Давненько не было презентаций и встреч. Но это дело поправимое))

21 октября приходите поговорить о фольклорной географии и не только в магазин Республика на Маяковке (1-я Тверская-Ямская, 10). Начало вроде бы в 19.

P.S. Не знаю, с чем это связано, но уже давно замечаю, что текст на картинках от ИИ обязательно будет с ошибками. Не важно, какая модель для генерации используется, ошибка непременно появится, - будто на правильные варианты есть некий копирайт, который модели стараются не нарушать.

200 лет А. Н. Афанасьеву.

При всех очевидных и давно обозначенных недостатках мифологической школы - достаточно назвать работы Баландина и Топоркова - «Поэтические воззрения» и трехтомник сказок прочно вошли в русскую культуру.

В прошлом году сразу несколько издательств, словно соревнуясь между собой, переиздали «Воззрения». Не думаю, что книжки стали хитами - все-таки для нынешнего читателя текст специфичен и нуждается в «адаптации», да и публиковать его сегодня без мало-мальского комментария нелепо, - но переиздали.

А коллеги из ПД проводят вот такое «афанасьевское» мероприятие (на скрине). Подробности и ссылка - на сайте ПД.

Самолет по осени - не лучший выбор, а в наши дни, с известными отягощающими обстоятельствами, и подавно. Так что ехал поездом. Но даже Сапсан изрядно утомляет. Казалось бы - сиди работай за ноутбуком, 4 часа, и ты на месте, но ощущения - будто целый день не разгибался))

В самолете у меня такого не бывает. А вот поезд… С легким содроганием сейчас вспоминаю, как в 80-м мы с родителями 7,5 суток ехали поездом из Хабаровска в Мск. Тогда никакого отторжения не возникало, а нынче, пожалуй, взвыл бы уже к концу первого дня, если не раньше.

А у вас как?

Из докладов на новоязыческой секции РРО.

Сами сибирские шаманы в Туве и Бурятии открыто говорят, что их «ремесло» - неошаманизм, щедро приправленный разнообразными масс-культурными и оккультурными веяниями. Повальная коммерциализация, усиленная институционализация (во всяком случае, упорные попытки такого рода) - романтический восторг перед почти всемогущим и уникальным шаманом-одиночкой, перед этакой байронической фигурой, скоро, похоже, совсем иссякнет, а будет еще одна профессия, которой может обучиться - недешево, кстати! - любой желающий.

По крайней мере, проблема хотя бы обозначена, чего ранее старательно избегали))

Глухие удары, слышны крики «Ой!» --
Профессоры бьют воукистов толпой!

В гуманитарных науках наконец-то происходит что-то действительно интересное.

Читаю, наверно, самую главную антропологическую публикацию этого года.

Это разгромный доклад под скучным названием «Отчет о состоянии науки в области гуманитарных и гуманитарно-общественных наук» авторства десяти американских профессоров под руководством авторитетного философа Пола Богоссяна.

По заказу крупных американских университетов этот академический спецназ раздаёт люлей идеологии «воукизма» (wokism), что в последние годы уютно угнездилась в социальных науках.

СПРАВКА: Воукизм (от англ. woke — «проснувшийся») — это идеологическое и культурное движение, сосредоточенное на поиске системной несправедливости, ущемлений и дискриминации (по расе, гендеру, ориентации).

В своей радикальной форме воукизм подменяет научный поиск истины, свободу слова и индивидуальные заслуги идеологической цензурой и верностью групповой повестке.

Комиссия оценивала состояние дел в философии, антропологии, социологии, истории, литературоведении и музыкальных исследованиях.

Пришли к выводу, что так-то все не без греха, но относительно антропологии всё дошло до состояния «Господь, жги!».

Итак, что поломалось?

⏹️ Истина больше не нужна. Вместо честного выяснения, как всё устроено на самом деле, от исследователей требуют «борьбу». Если твои данные не защищают «угнетенных» и не бьют по «стереотипам» — тебе просто не дадут опубликоваться.

⏹️ Тотальная самоцензура. Ученые тупо боятся писать правду. Куда безопаснее подогнать цифры под «одобренную партией» повестку, получить грант и спать спокойно, чем смотреть, как твоя научная карьера превращается в прах под ликующие крики woke-гопоты.

⏹️ Это не преувеличение — в статье рассказывается, как в 2017 году ведущий журнал по феминистской философии опубликовал статью исследователя, которая противоречила «повесточке», что вызвало разгневанную бурю в Твиттере, за которой прилетело открытое письмо с 800 подписями, требовавшее извинений от редакционной коллегии. Редколлегии и в самом деле пришлось публично каяться «за вред, который причинила публикация».

⏹️ Кризис доверия. Если наука превращается в агитку, то на кой черт вообще нужны гуманитарные институты и факультеты? Общество просто перестанет верить гуманитариям — что уже происходит со студентами и их родителями, которые «голосуют ногами», обходя за версту соответствующие вузы.

О! Как будто полезное чтение)

Мой коллега Алексей Попов опубликовал в «Вестнике Пермского университета» интересную статью о мемориальных конфликтах в позднем СССР. Причем мне она понравилась прежде всего тем, что автор предлагает определенную исследовательскую модель, с помощью которой можно анализировать конфликты вокруг исторической памяти, а не ограничиваться описанием отдельных случаев.

Мы привыкли к выражению «войны памяти», которое активно используется как в публицистике, так и в академических исследованиях. Но Попов справедливо обращает внимание, что далеко не каждый спор о прошлом превращается в войну. Иногда участники вполне согласны в оценке исторического события, но расходятся во мнениях относительно того, кому поставить памятник или как его оформить. Поэтому продуктивнее использовать понятие мемориального конфликта и рассматривать его через инструментарий классической социологии конфликта.

Для этого автор привлекает материалы советского периода с 1953 по 1991 год, когда государство стремилось контролировать публичные представления о прошлом, но постоянно сталкивалось с инициативами снизу. Ветераны требовали признания заслуг своих товарищей, краеведы оспаривали официальные исторические версии, а представители творческой интеллигенции конфликтовали с чиновниками из-за памятников. Причем многие подобные противостояния могли продолжаться десятилетиями.
Самое интересное в статье, на мой взгляд, предложенная типология, которая строится вокруг трех вопросов.

Кого или что помнить? Здесь возникают ценностно-мировоззренческие конфликты, когда участники по-разному оценивают историческое событие или человека. Например, споры о возвращении Ленинграду названия Санкт-Петербург. Сюда же относятся конфликты исторической достоверности, когда официальная версия сталкивается с попыткой восстановить факты. Хороший пример дает статья Владимира Кардина, опубликованная в «Новом мире» в 1966 году, где ставилась под сомнение достоверность привычных рассказов о выстреле «Авроры» и событиях 23 февраля 1918 года.

Кому помнить? Этот вопрос связан с конкуренцией институтов и борьбой за право на историческое наследие. Попов приводит историю двух ветеранских сообществ, которые в 1960-1970-е годы продвигали разные версии истории ленинградской Дороги жизни. Одни представляли интересы автомобилистов, другие моряков, причем обе группы обладали влиятельными покровителями и создавали собственные мемориальные проекты. Другой вариант конфликта возникает вокруг принадлежности к определенному историческому событию или статусу. Так, Воронеж, Курск и Ростов-на-Дону добивались признания городами-героями, однако соответствующего решения принято не было.

Как помнить? Здесь Попов выделяет сразу три разновидности конфликтов. Нарративные касаются содержания исторического рассказа, вплоть до того, какие имена разрешено упоминать в учебнике или на памятнике. Процессуальные связаны с организацией памятных церемоний. Например, в 1957 году один из старых большевиков просил Хрущева вернуть ветеранов трех революций в число участников парадов на Красной площади. Наконец, эстетические конфликты возникают вокруг художественного решения памятников. Адмирал Филипп Октябрьский, например, крайне резко выступал против внешнего облика мемориала защитникам Севастополя.

Эта типология интересна тем, что позволяет разделить ситуации, которые обычно объединяются под общей вывеской борьбы за прошлое. В одном случае речь идет о принципиальном расхождении исторических интерпретаций, в другом за спорами скрывается конкуренция ведомств, а в третьем причиной оказывается художественный вкус. Причем конкретный конфликт вполне может сочетать несколько оснований.
Еще один важный сюжет статьи касается того, как советская система управляла подобными противоречиями. Попов вводит понятие «мемориального порядка», под которым понимает систему согласованных и признаваемых государством представлений о прошлом. В брежневское время ее поддерживали через ведомственные обсуждения и разнообразные бюрократические процедуры. Поэтому отсутствие публичного конфликта вовсе не означало отсутствия разногласий.

Впрочем, советский мемориальный порядок обладал определенной гибкостью. Например, активность пермских краеведов привела к пересмотру официальной даты основания города, благодаря чему в 1973 году Пермь отметила свое 250-летие. А неформальное объединение «друзей Аджимушкая» на протяжении четверти века добивалось признания подвига защитников каменоломен и в 1990 году смогло добиться их посмертного награждения, хотя и не в первоначально запрошенном объеме.
С перестройкой ситуация изменилась. Партийные структуры постепенно утратили положение главного арбитра в вопросах памяти, а количество открытых конфликтов резко выросло. Алексей Попов связывает пик их остроты в 1988-1991 годах именно с разрушением прежних механизмов регулирования.

Мне кажется, здесь особенно продуктивна возможность рассматривать мемориальные конфликты как одну из форм общественной активности. Даже в условиях централизованной политики памяти люди создавали инициативные группы, вели многолетнюю переписку с ведомствами и добивались пересмотра официальных решений. А предложенная Поповым модель позволяет исследовать, как возникали такие объединения, какие ресурсы они использовали и почему одни инициативы оказывались успешными, а другие годами оставались без результата.

Для истории позднесоветского общества это довольно перспективный исследовательский ракурс.

Московская золотая осень на Хитровке

Неожиданно - ну, как неожиданно, поймал момент, прямо как учат гуру нью-эйджа и тренеры личностного роста)) - выпала возможность «материализовать» накопленные свидетельства по Молебке и Пермской аномальной зоне в виде статьи. Осторожно надеюсь, что все получится.

На самом деле было слегка обидно, что такой роскошный кейс лежит в рабочем архиве почти без движения (почти - в том смысле, что за минувшие полтора года удалось неплохо пополнить свои наблюдения и интервью сторонними свидетельствами). Впрочем, всякая хорошая идея, как известно, должна таки вызреть.

Если все срастется окончательно, статья выйдет в первой половине следующего года.

Вчера была очередная годовщина тех трагических событий.

Мы с приятелями собирались пойти на этот матч. Как же без нас-то? «Варшавские волки», как мы сами себя называли, непременно должны поддержать команду - ну, и кулаки почесать, если получится. Но не сложилось - кто-то простудился, у кого-то личные дела появились, в общем, «волки» временно распались.

Смотрели по телевизору, а на следующий день поползли жуткие слухи (советские газеты, конечно, молчали).

С той поры я завязал с околофутболом, а вживую на стадион снова выбрался лет 15, если не больше, спустя.

Навстречу скорому празднику))