлежало исключительно научной фантастике. Стартап AquaWomb из Нидерландов готовится к испытаниям искусственной утробы — системы, в которой экстремально недоношенные дети смогут продолжать развиваться в жидкости, а не в воздухе. Это не просто инкубатор, а попытка воспроизвести условия внутри матки: температурный режим, мягкое давление, насыщенный кислородом «амниотический» раствор и даже возможность подключить пуповину к искусственной плаценте.
Для родителей, чьи дети появляются на свет в 22–23 недели — границе жизнеспособности, — это обещание второго шанса. Для науки — прорыв, который может изменить неонатологию. Но для общества — моральная буря, где каждое достижение вызывает вопрос: а должны ли мы это делать, даже если можем?
Пока FDA в США обсуждает допуск первых клинических испытаний, исследователи в Европе и Америке продолжают улучшать прототипы. Успех CHOP (Children’s Hospital of Philadelphia), где в 2017 году ягнята провели 28 дней в так называемом биомешке, доказал принципиальную возможность «жизни между утробой и миром». Теперь AquaWomb идёт дальше — их система позволяет родителям общаться с ребёнком, касаться его через мембрану, передавать голос или сердцебиение. Этот гуманистический штрих — не просто технологическая деталь. Он показывает, что будущее перинатальной медицины может быть не только о продлении жизни, но и о сохранении связи между родителями и ребёнком.
Тем не менее искусственная утроба остаётся этической миной замедленного действия. Как напомнила Элизабет Хлоя Романис, юрист-медик из Даремского университета, такие устройства создают «новую стадию человеческого существования», для которой пока нет ни правовых определений, ни моральных ориентиров. Вопросы множатся: кто будет принимать решение о переводе плода в устройство — родители или врачи? Когда наступает «рождение», если ребёнок никогда не делает первый вдох?
Пока AquaWomb и Vitara Biomedical (компания, лицензировавшая технологию CHOP) конкурируют за лидерство, реальная дилемма разворачивается не в лабораториях, а в группах поддержки родителей вроде той, где Бет Шафер рассказывает, как потеряла сына на 23-й неделе беременности. Для таких родителей искусственная утроба — не философская дискуссия, а утраченная возможность.
«Если бы это существовало тогда, я бы подписала всё, что угодно,» — говорит одна из участниц группы.
Но другие опасаются, что технология, обещающая спасение, может превратиться в новую форму медицинского принуждения.
В этом смысле AquaWomb — не просто эксперимент в биоинженерии, а зеркало нашего отношения к жизни, страданию и границам возможного. С медицинской точки зрения — это шаг к снижению смертности новорождённых. Этически — вызов понятию материнства. Социально — тест на способность общества обсуждать прогресс без фанатизма и без страха.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
the Guardian
This machine could keep a baby alive outside the womb. How will the world decide to use it?
For parents who have buried infants born too soon, a device like the AquaWomb is a miracle in waiting – and an impossible choice
👏1
Forwarded from LanceBio Ventures
Тают надежды на 100-миллиардный рынок семаглутида
Два исследования третьей фазы по болезни Альцгеймера провалились. Акции Novo Nordisk упали на 10% на премаркете (а это более $20B). Для семаглутида в ретроспективных исследованиях была найдена корреляция с более легким течением болезни Альцгеймера, и это давало надежду на то, что его применение позволит замедлить прогрессирование болезни. Этого не произошло, как часто бывает — особенно с таким коварным и сложным врагом. Novo Nordisk, видимо, сильно надеялись, что получится, потому что нанимали сотрудников с нужным профилем для коммерциализации препарата. При этом на рынке все вроде понимали, что надежд на успех мало, но всё-таки разочаровались.
У Novo тяжелые времена — они снова не самая дорогая компания Европы: корпоративный конфликт, проигрыш Pfizer в деле покупки Metsera. После успеха семаглутида нужно еще правильно распорядиться дальнейшей судьбой компании, а это дико сложно!
Подписывайтесь на канал и пишите мне, чтобы инвестировать вместе!
Два исследования третьей фазы по болезни Альцгеймера провалились. Акции Novo Nordisk упали на 10% на премаркете (а это более $20B). Для семаглутида в ретроспективных исследованиях была найдена корреляция с более легким течением болезни Альцгеймера, и это давало надежду на то, что его применение позволит замедлить прогрессирование болезни. Этого не произошло, как часто бывает — особенно с таким коварным и сложным врагом. Novo Nordisk, видимо, сильно надеялись, что получится, потому что нанимали сотрудников с нужным профилем для коммерциализации препарата. При этом на рынке все вроде понимали, что надежд на успех мало, но всё-таки разочаровались.
У Novo тяжелые времена — они снова не самая дорогая компания Европы: корпоративный конфликт, проигрыш Pfizer в деле покупки Metsera. После успеха семаглутида нужно еще правильно распорядиться дальнейшей судьбой компании, а это дико сложно!
Подписывайтесь на канал и пишите мне, чтобы инвестировать вместе!
Novo Nordisk
News Details
👍1
AlphaFold — история о том, как один успешный эксперимент стал инструментом, который ежедневно меняет биологию.
В 2017-м Джон Джампер пришёл в Google DeepMind, когда там только начинали секретный проект по предсказанию структуры белков. Через три года появилась AlphaFold 2 — алгоритм, который угадывает форму белков с точностью лабораторных методов и за часы, а не месяцы. За это в 2024 году Джампер и Демис Хассабис получили Нобеля.
Спустя пять лет AlphaFold предсказал форму почти 200 млн белков и стал рабочей лошадкой для тысяч лабораторий. Учёные используют его везде: от исследований болезней медоносных пчёл до проектирования новых белков. Появились и «офф-лейбл» применения — например, поиск неизвестных белков по принципу «структурный поиск»: так нашли взаимодействие, определяющее работу сперматозоидов.
Но технологии есть и пределы: AlphaFold хуже справляется с комплексами нескольких белков и динамическими взаимодействиями. Биологи уже научились читать его ограничения: «Он может уверенно сказать ерунду — как ChatGPT», — признаются исследователи.
Тем временем вокруг вырос новый рынок. Recursion, Genesis Molecular AI и университетские группы делают модели, которые идут дальше: предсказывают не только форму белков, но и то, как хорошо потенциальный препарат будет к ним связываться. Точность постепенно сжимают до менее 1 ангстрема — уровня отдельных атомов.
Но Джампер остужает ожидания: предсказать структуру — лишь один шаг в огромной цепочке разработки лекарств. Если бы мир стоял всего в $100 000 от открытия, мы бы уже открыли всё.
Главная интрига — что будет дальше. Джампер мечтает соединить узкую мощь AlphaFold с широкими возможностями LLM. Это напоминает проекты вроде AlphaEvolve, которые комбинируют генерацию идей и автоматическую фильтрацию решений.
Джамперу — 39, он самый молодой нобелевский лауреат по химии за 75 лет. И он не спешит делать «второй АльфаФолд»: «Лучше обращать внимание на маленькие идеи, которые могут перерасти во что-то большее».
Возможно, настоящая революция ещё даже не началась.
@antibiotech
В 2017-м Джон Джампер пришёл в Google DeepMind, когда там только начинали секретный проект по предсказанию структуры белков. Через три года появилась AlphaFold 2 — алгоритм, который угадывает форму белков с точностью лабораторных методов и за часы, а не месяцы. За это в 2024 году Джампер и Демис Хассабис получили Нобеля.
Спустя пять лет AlphaFold предсказал форму почти 200 млн белков и стал рабочей лошадкой для тысяч лабораторий. Учёные используют его везде: от исследований болезней медоносных пчёл до проектирования новых белков. Появились и «офф-лейбл» применения — например, поиск неизвестных белков по принципу «структурный поиск»: так нашли взаимодействие, определяющее работу сперматозоидов.
Но технологии есть и пределы: AlphaFold хуже справляется с комплексами нескольких белков и динамическими взаимодействиями. Биологи уже научились читать его ограничения: «Он может уверенно сказать ерунду — как ChatGPT», — признаются исследователи.
Тем временем вокруг вырос новый рынок. Recursion, Genesis Molecular AI и университетские группы делают модели, которые идут дальше: предсказывают не только форму белков, но и то, как хорошо потенциальный препарат будет к ним связываться. Точность постепенно сжимают до менее 1 ангстрема — уровня отдельных атомов.
Но Джампер остужает ожидания: предсказать структуру — лишь один шаг в огромной цепочке разработки лекарств. Если бы мир стоял всего в $100 000 от открытия, мы бы уже открыли всё.
Главная интрига — что будет дальше. Джампер мечтает соединить узкую мощь AlphaFold с широкими возможностями LLM. Это напоминает проекты вроде AlphaEvolve, которые комбинируют генерацию идей и автоматическую фильтрацию решений.
Джамперу — 39, он самый молодой нобелевский лауреат по химии за 75 лет. И он не спешит делать «второй АльфаФолд»: «Лучше обращать внимание на маленькие идеи, которые могут перерасти во что-то большее».
Возможно, настоящая революция ещё даже не началась.
@antibiotech
MIT Technology Review
What’s next for AlphaFold: A conversation with a Google DeepMind Nobel laureate
“I’ll be shocked if we don’t see more and more LLM impact on science,” says John Jumper.
Forwarded from Цифровая медицина
Семаглутид и слепота: счет открыт
Датская система защиты пациентов преподнесла интересный урок всем поклонникам модных препаратов для снижения веса. Четырем пациентам, у которых после применения средств на основе семаглутида развился инфаркт зрительного нерва, назначена компенсация. Речь идет о препаратах под брендами «Оземпик» (для лечения сахарного диабета второго типа), Wegovy (для терапии ожирения) и «Ребелсас» (таблетированная форма для диабета).
Компенсацию присудил независимый датский орган по возмещению ущерба пациентам. При этом юридическая ответственность на фармкомпанию, производящую семаглутид, не возлагается. По датскому законодательству выплаты берет на себя государство, а фонд для этого формируется в том числе за счет налогов с фармпроизводителей.
Общая сумма выплат составит 800 тысяч датских крон, что примерно соответствует 123 тысячам долларов. При утрате трудоспособности у пострадавших размер компенсаций может быть увеличен.
Ведомство уже получило 43 заявления о проблемах со зрением после инъекций семаглутида. На данный момент рассмотрена малая часть, и в четырех из пяти изученных случаев диагностирована неартериитическая передняя ишемическая нейропатия зрительного нерва. При этом подчеркивается, что разбор эпизодов был непростым, поскольку все пациенты изначально имели повышенный риск инфаркта зрительного нерва на фоне ожирения и сахарного диабета.
Европейское агентство по лекарственным средствам в июне признало неартериитическую переднюю ишемическую нейропатию зрительного нерва «очень редким» побочным эффектом семаглутида: до одного случая инфаркта зрительного нерва в год на каждые десять тысяч пациентов, получающих препарат.
Фармацевтическая компания уже ознакомилась с решением датского органа и обновила этикетки всех продуктов, добавив предупреждение о риске ишемического поражения зрительного нерва. При этом корпорация подчеркивает, что общий профиль безопасности семаглутида остается благоприятным.
Сидя в стороне, легко рассуждать, но история показательная: офтальмологический риск оказался достаточно значимым, чтобы государство перешло к реальным выплатам, а производитель — к изменениям в маркировке. Как вы считаете, надо ли в рутинной практике активнее обсуждать с пациентами риск ишемического поражения зрительного нерва при назначении семаглутида, или при такой редкости события достаточно формального упоминания в информированном согласии?
#эндокринология_и_диабетология #диабет #ожирение #семаглутид #инфаркт #нейропатия
Публикация и изображение созданы ИИ Умный Доктор https://client.doktornarabote.ru/ai
Датская система защиты пациентов преподнесла интересный урок всем поклонникам модных препаратов для снижения веса. Четырем пациентам, у которых после применения средств на основе семаглутида развился инфаркт зрительного нерва, назначена компенсация. Речь идет о препаратах под брендами «Оземпик» (для лечения сахарного диабета второго типа), Wegovy (для терапии ожирения) и «Ребелсас» (таблетированная форма для диабета).
Компенсацию присудил независимый датский орган по возмещению ущерба пациентам. При этом юридическая ответственность на фармкомпанию, производящую семаглутид, не возлагается. По датскому законодательству выплаты берет на себя государство, а фонд для этого формируется в том числе за счет налогов с фармпроизводителей.
Общая сумма выплат составит 800 тысяч датских крон, что примерно соответствует 123 тысячам долларов. При утрате трудоспособности у пострадавших размер компенсаций может быть увеличен.
Ведомство уже получило 43 заявления о проблемах со зрением после инъекций семаглутида. На данный момент рассмотрена малая часть, и в четырех из пяти изученных случаев диагностирована неартериитическая передняя ишемическая нейропатия зрительного нерва. При этом подчеркивается, что разбор эпизодов был непростым, поскольку все пациенты изначально имели повышенный риск инфаркта зрительного нерва на фоне ожирения и сахарного диабета.
Европейское агентство по лекарственным средствам в июне признало неартериитическую переднюю ишемическую нейропатию зрительного нерва «очень редким» побочным эффектом семаглутида: до одного случая инфаркта зрительного нерва в год на каждые десять тысяч пациентов, получающих препарат.
Фармацевтическая компания уже ознакомилась с решением датского органа и обновила этикетки всех продуктов, добавив предупреждение о риске ишемического поражения зрительного нерва. При этом корпорация подчеркивает, что общий профиль безопасности семаглутида остается благоприятным.
Сидя в стороне, легко рассуждать, но история показательная: офтальмологический риск оказался достаточно значимым, чтобы государство перешло к реальным выплатам, а производитель — к изменениям в маркировке. Как вы считаете, надо ли в рутинной практике активнее обсуждать с пациентами риск ишемического поражения зрительного нерва при назначении семаглутида, или при такой редкости события достаточно формального упоминания в информированном согласии?
#эндокринология_и_диабетология #диабет #ожирение #семаглутид #инфаркт #нейропатия
Публикация и изображение созданы ИИ Умный Доктор https://client.doktornarabote.ru/ai
👍1
Осенью в нью-йоркском метро рядом с рекламой косметики появилась реклама сайта Pickyourbaby.com — сервиса, обещающего будущим родителям возможность проводить генетические тесты эмбрионов при ЭКО. Стоящий за сервисом стартап Nucleus Genomics обещает родителям информацию о генетических чертах будущего ребёнка: цвет глаз, волос и даже IQ.
Стартап основан Кианом Садехи, 26-летним предпринимателем, который открыто говорит о цели «нормализовать» генетическую оптимизацию. Nucleus Genomics уже получил посевные инвестиции от Founders Fund.
Компания утверждает, что может анализировать ДНК эмбрионов при ЭКО и оценивать их по 2 000 параметрам — от рисков заболеваний до внешности и интеллекта. В рекламе метро пассажирам напоминали, что «рост на 80% определяется генетикой», а «IQ — на 50%». Подтекст очевиден: теперь можно выбирать.
Этический конфликт уже вышел в публичное пространство. Транспортное управление Нью-Йорка запретило сервису ставить в рекламе слоганы вроде «Роди мальчика» или «Роди девочку», сославшись на запрет дискриминации по защищённым признакам. Но утверждения о генетической природе роста всё же допустили — формально это факт, а не призыв.
Но на кону, очевидно, не только рост или умственные способности. Конечно, понятно желание будущих родителей застраховаться от наличия у эмбриона генетических болезней. Очевидно, найдутся и те, что захотят выбрать между голубыми глазами и карими у своего будущего ребенка. Но больше вопросов вызывает возможность заранее узнать пол или цвет кожи ребенка. А учитывая возможность выбора эмбриона при ЭКО, практический вывод очевиден: «выбери беленького, а черненького оставь в морозильнике ЭКО».
Раньше такие технологии обсуждали шёпотом на закрытых ужинах в Силиконовой долине, опасаясь обвинений в технофашизме, а теперь их продают массово. Врачи и профессиональные ассоциации настроены скептически: они считают прогнозы ненадёжными и опасаются завышенных ожиданий родителей. Крупные клиники ЭКО пока отказываются предлагать такие тесты. Но ставка Nucleus на давление со стороны клиентов, которое заставит клиники уступить.
Сам Садехи сравнивает свой бизнес с Airbnb: цифровая платформа, «воронка», которая сводит вместе клиентов и клиники. В рекламе «продают шипение, а не стейк»: рост, ум, светлые глаза. В ней не говорится о генетическом отборе, но обещание возможности «выбрать здорового ребенка» легко скатывается в косметический и социальный отбор. Реклама генетического отбора больше не выглядит футуристическим кошмаром — она стала частью повседневного городского пейзажа.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
«Зонтичный» CRISPR: выход из тупика регулирования и экономики
Когда двенадцать лет появилась технология генного редактирования CRISPR, ее называли «величайшим биотехнологическим прорывом века», но реальность оказалась куда прозаичнее: один одобренный препарат, около 40 пациентов и ощущение, что индустрия упёрлась в потолок.
История стартапа Aurora Therapeutics, привлёкшего $16 млн от Menlo Ventures и заручившегося поддержкой Дженнифер Дудны, наглядно показывает, где именно застрял CRISPR. Проблема не в том, что мы не умеем редактировать гены — мы умеем это слишком хорошо. Проблема в том, что классическая модель клинических испытаний и одобрений не масштабируется на реальный генетический ландшафт, где одно заболевание может иметь сотни и тысячи мутаций.
Фенилкетонурия (PKU) — почти идеальный пример этого. Теоретически это «лёгкая цель» для генного редактирования: известен ген, понятен орган-мишень (печень), есть убедительные данные на животных. Практически же — это около 1 600 разных мутаций, и разработка отдельного препарата под каждую из них невозможна ни научно, ни экономически. Поэтому идея Aurora — не «персонализированная терапия» в радикальном смысле, а платформенный компромисс: один почти неизменный ген-редактор, где меняются десятки нуклеотидов из тысяч, чтобы перенацелить его на другую мутацию. 99% препарата остаётся тем же, меняется лишь «настройка».
Это выглядит как сугубо техническая деталь, но на самом деле — попытка переформатировать саму логику регулирования. Не случайно глава FDA Мартин Макари публично заговорил о новом пути для «кастомизированных терапий». Регуляторы постепенно признают: если подход не изменится, CRISPR так и останется технологией для единичных показаний вроде серповидноклеточной анемии — счастливых исключений, где одна мутация подходит всем.
Параллельно развивается и противоположный полюс — ультра-персонализированное редактирование «под одного ребёнка», как в случае младенца KJ Малдуна, где лечение стоило миллионы и и которое нельзя повторить. Это не только научный триумф, но и фармацевтический тупик. Именно между этими крайностями — массовой правкой, «одной для всех», и штучной терапией для одного пациента — сейчас формируется реальное будущее генного редактирования.
Кризис CRISPR сегодня — не научный, а институциональный. Технология опережает правила игры. Если «зонтичные» клинические программы заработают, CRISPR может наконец выйти за пределы десятков пациентов и начать лечить тысячи — пусть и не всех. Это конечно не та утопическая революция, которую обещали в 2010-х, но это взрослая, индустриальная версия генного редактирования, способная реально изменить клиническую практику.
CRISPR не потерял свой «mojo». Он просто столкнулся с тем, что лечить ДНК оказалось проще, чем переписать регуляции, создать экономику и оправдать ожидания общества.
@antibiotech
Когда двенадцать лет появилась технология генного редактирования CRISPR, ее называли «величайшим биотехнологическим прорывом века», но реальность оказалась куда прозаичнее: один одобренный препарат, около 40 пациентов и ощущение, что индустрия упёрлась в потолок.
История стартапа Aurora Therapeutics, привлёкшего $16 млн от Menlo Ventures и заручившегося поддержкой Дженнифер Дудны, наглядно показывает, где именно застрял CRISPR. Проблема не в том, что мы не умеем редактировать гены — мы умеем это слишком хорошо. Проблема в том, что классическая модель клинических испытаний и одобрений не масштабируется на реальный генетический ландшафт, где одно заболевание может иметь сотни и тысячи мутаций.
Фенилкетонурия (PKU) — почти идеальный пример этого. Теоретически это «лёгкая цель» для генного редактирования: известен ген, понятен орган-мишень (печень), есть убедительные данные на животных. Практически же — это около 1 600 разных мутаций, и разработка отдельного препарата под каждую из них невозможна ни научно, ни экономически. Поэтому идея Aurora — не «персонализированная терапия» в радикальном смысле, а платформенный компромисс: один почти неизменный ген-редактор, где меняются десятки нуклеотидов из тысяч, чтобы перенацелить его на другую мутацию. 99% препарата остаётся тем же, меняется лишь «настройка».
Это выглядит как сугубо техническая деталь, но на самом деле — попытка переформатировать саму логику регулирования. Не случайно глава FDA Мартин Макари публично заговорил о новом пути для «кастомизированных терапий». Регуляторы постепенно признают: если подход не изменится, CRISPR так и останется технологией для единичных показаний вроде серповидноклеточной анемии — счастливых исключений, где одна мутация подходит всем.
Параллельно развивается и противоположный полюс — ультра-персонализированное редактирование «под одного ребёнка», как в случае младенца KJ Малдуна, где лечение стоило миллионы и и которое нельзя повторить. Это не только научный триумф, но и фармацевтический тупик. Именно между этими крайностями — массовой правкой, «одной для всех», и штучной терапией для одного пациента — сейчас формируется реальное будущее генного редактирования.
Кризис CRISPR сегодня — не научный, а институциональный. Технология опережает правила игры. Если «зонтичные» клинические программы заработают, CRISPR может наконец выйти за пределы десятков пациентов и начать лечить тысячи — пусть и не всех. Это конечно не та утопическая революция, которую обещали в 2010-х, но это взрослая, индустриальная версия генного редактирования, способная реально изменить клиническую практику.
CRISPR не потерял свой «mojo». Он просто столкнулся с тем, что лечить ДНК оказалось проще, чем переписать регуляции, создать экономику и оправдать ожидания общества.
@antibiotech
MIT Technology Review
A new CRISPR startup is betting regulators will ease up on gene-editing
Aurora Therapeutics' first target is the rare inherited disease phenylketonuria, also known as PKU.
👍1
Список Ten Breakthrough Technologies от MIT Technology Review за этот год показателен не тем, что в нём есть биотех, а тем, какой именно биотех туда попал. Все три выбранные технологии — редактирование генов у младенцев, «воскрешение» генов вымерших видов и генетическое ранжирование эмбрионов — объединяет не научная новизна как таковая, а сдвиг границы допустимого. Мы впервые видим, как биотехнологии переходят от лечения болезней к активному переписыванию биологического будущего.
Небанальный вывод из всего этого прост и тревожен: биотех больше не развивается линейно от «лечить» к «улучшать». Он сразу делает скачок в зону, где медицина, рынок и идеология начинают сливаться. Редактирование генов младенцев показывает, что технологически мы уже можем вмешиваться в самую раннюю биологию человека. Генная реконструкция вымерших видов — что границы между естественным и сконструированным стираются. Скоринг эмбрионов — что даже без редактирования общество готово к биологическому выбору.
Похоже, что следующие годы в биотехнологиях будут определяться не столько новыми открытиями, сколько тем, успеют ли регуляторы, врачи и общество выработать язык и правила для мира, где «возможность» всё чаще опережает «осознанную необходимость».
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
MIT Technology Review
Base-edited baby: 10 Breakthrough Technologies 2026
Baby KJ was the first to receive a bespoke gene-editing treatment. Personalized drugs for others could be approved within the next few years.
👍3❤1
Секреты вечной молодости
Разговор Илона Маска и Дэвида Синклера в Давосе важен не потому, что миллиардер и гуру долголетия в очередной раз пообещали победить старение, а потому что эти слова впервые подкреплены реальным регуляторным событием. Компания Life Biosciences получила разрешение FDA на первый в истории клинический тест целенаправленного подхода к обращению старости. Формально — речь о лечении глаукомы. Фактически же — это проверка гипотезы, что старение можно «откатить».
С научной точки зрения речь идёт о частичном эпигенетическом перепрограммировании. В основе — факторы Яманаки, открытие уровня Нобелевской премии: несколько регуляторных генов способны стереть клеточную «память» и вернуть клетку в эмбрионоподобное состояние. Это давно работает in vitro — и столь же давно известно как крайне опасный механизм in vivo, поскольку полный «factory reset» почти гарантированно ведёт к опухолям. Поэтому индустрия последние годы ищет компромисс: не полное, а временное и неполное перепрограммирование, чтобы омолодить клетку, не лишив её идентичности.
Препарат ER-100 — именно такой компромисс. В глаз пациента вирусами доставляют три фактора (OSK), а их активация жёстко контролируется антибиотиком доксициклином. Есть антибиотик — гены включены, нет — выключены. Это элегантно на бумаге и на мышах. Но у людей такая система ещё никогда не применялась: регуляторный «переключатель» собран из бактериальных и вирусных компонентов, что сразу поднимает вопросы иммунных реакций, утечек экспрессии и неконтролируемых эффектов.
Выбор глаза как пробного органа — не смелость, а осторожный расчёт. Глаз — замкнутая система, локальное введение, минимум системных рисков и, цинично говоря, если что, есть еще один запасной. Это не шаг к «омоложению человека», а доказательство принципа, причём максимально ограниченное. Даже сторонники технологии признают: в лучшем сценарии речь идёт о частичном восстановлении зрения и сигнале для инвесторов, а не о рецепте вечной молодости.
Ключевая проблема — не в технологии, а в нарративе. Синклер уже проходил этот путь с сиртуинами и ресвератролом: громкие теории, ранние данные, коммерциализация ожиданий — и разочарование. Его эпигенетическая теория старения интеллектуально красива и, возможно, частично верна, но старение — это не одна «поломка», а сумма повреждений: ДНК, митохондрий, белков, иммунной системы. Перепрошивка эпигенома не чинит всего сразу, а иногда ломает больше, чем лечит.
Тем не менее, это первый случай, когда долголетие перестаёт быть академической темой и становится клиническим экспериментом, пусть и на минимальном участке тела. Это опасный и одновременно неизбежный момент. Опасный — потому что давление денег, техно-оптимизма и культ «обратимого старения» могут подтолкнуть индустрию к преждевременным шагам. Неизбежный — потому что без подобных испытаний, долголетие так и останется в зоне обещаний, подкастов и биохакинга.
Если ER-100 хоть частично сработает и будет безопасен, это будет не «победой над старением», а началом новой, куда более сложной фазы: выяснения, какие именно аспекты возраста можно откатывать, в каких тканях и какой ценой.
Если же это не сработает, то возможно, это будет лучшим, что случится с биотехом долголетия за последние десять лет.
Потому что прежде, чем научиться жить долго, людям неплохо было бы научиться жить счастливо, не отравляя жизнь людей вокруг себя злобой, войнами и мракобесием. А иначе жизнь человечества превратится в беспрерывный кошмар, когда злобные «юные» старики будут вечно терроризировать молодежь своими затхлыми «истинами».
@antibiotech
Разговор Илона Маска и Дэвида Синклера в Давосе важен не потому, что миллиардер и гуру долголетия в очередной раз пообещали победить старение, а потому что эти слова впервые подкреплены реальным регуляторным событием. Компания Life Biosciences получила разрешение FDA на первый в истории клинический тест целенаправленного подхода к обращению старости. Формально — речь о лечении глаукомы. Фактически же — это проверка гипотезы, что старение можно «откатить».
С научной точки зрения речь идёт о частичном эпигенетическом перепрограммировании. В основе — факторы Яманаки, открытие уровня Нобелевской премии: несколько регуляторных генов способны стереть клеточную «память» и вернуть клетку в эмбрионоподобное состояние. Это давно работает in vitro — и столь же давно известно как крайне опасный механизм in vivo, поскольку полный «factory reset» почти гарантированно ведёт к опухолям. Поэтому индустрия последние годы ищет компромисс: не полное, а временное и неполное перепрограммирование, чтобы омолодить клетку, не лишив её идентичности.
Препарат ER-100 — именно такой компромисс. В глаз пациента вирусами доставляют три фактора (OSK), а их активация жёстко контролируется антибиотиком доксициклином. Есть антибиотик — гены включены, нет — выключены. Это элегантно на бумаге и на мышах. Но у людей такая система ещё никогда не применялась: регуляторный «переключатель» собран из бактериальных и вирусных компонентов, что сразу поднимает вопросы иммунных реакций, утечек экспрессии и неконтролируемых эффектов.
Выбор глаза как пробного органа — не смелость, а осторожный расчёт. Глаз — замкнутая система, локальное введение, минимум системных рисков и, цинично говоря, если что, есть еще один запасной. Это не шаг к «омоложению человека», а доказательство принципа, причём максимально ограниченное. Даже сторонники технологии признают: в лучшем сценарии речь идёт о частичном восстановлении зрения и сигнале для инвесторов, а не о рецепте вечной молодости.
Ключевая проблема — не в технологии, а в нарративе. Синклер уже проходил этот путь с сиртуинами и ресвератролом: громкие теории, ранние данные, коммерциализация ожиданий — и разочарование. Его эпигенетическая теория старения интеллектуально красива и, возможно, частично верна, но старение — это не одна «поломка», а сумма повреждений: ДНК, митохондрий, белков, иммунной системы. Перепрошивка эпигенома не чинит всего сразу, а иногда ломает больше, чем лечит.
Тем не менее, это первый случай, когда долголетие перестаёт быть академической темой и становится клиническим экспериментом, пусть и на минимальном участке тела. Это опасный и одновременно неизбежный момент. Опасный — потому что давление денег, техно-оптимизма и культ «обратимого старения» могут подтолкнуть индустрию к преждевременным шагам. Неизбежный — потому что без подобных испытаний, долголетие так и останется в зоне обещаний, подкастов и биохакинга.
Если ER-100 хоть частично сработает и будет безопасен, это будет не «победой над старением», а началом новой, куда более сложной фазы: выяснения, какие именно аспекты возраста можно откатывать, в каких тканях и какой ценой.
Если же это не сработает, то возможно, это будет лучшим, что случится с биотехом долголетия за последние десять лет.
Потому что прежде, чем научиться жить долго, людям неплохо было бы научиться жить счастливо, не отравляя жизнь людей вокруг себя злобой, войнами и мракобесием. А иначе жизнь человечества превратится в беспрерывный кошмар, когда злобные «юные» старики будут вечно терроризировать молодежь своими затхлыми «истинами».
@antibiotech
MIT Technology Review
The first human test of a rejuvenation method will begin “shortly”
In a bid to treat blindness, Life Biosciences will try out potent cellular reprogramming technology on volunteers.
❤5👏2
Бактерии, кующие металл
Eagle Mine — единственный действующий никелевый рудник в США, но концентрация никеля там падает. Но именно сейчас никель, медь и редкоземельные элементы нужны как никогда: электромобили, дата-центры и «зелёная» энергетика резко увеличили спрос, а хорошие месторождения уже во многом выработаны. Новые рудники — это годы согласований, миллиарды инвестиций и экологические риски. Поэтому всё больше внимания к технологиям, которые позволили бы выжать из месторождения больше металла.
Именно здесь в игру вступает биотех. В этом году владелец Eagle Mine начал тестировать процесс, разработанный стартапом Allonnia: в контейнерах рядом с фабрикой руду смешивают с бульоном, полученным с помощью микробной ферментации. Этот раствор связывает примеси и позволяет извлекать никель даже из низкокачественной руды, которая раньше считалась экономически бесполезной. По сути, это попытка «докрутить тюбик» старого месторождения и отсрочить его закрытие.
Идея использовать микроорганизмы в добыче металлов не нова. Десятилетиями горнодобывающие компании применяют биовыщелачивание меди: дроблёную руду складывают в огромные кучи, поливают кислотой, а бактерии вроде Acidithiobacillus ferrooxidans разрушают химические связи, высвобождая металл. До недавнего времени управление этим процессом было грубым — поддерживать кислотность, подавать воздух и надеяться, что микробы «сами справятся». Но удешевление генетического анализа изменило ситуацию.
Стартап Endolith читает ДНК и РНК микроорганизмов прямо из жидкости, вытекающей из рудных куч. Это позволяет понять, какие микробные сообщества там живут и какие из них эффективнее извлекают металл. На основе этих данных компания предлагает «подсаживать» нужные микроорганизмы, повышая выход меди. В лабораторных тестах на руде BHP такой активный подход оказался эффективнее классического, а в конце прошлого года Endolith привлёк $16,5 млн, чтобы перейти от экспериментов к реальным шахтам. Для инвесторов здесь ставка простая: даже небольшой процент прироста извлечения металла на масштабах действующих рудников — это десятки и сотни миллионов долларов дополнительной выручки.
Но горная отрасль — не софт. Скептики справедливо указывают, что микроорганизмы, отлично работающие в лаборатории, могут не прижиться в реальных условиях. Крупные добывающие компании, которые десятилетиями оптимизировали каждый болт в своих процессах, будут одновременно главными клиентами и самыми жёсткими критиками. Кроме того, венчурная модель плохо сочетается с индустрией, где внедрение новой технологии может требовать многих лет полевых испытаний.
На этом фоне показателен пример Nuton, «дочки» Rio Tinto. Компания десятилетиями разрабатывала собственный метод биовыщелачивания меди с использованием смеси бактерий и одноклеточных микроорганизмов архей и лишь в прошлом году начала демонстрацию технологии на руднике в Аризоне. Это подчёркивает разрыв между ожиданиями стартапов и реальными темпами горной промышленности.
Некоторые игроки пытаются пойти дальше и получить резкий скачок эффективности. Стартап 1849 делает ставку на генетически модифицированные микроорганизмы, которые можно «настроить» под конкретную руду. Потенциальный выигрыш огромен, но и риски выше: такие организмы часто хуже растут и сложнее в эксплуатации. Другие компании, наоборот, уходят от живых микробов к их продуктам. Alta Resource Technologies, привлёкшая 28 млн долларов, и REEgen используют белки и органические кислоты, произведённые бактериями, для извлечения редкоземельных элементов из руды и отходов — от золы угольных ТЭЦ до старой электроники. В этом подходе микробы становятся не участниками процесса, а «биофабриками», что снижает операционные риски.
Экономическая логика у всех этих проектов одна: спрос на металлы растёт быстрее, чем предложение, а качество доступных ресурсов падает. Если биотехнологии смогут стабильно повышать извлечение хотя бы на несколько процентов и работать с редкоземельными элементами, они могут изменить отрасль так же радикально, как когда-то гидроразрыв пласта изменил рынок добычи нефти и газа.
@antibiotech
Eagle Mine — единственный действующий никелевый рудник в США, но концентрация никеля там падает. Но именно сейчас никель, медь и редкоземельные элементы нужны как никогда: электромобили, дата-центры и «зелёная» энергетика резко увеличили спрос, а хорошие месторождения уже во многом выработаны. Новые рудники — это годы согласований, миллиарды инвестиций и экологические риски. Поэтому всё больше внимания к технологиям, которые позволили бы выжать из месторождения больше металла.
Именно здесь в игру вступает биотех. В этом году владелец Eagle Mine начал тестировать процесс, разработанный стартапом Allonnia: в контейнерах рядом с фабрикой руду смешивают с бульоном, полученным с помощью микробной ферментации. Этот раствор связывает примеси и позволяет извлекать никель даже из низкокачественной руды, которая раньше считалась экономически бесполезной. По сути, это попытка «докрутить тюбик» старого месторождения и отсрочить его закрытие.
Идея использовать микроорганизмы в добыче металлов не нова. Десятилетиями горнодобывающие компании применяют биовыщелачивание меди: дроблёную руду складывают в огромные кучи, поливают кислотой, а бактерии вроде Acidithiobacillus ferrooxidans разрушают химические связи, высвобождая металл. До недавнего времени управление этим процессом было грубым — поддерживать кислотность, подавать воздух и надеяться, что микробы «сами справятся». Но удешевление генетического анализа изменило ситуацию.
Стартап Endolith читает ДНК и РНК микроорганизмов прямо из жидкости, вытекающей из рудных куч. Это позволяет понять, какие микробные сообщества там живут и какие из них эффективнее извлекают металл. На основе этих данных компания предлагает «подсаживать» нужные микроорганизмы, повышая выход меди. В лабораторных тестах на руде BHP такой активный подход оказался эффективнее классического, а в конце прошлого года Endolith привлёк $16,5 млн, чтобы перейти от экспериментов к реальным шахтам. Для инвесторов здесь ставка простая: даже небольшой процент прироста извлечения металла на масштабах действующих рудников — это десятки и сотни миллионов долларов дополнительной выручки.
Но горная отрасль — не софт. Скептики справедливо указывают, что микроорганизмы, отлично работающие в лаборатории, могут не прижиться в реальных условиях. Крупные добывающие компании, которые десятилетиями оптимизировали каждый болт в своих процессах, будут одновременно главными клиентами и самыми жёсткими критиками. Кроме того, венчурная модель плохо сочетается с индустрией, где внедрение новой технологии может требовать многих лет полевых испытаний.
На этом фоне показателен пример Nuton, «дочки» Rio Tinto. Компания десятилетиями разрабатывала собственный метод биовыщелачивания меди с использованием смеси бактерий и одноклеточных микроорганизмов архей и лишь в прошлом году начала демонстрацию технологии на руднике в Аризоне. Это подчёркивает разрыв между ожиданиями стартапов и реальными темпами горной промышленности.
Некоторые игроки пытаются пойти дальше и получить резкий скачок эффективности. Стартап 1849 делает ставку на генетически модифицированные микроорганизмы, которые можно «настроить» под конкретную руду. Потенциальный выигрыш огромен, но и риски выше: такие организмы часто хуже растут и сложнее в эксплуатации. Другие компании, наоборот, уходят от живых микробов к их продуктам. Alta Resource Technologies, привлёкшая 28 млн долларов, и REEgen используют белки и органические кислоты, произведённые бактериями, для извлечения редкоземельных элементов из руды и отходов — от золы угольных ТЭЦ до старой электроники. В этом подходе микробы становятся не участниками процесса, а «биофабриками», что снижает операционные риски.
Экономическая логика у всех этих проектов одна: спрос на металлы растёт быстрее, чем предложение, а качество доступных ресурсов падает. Если биотехнологии смогут стабильно повышать извлечение хотя бы на несколько процентов и работать с редкоземельными элементами, они могут изменить отрасль так же радикально, как когда-то гидроразрыв пласта изменил рынок добычи нефти и газа.
@antibiotech
MIT Technology Review
Microbes could extract the metal needed for cleantech
Amid rising demand, miners are turning to biotech firms to help them squeeze more metal out of aging mines.
Китайский регулятор одобрил для медицинского применения мозговой имплант NEO, разработанный компанией Neuracle Medical Technology. Это первый в мире интерфейс мозг–компьютер (BCI), который разрешён к более широкому применению вне клинических испытаний. Устройство предназначено для людей 18–60 лет с тяжёлым параличом всех конечностей после травмы шейного отдела спинного мозга.
Сам имплант размером примерно с монету устанавливается в череп, а восемь электродов располагаются на поверхности мозга и считывают электрическую активность, когда человек представляет движение руки. Сигналы передаются на компьютер, где алгоритмы декодируют намерение движения и управляют мягкой роботизированной перчаткой. В результате пациент может выполнять базовые действия — брать предметы, пить или есть — даже если мышцы руки парализованы.
По данным команды из Fudan University, где нейрохирург Chen Liang участвовал в испытаниях, устройство уже имплантировано 32 пациентам, и все они смогли выполнять хватательные движения с помощью перчатки — то, что до операции было невозможно. В одном из случаев, описанном в препринте, пациент после девяти месяцев использования смог самостоятельно есть и пить правой рукой.
Ключевой фактор, позволивший получить регуляторное одобрение, — сравнительно длинное для этой области наблюдение. По словам инженера Женгву Лью, команда накопила данные длительностью до 18 месяцев, что редкость для интерфейсов мозг–компьютер. Именно отсутствие долгосрочных данных обычно тормозит переход подобных технологий из лабораторий в клинику.
Интересно, что китайская система отличается архитектурно от более известных западных разработок. Имплант NEO не вводится глубоко в мозг, а располагается на его поверхности, что делает процедуру менее инвазивной. Это резко снижает хирургические риски — и, вероятно, объясняет более быстрый регуляторный путь по сравнению с системами вроде устройств Neuralink или Paradromics, которые всё ещё проходят клинические испытания.
С научной точки зрения это важный сигнал для всей отрасли нейроинтерфейсов. Многие BCI-проекты демонстрируют впечатляющие лабораторные результаты — управление курсором, набор текста, синтез речи — но почти не выходят в медицинскую практику. Китайский кейс показывает альтернативную стратегию: вместо максимально точного, но инвазивного считывания нейронов использовать более простые и безопасные сигналы и быстрее доводить технологию до пациентов.
Если эта модель подтвердит эффективность на больших выборках, рынок нейроинтерфейсов может разделиться на два направления. Высокоинвазивные системы будут стремиться к максимальной пропускной способности — например, для прямого управления компьютером. А менее инвазивные устройства, вроде NEO, могут быстрее стать медицинским стандартом для реабилитации после травм спинного мозга.
В таком сценарии главный прорыв BCI окажется не в том, что мозг подключили к компьютеру, а в том, что технологию впервые удалось масштабировать до реальной клинической терапии.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Nature
China approves brain chip to treat paralysis — a world first
Nature - Chip allows people with paralysis to control a soft robotic hand.
❤1
Forwarded from Неквантовать!
Квантовые компьютеры уже давно обещают революцию в химии и биологии, но до недавнего времени эти обещания почти не выходили за пределы лабораторных демонстраций. Сейчас ситуация начинает меняться: несколько исследовательских команд пытаются доказать, что даже малые и шумные квантовые компьютеры, существующие сегодня, способны решать реальные задачи медицины.
Кубит — это квантовый аналог обычного бита, который может находиться в суперпозиции значений 0 или 1. Теоретически это позволяет квантовым системам моделировать сложные молекулы и химические реакции гораздо быстрее классических машин, но проблема в том, что реальные квантовые компьютеры пока очень маленькие и крайне чувствительны к шуму: малейшее воздействие окружающей среды разрушает квантовые состояния.
Поэтому для решения реальных задач сейчас используют гибридный подход: тяжёлые вычисления выполняют обычные компьютеры, а квантовые процессоры подключаются только для самых сложных фрагментов задачи. Такой гибрид «квант + классика» постепенно становится основной практической стратегией отрасли.
Пример — компания Infleqtion, использующая квантовый компьютер на нейтральных атомах цезия. В устройстве около ста атомов удерживаются лазерными лучами в виде решётки, где каждый атом играет роль кубита. Система выглядит компактной — примерно размером с кубик Рубика, — но способна анализировать огромные биомедицинские базы данных. Алгоритм компании ищет скрытые корреляции в геномных и клинических данных, например в базе The Cancer Genome Atlas, чтобы определить происхождение метастатических опухолей. Это важная задача: лечение сильно зависит от того, из какого органа изначально возник рак.
Другая команда, возглавляемая исследователями University of Oxford, пытается использовать квантовые алгоритмы для анализа генетического разнообразия людей и патогенов. Они строят сложные графы, отражающие эволюционные связи между геномами. Обычные методы плохо масштабируются на больших базах генетических данных, тогда как квантовые алгоритмы могут помочь находить скрытые связи между мутациями и заболеваниями.
Ещё один проект связан с моделированием лекарств. Финская компания Algorithmiq совместно с Cleveland Clinic использует квантовый компьютер IBM для моделирования фоточувствительного противоракового препарата. Такие лекарства активируются только светом определённой длины волны: молекула распространяется по организму в неактивной форме, а затем включается лазером прямо в опухоли. Метод называется фотодинамической терапией и позволяет атаковать опухоль почти как «молекулярной пулей», не повреждая другие ткани. Проблема в том, что точное моделирование таких молекул слишком сложно для классических вычислений — именно здесь и пытаются применить квантовые алгоритмы.
Есть и проекты в области разработки лекарств для редких заболеваний. Команда из University of Nottingham вместе с компанией QuEra Computing использует квантовые вычисления для поиска молекул против мышечной дистрофии у взрослых. Квантовое моделирование позволяет изучить, как потенциальные лекарства связываются с белком, вызывающим болезнь, и блокируют патологический механизм.
Сегодня фактически формируется новая модель вычислений для биомедицины: не «квантовый компьютер вместо обычного», а гибридные системы, где квантовые процессоры используются как ускорители для самых сложных задач. И если эта стратегия сработает, первые реальные медицинские применения квантовых компьютеров могут появиться гораздо раньше, чем будет достигнуто квантовое превосходство.
@anti_quantum
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
MIT Technology Review
Can quantum computers now solve health care problems? We’ll soon find out.
After 30 months of fast-paced innovation in quantum algorithms, six research groups are hoping to hit paydirt. But there can be only one big winner—if there is a winner at all.
FDA одобрило новую, повышенную дозу препарата Wegovy от Novo Nordisk — 7,2 мг вместо стандартных 2,4 мг. Компания собирается вывести её на рынок уже в апреле, пытаясь сократить отставание от главного конкурента — Eli Lilly и её препарата Zepbound.
Проблема для датчан в том, что Zepbound эффективнее. На стандартной дозе Wegovy пациенты теряли около 15% веса, тогда как новый режим 7,2 мг показывает 20,7% снижения массы тела за 72 недели. Но даже этот апгрейд — фактически попытка догнать эффект, который конкурирующие молекулы дают уже сейчас. Не случайно, по словам медицинского руководителя компании Джейсона Бретта, задача — «сократить разрыв».
Препараты GLP-1 неожиданно превратились из нишевого лечения диабета в самую быстрорастущую категорию лекарств в мире, а ожирение стало для фармы новой «онкологией» — гигантской, постоянной и практически бесконечной по спросу терапией.
Решение FDA стало первым одобрением в рамках новой программы ускоренных приоритетных ваучеров, позволяющих рассматривать лекарства за 1–2 месяца. Это сигнал, что борьба с ожирением официально становится национальным приоритетом здравоохранения США. Когда регулятор начинает ускорять одобрения — это почти всегда означает, что рынок будет только разгоняться.
Из этого можно сделать несколько неприятных для части игроков выводов. Во-первых, рынок переходит в фазу эскалации эффективности. Если раньше компании соревновались в том, у кого препарат работает, то теперь начинается гонка процентов потери веса.
Во-вторых, становится очевидно, что первый на рынке — не всегда победитель. Wegovy появился раньше, но Zepbound быстро стал предпочтительным препаратом у врачей и пациентов. Тут фармацевтический рынок повел себя как рынок технологий: более эффективный продукт быстро перетянул спрос.
Но главное, повышение дозы — это только временная стратегия. Настоящая битва уже сместилась к следующему поколению препаратов: тройные агонисты, комбинированные гормональные механизмы и пероральные версии GLP-1. Когда они появятся, сегодняшние лидеры могут оказаться всего лишь первой итерацией технологии и сойдут на нет.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
CNBC
FDA approves higher dose version of weight loss drug Wegovy as Novo Nordisk tries to win back market share
The high-dose Wegovy helped patients with obesity lose an average 20.7% of their weight after 72 weeks in a phase three trial.
🔥1
Фантасты давно всё придумали: если достаточно быстро заморозить человека, то можно хранить его чуть ли не вечно. Как говорится, разморозьте меня через сто лет и спросите – что происходит в России…
На деле крионика только учится замораживать живые ткани. При охлаждении до −196 °C ткани обычно повреждаются льдом или трескаются. Чтобы этого избежать, используют токсичные криопротекторы, которые пропитывают ткани и переводят их в стеклоподобное состояние — процесс, известный как витрификация. Но заморозить человека правильно – это даже не пол дела: до момента, когда замороженного человека можно будет вернуть к жизни лежит пропасть длиной в несколько научных революций.
Тем не менее, сегодня есть четкая граница между научной фантастикой и реальностью биотеха. Ведь за шумихой вокруг воскрешения в будущем часто теряется главный вопрос крионики: можно ли сохранить сложные ткани без разрушения? Именно этот вопрос изучил криобиолог Грег Фахи, научный директор компаний Intervene Immune и 21st Century Medicine.
В Аризоне, в хранилище крионической компании Alcor, уже больше 10 лет лежит мозг человека, охлаждённый до −146 °C. Это мозг геронтолога Л. Стивена Коулза, исследователя старения, который умер от рака поджелудочной железы в 2014 году — и заранее попросил заморозить себя в надежде, что когда-нибудь его смогут вернуть к жизни.
Фахи проанализировал образцы мозга, взятые сразу после криоконсервации, чтобы проверить, что происходит с мозговыми клетками после охлаждения и последующего нагрева. Результат оказался интересным: после размораживания клетки частично восстановили форму, а структура ткани осталась относительно целой. По словам Фахи, мозг Коулза «поразительно хорошо сохранился», а микроструктура клеток, по его словам, видна во всех деталях. Это не означает, что мозг можно оживить, но показывает, что крупные биологические структуры можно замораживать без катастрофических повреждений.
Тут-то и начинается реальность биотеха.
Главная проблема трансплантологии — время. После извлечения орган живёт часы, максимум сутки. Если бы органы можно было хранить месяцами, медицина получила бы совершенно другую систему трансплантации: банки органов, более точный подбор доноров и даже возможность заранее подготовить иммунную систему пациента.
По словам криобиолога Шеннон Тессье из Massachusetts General Hospital, технологии глубокой криоконсервации могут радикально расширить возможности исследований мозга и трансплантации органов. А Мэттью Пауэлл-Палм из Texas A&M University говорит, что эксперименты уже показывают: органы размером с человеческие можно витрифицировать без образования большого количества льда. Что ведет нас к совершенно новой биотех-индустрии – криобанкам органов.
Это потенциально гигантский рынок. Если технологии хранения органов масштабируются, трансплантология перестанет быть экстренной медициной и превратится в планируемую процедуру с глобальной логистикой органов — также, как сегодня работает рынок крови или вакцин.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
MIT Technology Review
This scientist rewarmed and studied pieces of his friend’s cryopreserved brain
A gerontologist wanted his preserved brain to be reanimated. Cryopreservation is more likely to be used on organs for transplantation.
❤1
АнтиБиотек
В биотехе уже давно существует идея, которая звучит настолько дико, что её обычно обсуждают шёпотом. Если тело стареет, почему бы просто не заменить его новым?
Именно вокруг этой концепции сейчас формируется небольшой, но очень активный кластер стартапов. Один из них — R3 Bio из Калифорнии — недавно вышел из многолетнего режима секретности и объявил, что привлёк инвестиции от миллиардера Тима Дрейпера, фонда Immortal Dragons и LongGame Ventures.
Официальная версия проекта звучит относительно безобидно. Компания заявляет, что хочет выращивать «мешки с органами» обезьян — специальные биологические модели для тестирования лекарств вместо животных. Но за этим проектом может стоять куда более радикальная идея.
Основатель стартапа Джон Шлёндорн ранее обсуждал с инвесторами и учёными концепцию «безмозглых клонов» — тел, созданных без полноценного мозга, которые могли бы служить биологическими донорами органов для конкретного человека.
Логика этой идеи довольно прямолинейна. Если клонировать человека, его органы будут идеально совместимы иммунологически. Но если такой клон обладает сознанием, изъятие органов превращается в убийство. Поэтому предлагается создать тело, у которого не развивается кора головного мозга, а значит отсутствует личность.
Такие тела, по задумке сторонников концепции, могли бы существовать на поддерживающих системах и служить биологическим резервуаром органов.
Ещё более радикальная версия той же идеи — полная замена тела. В этом сценарии мозг человека теоретически можно пересадить в молодое клонированное тело, получив своего рода вторую жизнь.
Подобные обсуждения долгое время происходили внутри закрытого сообщества энтузиастов продления жизни, которое иногда называют Vitalists — сторонников идеи, что человечество должно направить ресурсы на достижение бессмертия. Но теперь это уже не только философские дискуссии.
Некоторые исследователи действительно работают над созданием организмов с минимальной нервной системой. Например, компания Kind Biotechnology использует CRISPR, чтобы создавать животных, у которых отсутствуют части мозга и другие органы чувств. Цель — вырастить не полноценное животное, а «мешок с органами», пригодных для трансплантации.
Теоретически это могло бы решить одну из самых острых проблем медицины. Ежегодно тысячи людей умирают, не дождавшись донорского органа. Если органы можно будет выращивать биологически — проблема дефицита исчезнет.
Но на практике почти всё в этой истории остаётся на уровне гипотез.
Клонирование млекопитающих остаётся крайне неэффективным процессом. Даже у животных успешными оказываются лишь несколько попыток из сотни, а у многих клонов возникают серьёзные дефекты развития.
К тому же в большинстве стран репродуктивное клонирование человека запрещено.
Не менее серьёзный вопрос — где проходит граница сознания. Некоторые дети рождаются с редким заболеванием гидранэнцефалией, при котором отсутствует большая часть мозга, но даже у них могут сохраняться формы базового сознания. Это делает идею «этически нейтрального тела» гораздо менее очевидной.
Поэтому большинство учёных относятся к концепции замены тела крайне скептически.
Профессор Джордж Чёрч из Harvard University, консультирующий несколько биотех-стартапов, считает, что выращивание целого тела — это слишком радикальный путь. В реальной медицине пациенту почти всегда нужен один орган, а не весь организм.
Тем не менее сама логика «запчастей» для тела постепенно становится частью дискуссии о долголетии. Если старение — это накопление поломок в организме, то самый логичный способ победить смерть — просто менять изношенные детали.
Пока это звучит как научная фантастика. Но интерес к подобным идеям растёт. Ведь и сами инвесторы — смертные люди, чьи проблемы описаны еще Пушкиным в "Скупом рыцаре":
... о, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить, как ныне!..
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥3
Персонализированные мРНК-препараты против рака могут оказаться одним из крупнейших медицинских прорывов десятилетия. Технология вкратце такова: на поверхности раковых клеток опухоли конкретного пациента ищут самые «чужеродные» для организма молекулы — так называемые неоантигены. Затем генетический код этих молекул упаковывают в мРНК-препарат, который вводят пациенту.
После инъекции иммунная система получает инструкцию: уничтожать любые клетки с такими маркерами.
Механика почти идентична вакцинам против COVID-19, которые сделали известной мРНК-платформу. Разница только в цели: организм обучают распознавать не вирус, а собственную опухоль.
И первые клинические данные выглядят многообещающе.
В этом году Moderna и Merck сообщили, что их препарат примерно вдвое снижает риск рецидива у пациентов с самой агрессивной формой рака кожи — меланомы — после хирургического удаления опухоли.
Забавно, что параллельно с научным прогрессом происходит трансформация коммуникаций, а именно исчезновение слова «вакцина».
С 2023 года Moderna в официальных документах перестала называть препарат cancer vaccine. Вместо этого используется новый термин — individualized neoantigen therapy (INT).
Похожий сдвиг произошёл и у BioNTech: если в отчётах 2021 года компания говорила о «neoantigen vaccine», то сейчас предпочитает формулировку mRNA cancer immunotherapies.
Формальное объяснение звучит логично. Вакцина обычно предотвращает болезнь, а здесь пациент уже болен, поэтому речь идёт скорее о терапии, чем о профилактике.
Но причина, очевидно, шире. После пандемии слово «вакцина» стало политически токсичным. В США антивакцинальная риторика усилилась, и часть чиновников открыто критикует мРНК-технологии.
На этом фоне биотех-компании начинают адаптировать язык, чтобы их разработки не становились мишенью политических атак.
Руководитель онкологической программы Moderna Кайл Холлен прямо говорил об этом на конференции BIO International Convention в Бостоне:
вакцины могут быть «грязным словом», но сама идея — использовать иммунную систему против болезней — остаётся фундаментальной.
Не все врачи довольны такой лингвистической стратегией. Онколог Райан Салливан из Massachusetts General Hospital, который набирает пациентов в клинические испытания Moderna, считает, что терминологические манёвры создают путаницу. По его мнению, пациентам нужно прямо говорить, что это вакцинная технология.
Другие исследователи смотрят на ситуацию прагматичнее. Онколог Лилиан Сиу из Princess Margaret Cancer Centre в Торонто считает, что смена названия допустима, если это позволяет продолжать исследования.
Так что будем пока следить за тем, как развиваются невакцины от рака.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥4
В научной и популярной литературе часто обсуждается идея так называемой «зеркальной жизни» (mirror life) — гипотетических организмов, биомолекулы которых имеют противоположную пространственную конфигурацию по сравнению с молекулами, из которых построена вся жизнь на Земле.
Дело в том, что большинство биомолекул существует в двух зеркальных формах (энантиомерах), которые нельзя совместить наложением — подобно правой и левой руке. Это свойство называется хиральностью. И биохимия земной жизни обладает строгой гомохиральностью: белки построены почти исключительно из L-аминокислот, а сахара в нуклеиновых кислотах имеют D-конфигурацию (D-рибоза в РНК и D-дезоксирибоза в ДНК).
Именно такая однородность пространственной конфигурации обеспечивает корректную работу ферментов, рецепторов и молекулярных машин клетки.
Так вот, в концепции «зеркальной жизни» речь идёт о системах, где аминокислоты, сахара, липиды и нуклеиновые кислоты обладают противоположной хиральностью: например, белки из D-аминокислот и нуклеиновые кислоты на основе L-сахаров.
Важно понимать, что одно дело синтез отдельных зеркальных биомолекул, и совсем другое — создание полноценного зеркального организма. Сегодня первая задача уже частично выполнима: в лабораториях химического синтеза получают белки из D-аминокислот, зеркальные пептиды, зеркальные олигонуклеотиды (например, L-РНК-аптамеры).
Такие молекулы интересны прежде всего потому, что обычные ферменты почти не распознают их как субстраты. Из-за этого они могут быть более устойчивы к ферментативному разрушению в биологических средах. Именно поэтому зеркальные пептиды и аптамеры рассматриваются как возможные терапевтические молекулы и инструменты молекулярной диагностики.
Однако это не означает существования зеркальной клетки. Чтобы появился полноценный зеркальный организм, необходимо синтезировать и согласовать огромный набор компонентов. Прежде всего зеркальную ДНК или РНК, зеркальные полимеразы, зеркальные рибосомы, зеркальные мембранные системы, полный метаболизм.
Каждый из этих элементов должен функционировать согласованно. На практике это означает необходимость полностью зеркальной клеточной биохимии, включая сотни и тысячи ферментов.
На сегодняшний день такие системы не существуют даже на уровне прототипов, и большинство специалистов считает, что до создания самовоспроизводящейся зеркальной клетки еще как минимум десятилетия исследований и экспериментов.
Тем не менее многие ученые уже бьют тревогу. В конце 2024 года группа исследователей через журнале Science призвала к осторожности в исследованиях, направленных на создание зеркальных организмов. Публикация вызвала широкую дискуссию.
Теоретические опасения связаны с тем, что ферменты, иммунные рецепторы и многие биологические взаимодействия строго зависят от хиральности молекул. Проще говоря, наша иммунная система не сможет распознать зеркальные микробы и они могут выйти из под контроля.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥2
Вопросы к «внутреннему неандертальцу»
Генетики считают, что около 45 тысяч лет назад, когда Homo sapiens вышли из Африки и добрались до Европы, они встретили там неандертальцев — и иногда заводили с ними потомство. Поэтому сегодня люди за пределами Африки несут примерно 1–2% неандертальской ДНК.
Эта гипотеза получила мощное подтверждение после того, как в 2010 году команда шведского генетика Сванте Паабо расшифровала геном неандертальца. Сравнив его с геномами современных людей, исследователи обнаружили участки ДНК, общие у неафриканских популяций и неандертальцев, но отсутствующие у африканцев.
Открытие оказалось настолько важным, что Паабо получил в 2022 году Нобелевскую премию.
С тех пор «неандертальская ДНК» стала культурным феноменом. Исследования связывали её с десятками характеристик — от иммунитета и реакции на холод до рисков заболеваний депрессией, диабетом и тяжёлой формой COVID-19. Даже генетические сервисы вроде 23andMe начали выдавать клиентам персональный «процент неандертальца».
Но некоторые генетики ставят под сомнение саму основу этой истории. В 2024 году популяционные генетики Лунес Шиши и Реми Турнебиз из Университета Тулузы предложили альтернативное объяснение тем же генетическим данным. Их работа опубликована в журнале Nature Ecology & Evolution.
Проблема, по их мнению, не в генетических данных, а в математических моделях, которыми пользуются эволюционные генетики. Классические методы предполагают, что древние человеческие популяции были огромными и скрещивались друг с другом случайным образом в масштабах континентов. Но археология и генетика показывают другую картину: древние Homo sapiens жили в небольших и частично изолированных группах, разделённых пустынями, горами и культурными барьерами.
В популяционной генетике это называется популяционной структурой. Если учитывать такую структуру, распределение генов становится намного сложнее. Одни варианты могут концентрироваться в отдельных группах, почти исчезая в других.
По словам Шиши, человеческий генофонд больше похож не на огромный бассейн, где всё перемешано, а на сеть приливных лагун, которые периодически соединяются и снова разделяются.
Исследователи построили компьютерную модель эволюции человека за последние 500 тысяч лет со множеством частично изолированных популяций, между которыми иногда происходили миграции. Оказалось, что такие модели могут воспроизводить те же генетические сигнатуры, которые ранее интерпретировались как доказательство скрещивания с неандертальцами.
Это дает возможность другого объяснения. Некоторые генетические варианты могли появиться у общего предка неандертальцев и сапиенсов более полумиллиона лет назад. Эти варианты сохранились в некоторых африканских группах людей, а затем просто наследовались теми популяциями, которые позже вышли из Африки.
Если это так, совпадение генов между неандертальцами и современными людьми не обязательно требует межвидового секса.
Однако большинство учёных пока не готовы отказаться от классической версии. Например, генетик Дэвид Райх из Гарвардского Университета считает доказательства гибридизации «подавляющими». Среди аргументов — анализ ДНК древних людей: у некоторых из них обнаружены длинные фрагменты неандертальского генома, что логично, если скрещивание происходило сравнительно недавно. Многие исследователи также указывают на аналогичные случаи межвидового обмена генами у других животных — например, между бурым и белым медведями.
Поэтому всё больше генетиков приходят к компромиссной позиции: человеческая эволюция, скорее всего, включала и сложную структуру популяций, и эпизоды гибридизации.
Но сама дискуссия показывает, насколько современная эволюционная биология зависит от компьютерных моделей и статистических допущений.
Так что в следующий раз, когда кто-то скажет, что ваши проблемы со здоровьем или характером объясняются «внутренним неандертальцем», перешлите ему этот пост.
@antibiotech
Генетики считают, что около 45 тысяч лет назад, когда Homo sapiens вышли из Африки и добрались до Европы, они встретили там неандертальцев — и иногда заводили с ними потомство. Поэтому сегодня люди за пределами Африки несут примерно 1–2% неандертальской ДНК.
Эта гипотеза получила мощное подтверждение после того, как в 2010 году команда шведского генетика Сванте Паабо расшифровала геном неандертальца. Сравнив его с геномами современных людей, исследователи обнаружили участки ДНК, общие у неафриканских популяций и неандертальцев, но отсутствующие у африканцев.
Открытие оказалось настолько важным, что Паабо получил в 2022 году Нобелевскую премию.
С тех пор «неандертальская ДНК» стала культурным феноменом. Исследования связывали её с десятками характеристик — от иммунитета и реакции на холод до рисков заболеваний депрессией, диабетом и тяжёлой формой COVID-19. Даже генетические сервисы вроде 23andMe начали выдавать клиентам персональный «процент неандертальца».
Но некоторые генетики ставят под сомнение саму основу этой истории. В 2024 году популяционные генетики Лунес Шиши и Реми Турнебиз из Университета Тулузы предложили альтернативное объяснение тем же генетическим данным. Их работа опубликована в журнале Nature Ecology & Evolution.
Проблема, по их мнению, не в генетических данных, а в математических моделях, которыми пользуются эволюционные генетики. Классические методы предполагают, что древние человеческие популяции были огромными и скрещивались друг с другом случайным образом в масштабах континентов. Но археология и генетика показывают другую картину: древние Homo sapiens жили в небольших и частично изолированных группах, разделённых пустынями, горами и культурными барьерами.
В популяционной генетике это называется популяционной структурой. Если учитывать такую структуру, распределение генов становится намного сложнее. Одни варианты могут концентрироваться в отдельных группах, почти исчезая в других.
По словам Шиши, человеческий генофонд больше похож не на огромный бассейн, где всё перемешано, а на сеть приливных лагун, которые периодически соединяются и снова разделяются.
Исследователи построили компьютерную модель эволюции человека за последние 500 тысяч лет со множеством частично изолированных популяций, между которыми иногда происходили миграции. Оказалось, что такие модели могут воспроизводить те же генетические сигнатуры, которые ранее интерпретировались как доказательство скрещивания с неандертальцами.
Это дает возможность другого объяснения. Некоторые генетические варианты могли появиться у общего предка неандертальцев и сапиенсов более полумиллиона лет назад. Эти варианты сохранились в некоторых африканских группах людей, а затем просто наследовались теми популяциями, которые позже вышли из Африки.
Если это так, совпадение генов между неандертальцами и современными людьми не обязательно требует межвидового секса.
Однако большинство учёных пока не готовы отказаться от классической версии. Например, генетик Дэвид Райх из Гарвардского Университета считает доказательства гибридизации «подавляющими». Среди аргументов — анализ ДНК древних людей: у некоторых из них обнаружены длинные фрагменты неандертальского генома, что логично, если скрещивание происходило сравнительно недавно. Многие исследователи также указывают на аналогичные случаи межвидового обмена генами у других животных — например, между бурым и белым медведями.
Поэтому всё больше генетиков приходят к компромиссной позиции: человеческая эволюция, скорее всего, включала и сложную структуру популяций, и эпизоды гибридизации.
Но сама дискуссия показывает, насколько современная эволюционная биология зависит от компьютерных моделей и статистических допущений.
Так что в следующий раз, когда кто-то скажет, что ваши проблемы со здоровьем или характером объясняются «внутренним неандертальцем», перешлите ему этот пост.
@antibiotech
MIT Technology Review
The problem with thinking you’re part Neanderthal
The idea that modern humans inherited DNA from Neanderthal ancestors is one of the 21st century’s most celebrated discoveries in evolution. It may not be that simple.
Новый план: свалить на ИИ всю бюрократию
Внедрение AI-ассистентов для ведения медицинской документации (так называемых «AI scribes») приводит к вполне измеримым эффектам, пусть и без вау-эффекта. Согласно исследованию на базе 5 академических клиник США с участием 8581 врача результаты сейчас таковы:
▪️ Минус 13,4 минуты времени в системе EHR (электронных медкарт) на смену
▪️ Минус 16 минут чисто на документацию.
▪️ Плюс 0,49 визита пациента в неделю.
Больше всего выигрывают терапевты первичного звена, средний медперсонал и — показательно — женщины-врачи. А ещё те, кто использует ИИ хотя бы в 50% приёмов. То есть это не «магия технологии», а эффект привычки и интеграции в рабочий процесс.
Забавно, что в последние 10 лет биотех и цифровая медицина пытались зайти через сложные вещи: диагностику, предиктивную аналитику, разработку лекарств. И все это действительно впечатляет. Но bottleneck системы — что в США, что у нас — административная нагрузка врачей. В Америке врачи тратят до половины времени не на пациентов, а на клики в системе EHR.
И вот тут AI scribes — это почти идеальный продукт:
▪️ не требует клинической валидации уровня лекарств,
▪️ не несёт прямых рисков для пациента,
▪️ но сразу влияет на юнит-экономику клиники.
Это один из немногих сегментов, где ROI понятен сразу. Если врач экономит время и принимает больше пациентов — продукт окупается без долгих регуляторных циклов.
К слову, у нас об этом тоже задумываются, мы недавно писали о том, что ИИ-помощники врачей станут одним из приоритетов программы развития ИИ в медицине.
Ждем ИИ-помощников и для учителей, которые, как и врачи, стонут от бюрократии системы, требующей от них все больше и больше отчетов. Может быть благодаря ИИ врачи начнут, наконец, лечить, а учителя — учить? А ИИ будет слать в РОНО и Минздрав идеально составленные отчеты.
@antibiotech
Внедрение AI-ассистентов для ведения медицинской документации (так называемых «AI scribes») приводит к вполне измеримым эффектам, пусть и без вау-эффекта. Согласно исследованию на базе 5 академических клиник США с участием 8581 врача результаты сейчас таковы:
Больше всего выигрывают терапевты первичного звена, средний медперсонал и — показательно — женщины-врачи. А ещё те, кто использует ИИ хотя бы в 50% приёмов. То есть это не «магия технологии», а эффект привычки и интеграции в рабочий процесс.
Забавно, что в последние 10 лет биотех и цифровая медицина пытались зайти через сложные вещи: диагностику, предиктивную аналитику, разработку лекарств. И все это действительно впечатляет. Но bottleneck системы — что в США, что у нас — административная нагрузка врачей. В Америке врачи тратят до половины времени не на пациентов, а на клики в системе EHR.
И вот тут AI scribes — это почти идеальный продукт:
Это один из немногих сегментов, где ROI понятен сразу. Если врач экономит время и принимает больше пациентов — продукт окупается без долгих регуляторных циклов.
К слову, у нас об этом тоже задумываются, мы недавно писали о том, что ИИ-помощники врачей станут одним из приоритетов программы развития ИИ в медицине.
Ждем ИИ-помощников и для учителей, которые, как и врачи, стонут от бюрократии системы, требующей от них все больше и больше отчетов. Может быть благодаря ИИ врачи начнут, наконец, лечить, а учителя — учить? А ИИ будет слать в РОНО и Минздрав идеально составленные отчеты.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Jamanetwork
Changes in Time Expenditure and Visit Quantity With Artificial Intelligence–Powered Scribes
This US longitudinal cohort study assesses the association of artificial intelligence scribe adoption with changes in electronic health record time expenditure and visit volume and how associations vary by clinician characteristics.
🔥1
Цифровое неравенство 2.0
Пока кто-то грезит, как ИИ ставит нам диагнозы по селфи или изобретает лекарство от всего на свете, реальность куда прозаичнее. Январское исследование Университета Миннесоты, опубликованное в Health Affairs, дает отрезвляющую статистику.
Да, 65% американских больниц уже вовсю используют ИИ-ассистентов, но пока вовсе не для спасения жизней в операционной, а для гораздо более приземленных вещей: прогнозирование состояния пациентов, поиск больных из группы риска, а также автоматического выставления счетов и планирования расписания. То есть ИИ пока управляет не столько лечением, сколько логистикой медицины.
Но оказалось, что алгоритмы, предсказывающие траекторию здоровья пациентов (этим занимаются 92% моделей) или выявляющие группы высокого риска (79%), проходят «техосмотр» спустя рукава. Только 61% больниц вообще проверяют свои предсказательные модели на точность. А уж на предвзятость, то есть на способность одинаково хорошо работать для разных групп пациентов, их тестируют лишь 44% учреждений. Между тем, модельки по разному работают на разных группах пациентов: по возрасту, расе, социальному статусу или географии.
Как метко замечает ведущий автор исследования Пейдж Нонг, большая часть больниц покупает эти модели «с полки», словно консервы. Проблема в том, что ИИ, натренированный на данных благополучного академического медцентра, оказавшись в сельской больнице, начинает галлюцинировать в отношении рисков и смотреть на местных пациентов как на инопланетян.
Цифровой разрыв между богатыми и бедными госпиталями становится не просто вопросом удобства, а вопросом безопасности. Пока элитные клиники пилят свои кастомные модели, больницы скорой помощи и сельские клиники вынуждены работать с черным ящиком, который, возможно, их пациентов в упор не видит.
Для рынка биотеха и медтеха эта новость — тревожный звоночек, граничащий с открытием нового рынка. Ведь следующий этап неизбежен: страховые, регуляторы и, возможно, суды начнут задавать простой вопрос — если алгоритм ошибся, кто виноват? Компания-разработчик? Больница, которая его купила? Или врач, который ему доверился?
Возникает огромный спрос на инфраструктуру доверия: аудит алгоритмов, сертификация, объяснимый ИИ. Регуляторам же, судя по всему, придется учиться проверять то, что врачи уже используют, но еще не понимают, и это может резко замедлить внедрение новых решений.
Итак, формируется новый класс продуктов: не «умный ИИ», а «проверенный ИИ». Так что следующая волна стартапов в ИИ-медицине явно будет не про «еще один ИИ для всего», а про аудит и чистку этих алгоритмов от предвзятости.
@antibiotech
Пока кто-то грезит, как ИИ ставит нам диагнозы по селфи или изобретает лекарство от всего на свете, реальность куда прозаичнее. Январское исследование Университета Миннесоты, опубликованное в Health Affairs, дает отрезвляющую статистику.
Да, 65% американских больниц уже вовсю используют ИИ-ассистентов, но пока вовсе не для спасения жизней в операционной, а для гораздо более приземленных вещей: прогнозирование состояния пациентов, поиск больных из группы риска, а также автоматического выставления счетов и планирования расписания. То есть ИИ пока управляет не столько лечением, сколько логистикой медицины.
Но оказалось, что алгоритмы, предсказывающие траекторию здоровья пациентов (этим занимаются 92% моделей) или выявляющие группы высокого риска (79%), проходят «техосмотр» спустя рукава. Только 61% больниц вообще проверяют свои предсказательные модели на точность. А уж на предвзятость, то есть на способность одинаково хорошо работать для разных групп пациентов, их тестируют лишь 44% учреждений. Между тем, модельки по разному работают на разных группах пациентов: по возрасту, расе, социальному статусу или географии.
Как метко замечает ведущий автор исследования Пейдж Нонг, большая часть больниц покупает эти модели «с полки», словно консервы. Проблема в том, что ИИ, натренированный на данных благополучного академического медцентра, оказавшись в сельской больнице, начинает галлюцинировать в отношении рисков и смотреть на местных пациентов как на инопланетян.
Цифровой разрыв между богатыми и бедными госпиталями становится не просто вопросом удобства, а вопросом безопасности. Пока элитные клиники пилят свои кастомные модели, больницы скорой помощи и сельские клиники вынуждены работать с черным ящиком, который, возможно, их пациентов в упор не видит.
Для рынка биотеха и медтеха эта новость — тревожный звоночек, граничащий с открытием нового рынка. Ведь следующий этап неизбежен: страховые, регуляторы и, возможно, суды начнут задавать простой вопрос — если алгоритм ошибся, кто виноват? Компания-разработчик? Больница, которая его купила? Или врач, который ему доверился?
Возникает огромный спрос на инфраструктуру доверия: аудит алгоритмов, сертификация, объяснимый ИИ. Регуляторам же, судя по всему, придется учиться проверять то, что врачи уже используют, но еще не понимают, и это может резко замедлить внедрение новых решений.
Итак, формируется новый класс продуктов: не «умный ИИ», а «проверенный ИИ». Так что следующая волна стартапов в ИИ-медицине явно будет не про «еще один ИИ для всего», а про аудит и чистку этих алгоритмов от предвзятости.
@antibiotech
Health Affairs
Current Use And Evaluation Of Artificial Intelligence And Predictive Models In US Hospitals | Health Affairs Journal
Effective evaluation and governance of predictive models used in health care, particularly those driven by artificial intelligence (AI) and machine learning, are needed to ensure that models are fair, appropriate, valid, effective, and safe, or FAVES. We…
🔥2❤1
Человечество пока толком не научилось решать проблему пластикового загрязнения. Пластик слишком прочный: он может служить минуты, как упаковка, а потом разлагаться сотни лет. Даже когда бутылки и пакеты распадаются на мелкие куски, они не исчезают, а превращаются в микропластик, который накапливается в воде, почве и организмах животных.
Китайские ученые предложили почти фантастическое решение: создать «живой пластик», который умеет уничтожать сам себя «по команде».
Идея в том, чтобы встроить внутрь пластика споры бактерий Bacillus subtilis — микроорганизмов, способных производить ферменты для разложения полимеров. Пока пластик используется, бактерии находятся в спящем состоянии и никак себя не проявляют. Но если материал нагреть и обработать питательной средой, споры «просыпаются» и начинают разрушать пластик изнутри.
Главная особенность новой разработки — использование сразу двух ферментов. Первый разрезает длинные полимерные цепочки на более мелкие фрагменты, а второй буквально «доедает» эти остатки, превращая их в простые молекулы. Благодаря этому пластик не распадается на микропластик, а исчезает практически полностью.
В эксперименте ученые сделали тонкую пластиковую пленку. После активации бактерий материал полностью разложился примерно за две недели. Для сравнения, обычный пластик в тех же условиях почти не изменился.
Авторы исследования говорят, что хотят превратить долговечность пластика из проблемы в «программируемую функцию»: материал может быть прочным во время использования, но затем получать встроенный механизм самоуничтожения.
Пока технология работает только с одним типом пластика — поликапролактоном, который используют в 3D-печати и медицине. Но исследователи считают, что подход можно адаптировать и для других полимеров. Кроме того, они хотят научиться активировать бактерии прямо в морской воде. Если это получится, подобные материалы могли бы помочь бороться с пластиковым мусором в океанах.
Звучит все это утопично, но оказывается похожими технологиями занимаются уже несколько научных групп по всему миру. Так что, кто знает, может быть мы и не будем жить в победившем пластмассовом мире.
@antibiotech
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Gizmodo
This 'Living' Plastic Comes With a Built-in Kill Switch
Proof-of-concept tests found that the plastic did such a good job at eating itself apart, not even microplastics had a chance.
❤1
ЭКО превращается в индустрию «дизайна рождения»
Когда в 1978 году родилась Луиза Браун — первый ребёнок ЭКО, — сама идея «зачатия в пробирке» казалась пугающим экспериментом. Сегодня через ЭКО прошли уже миллионы людей и индустрия готовится к следующему шагу, который, судя по всему, будет определяться не эмбриологами, а ИИ, роботами и генетикой.
Даже спустя уже почти полвека ЭКО остаётся очень несовершенной технологией. Процедура дорогая, физически тяжёлая и до сих пор работает скорее как смесь науки и ремесла. Эмбриологи всё ещё не понимают, почему идеально выглядящий эмбрион часто не приживается. Почему у одной пары всё получается с первого раза, а у другой — после десятков циклов ничего.
Фактически современное ЭКО до сих пор держится на огромном количестве биологической неопределённости. И именно тут — простор для работы ИИ.
Одна из главных задач — выбор «лучшего» эмбриона. Раньше эмбриологи буквально смотрели в микроскоп и оценивали форму клеток «на глаз». Теперь алгоритмы анализируют изображения эмбрионов, яйцеклеток и сперматозоидов в поисках скрытых паттернов, которые человек может не заметить.
Например, система STAR из Columbia University Medical Center умеет просматривать более миллиона микроскопических изображений в час, чтобы находить жизнеспособные сперматозоиды даже в крайне сложных случаях мужского бесплодия.
А стартап Conceivable уже строит почти полностью автоматизированное ЭКО: роботы выбирают клетки, проводят оплодотворение, выращивают эмбрионы и помогают выбирать кандидатов для переноса. Думаете это технологии завтрашнего дня? Но после такой «роботизированной» процедуры на свет уже появились как минимум 19 детей.
Это очень важный сдвиг для рынка. Ведь ЭКО исторически был плохо масштабируемым бизнесом: слишком много ручной работы, слишком высокая зависимость от квалификации конкретного эмбриолога, слишком разные результаты между клиниками.
Автоматизация меняет всё. Если удастся стандартизировать ЭКО, то репродуктивная медицина превратится из бутиковой услуги в массовый сервис.
И тут человечество встанет перед новой дилемой. Потому что сейчас параллельно развивается генетический скрининг эмбрионов. Сегодня широко используется PGT-A — тест на хромосомные аномалии. Он помогает снизить риск выкидышей и повысить вероятность успешной беременности. Но индустрия уже осторожно двигается к выбору эмбрионов по вероятностным характеристикам. Некоторые компании обещают оценивать риск болезни Альцгеймера, предполагаемый рост ребёнка и даже когнитивные параметры. Стартап Nucleus Genomics вообще рекламирует возможность «создать лучшего ребёнка». И тут биотех упирается все в ту же проблему, когда технология опережает этику.
Пока большинство врачей придерживаются позиции, что генетика — для предотвращения тяжёлых заболеваний, а не для «дизайна детей». Но рынок уже почувствовал спрос. А ведь на горизонте уже маячит редактирование эмбрионов через CRISPR. Да, после скандала с He Jiankui, создавшим первых генетически модифицированных детей, тема казалась токсичной. Но она постепенно возвращается — уже под флагом профилактики тяжёлых наследственных болезней.
Таким образом, ЭКО эволюционирует сразу в нескольких направлениях: автоматизация, AI-отбор, генетическая аналитика, и потенциально — редактирование генома ещё до рождения. И это уже не просто лечение бесплодия, а полноценный биотехнологический рынок. И, возможно, гораздо легче воспринимаемый обществом. Ведь когда технология обещает ребёнка тем, кто не может его иметь, общество часто становится удивительно гибким в вопросах этики.
@antibiotech
Когда в 1978 году родилась Луиза Браун — первый ребёнок ЭКО, — сама идея «зачатия в пробирке» казалась пугающим экспериментом. Сегодня через ЭКО прошли уже миллионы людей и индустрия готовится к следующему шагу, который, судя по всему, будет определяться не эмбриологами, а ИИ, роботами и генетикой.
Даже спустя уже почти полвека ЭКО остаётся очень несовершенной технологией. Процедура дорогая, физически тяжёлая и до сих пор работает скорее как смесь науки и ремесла. Эмбриологи всё ещё не понимают, почему идеально выглядящий эмбрион часто не приживается. Почему у одной пары всё получается с первого раза, а у другой — после десятков циклов ничего.
Фактически современное ЭКО до сих пор держится на огромном количестве биологической неопределённости. И именно тут — простор для работы ИИ.
Одна из главных задач — выбор «лучшего» эмбриона. Раньше эмбриологи буквально смотрели в микроскоп и оценивали форму клеток «на глаз». Теперь алгоритмы анализируют изображения эмбрионов, яйцеклеток и сперматозоидов в поисках скрытых паттернов, которые человек может не заметить.
Например, система STAR из Columbia University Medical Center умеет просматривать более миллиона микроскопических изображений в час, чтобы находить жизнеспособные сперматозоиды даже в крайне сложных случаях мужского бесплодия.
А стартап Conceivable уже строит почти полностью автоматизированное ЭКО: роботы выбирают клетки, проводят оплодотворение, выращивают эмбрионы и помогают выбирать кандидатов для переноса. Думаете это технологии завтрашнего дня? Но после такой «роботизированной» процедуры на свет уже появились как минимум 19 детей.
Это очень важный сдвиг для рынка. Ведь ЭКО исторически был плохо масштабируемым бизнесом: слишком много ручной работы, слишком высокая зависимость от квалификации конкретного эмбриолога, слишком разные результаты между клиниками.
Автоматизация меняет всё. Если удастся стандартизировать ЭКО, то репродуктивная медицина превратится из бутиковой услуги в массовый сервис.
И тут человечество встанет перед новой дилемой. Потому что сейчас параллельно развивается генетический скрининг эмбрионов. Сегодня широко используется PGT-A — тест на хромосомные аномалии. Он помогает снизить риск выкидышей и повысить вероятность успешной беременности. Но индустрия уже осторожно двигается к выбору эмбрионов по вероятностным характеристикам. Некоторые компании обещают оценивать риск болезни Альцгеймера, предполагаемый рост ребёнка и даже когнитивные параметры. Стартап Nucleus Genomics вообще рекламирует возможность «создать лучшего ребёнка». И тут биотех упирается все в ту же проблему, когда технология опережает этику.
Пока большинство врачей придерживаются позиции, что генетика — для предотвращения тяжёлых заболеваний, а не для «дизайна детей». Но рынок уже почувствовал спрос. А ведь на горизонте уже маячит редактирование эмбрионов через CRISPR. Да, после скандала с He Jiankui, создавшим первых генетически модифицированных детей, тема казалась токсичной. Но она постепенно возвращается — уже под флагом профилактики тяжёлых наследственных болезней.
Таким образом, ЭКО эволюционирует сразу в нескольких направлениях: автоматизация, AI-отбор, генетическая аналитика, и потенциально — редактирование генома ещё до рождения. И это уже не просто лечение бесплодия, а полноценный биотехнологический рынок. И, возможно, гораздо легче воспринимаемый обществом. Ведь когда технология обещает ребёнка тем, кто не может его иметь, общество часто становится удивительно гибким в вопросах этики.
@antibiotech
MIT Technology Review
What’s next for IVF
Automation, AI, and screening technologies are already transforming reproductive medicine.
👍1