Теория "шести рукопожатий" в современном мире измеряется, наверное, сотней репостов, парой тегов и гугл-переводчиком...

***
Вашингтон, Белый Дом, г-ну Дональду Трампу.

Дорогой Дональд. Меня зовут Анна и я пишу это письмо из Украины, из Харькова, из ванной комнаты, в которой прячусь с собакой и попугаем от русских ракет и беспилотников. В городе прогремел уже девятый взрыв, я считаю.

Так получилось, что до начала обстрела я смотрела новости и, убегая в ванную, не выключила телевизор. Отсюда я не вижу картинку, но хорошо слышу звук. Транслируют Вашу речь об очередной отсрочке санкций. Еще на пятьдесят дней.

Не уверена, что доживу до этой даты, поэтому решила написать прямо сейчас.

Знаю, что буду выглядеть наивно и даже смешно, будто ребенок, который отправляет конверт в Лапландию, Санта Клаусу. Ну и пусть.

Я взрослый человек, мне почти 52 года, и я давно не верю чудеса. Но если человечество научилось создавать сердце на 3-D принтере, то почему бы не предположить, что президент США прочтет письмо обыкновенной украинской женщины. Ведь это значительно проще.

Я набираю этот текст в телефоне. Одной рукой я глажу собаку, которая ужасно нервничает из-за грохота за окном, другой печатаю. А еще мне приходится постоянно прерываться и смотреть телеграм-каналы, в которых сообщают куда конкретно летит русский "шахед". И пока он летит не в мой район, я продолжу.

Дорогой Дональд. Нисколько не умаляя Ваших знаний в области истории, географии и политологии, позвольте мне очень коротко описать сегодняшние события глазами простого украинца – не чиновника, не дипломата, не представителя какой-либо партии.

Если обойтись двумя словами, без всяких хитросплетений, то – нас убивают. Именно так. И если считать только "большую войну", то сегодня нас убивают уже 1238-й день подряд. Ракетами, авиабомбами, беспилотниками. Детей, женщин, стариков и лучших мужчин, которые защищают свои дома.

Мне бы очень хотелось рассказать Вам о каждом удивительном человеке, которого пришлось хоронить за эти 1238 дней, Дональд. Но неприлично отнимать у президента столько времени.

Времени действительно мало. Возможно, его нет совсем – сейчас в тг-канале сообщили, что один из российских беспилотников направился в мой район.

Но я закончу, я быстро.

Буквально три коротких предложения, которые я хотела бы передать Вам от украинцев. Простите, что беру на себя такую ответственность.

Первое. Нет и никогда не существовало ни единой причины для российского террора против моей страны. Ни исторической, ни географической, ни политической.

Второе. Рано или поздно мы всё равно Переможемо. Даже если еще многим из нас, включая меня, придётся погибнуть. Мы такая нация, наивысшая ценность для нас – свобода.

Третье. Вы, как президент самой могущественной державы, способны помочь нам сохранить тысячи жизней. Не послезавтра, не через неделю, не через пятьдесят дней. Сегодня.

Поверьте, это вообще ничего не будет стоить. Потому, что бесценно. Выйдете в эфир, господин президент, и скажите правду. Назовите жестокую, чудовищную, ничем неспровоцированную войну России против Украины – жестокой, чудовищной, ничем неспровоцированной войной. Назовите лживый кремлевский режим – лживым, а военного преступника путина – военным преступником.

И мир начнет меняться.

Мне кажется, самая главная в жизни сделка – это сделка с совестью.

П.С. Я все еще сижу в ванне, прячусь с собакой и попугаем от русских ракет и беспилотников. Я пишу это письмо из Украины, из Харькова. В городе прогремел уже семнадцатый взрыв, я считаю.

Я сьогодні зранку була у військовому шпиталі по волонтерських справах, та випадково потрапила на День народження. І не було на цьому святі ані торта, ані повітряних кульок, але більш світлого, теплого моменту я давно не бачила.

Іменинниці виповнився всього рік. І в цей відповідальний ювілей вона прийшла до батька. Ну як, прийшла, принесли 😊

Крихітка вже має аж вісім зубів, а ще впевнено каже "мама", "тато", "дай-дай-дай". Відібрала в мене ключі від автівки та намагалась їх зжерти. Моя пташка золота.

Дивно бачити малечу в палаті шпиталю. Зазвичай тут похмуро, сумно, навкруги багато горя та болю. А сьогодні ніби вийшло сонце. Сонечко. Марічка.

З татових рук не злазить, обіймає, скучила. А чоловік від того аж сяє. Божечко, це так зворушливо.

Стас, позивний Дощ. Я б сказала Дощик.

Хлопець сам з Волині, до війська пішов добровольцем у перші дні великої війни. Тоді йому було всього двадцять два роки. Каже, спочатку брати не хотіли, бо занадто молодий. Але наполегливий.

Стас боронив країну в самих пекельних місцях, був у Бахмуті, в Авдіївці, під Куп’янськом. Кохану зустрів майже на передовій.
Даша. Військова медикиня.

Повертаюсь до Даші, питаю: "А вас як занесло на фронт, таку юну"? Сміється. Каже, дідусь був військовим льотчиком, пішла по його стопах.

Даша – харків’янка, вирішила служити за контрактом ще 2019-му, а за пів року до кінця її служби почалося російське повномасштабне вторгнення.

В декрет дівчина пішла практично з окопу. Марічка народилася трохи раніше терміну.

– Стас був на бойовому завданні, вісім днів не виходив на зв'язок, ось я від нервового зриву і почала народжувати, – розповідає Даша.

Від цих історій нестерпно хочеться розридатись. Всі вони, наче зі сторінок старих книжок. І про те, як Стас виходив з оточення, та пройшов вісімнадцять кілометрів пішки під обстрілами, і про те, як йому прийшлось стрибати с даху, рятуючись від ворожого безпілотника, і про те, як він тяжко звикає до "цивільного життя".

– Найважче – це тиша. Наче постійно чекаєш вибухів, та коли їх нема починаєш божеволіти, – ділиться Дощ. І навпаки, буває заснеш десь в окопі й тобі мариться, що ти вдома, у своєму ліжку, що війна давно скінчилась.. А потім просинаєшся – ні, ти досі в цьому пеклі.

Все це так щемко чути. Але ось воно – справжнє життя – гризе ключі від автівки.

ЇЇ тато живий, та невдовзі одужає, її мама поруч. Хіба це не щастя? Хоч і переше свято в дитини без повітряних кульок та торта. Але подарунки сьогодні, звісно, були. А як же.
Привітати крихітку збігся мало не увесь поверх. Медсестри, санітарки, поранені.

Бо зараз так хочеться доторкнутися до світла.

Я доторкнулась, тому ділюся з вами.

І хай це щастя буде з тобою завжди, дівчинко. З днем народження, Марічка.

Полистала ленту и ужаснулась.

Бурное обсуждение предстоящих событий на Аляске зашло так далеко, что даже в украинских сми проскальзывает слово "саммит". Господа, вы с ума сошли? Простите.

Позволю себе уточнить, что термин саммит (от англ. summit — вершина, верх) означает встречу на высшем уровне.

Очень ярко представила себе, Барак Обама встречается с Усамой бен Ладаном. Улыбается, жмет ему руку, а мировые сми называют это «саммитом».

Жутко, правда?

Прекрасно понимаю людей, которые ждут от Аляски хороших новостей для Украины и всего цивилизованного мира.

Просто призываю нас всех ни на минуту не забывать, что кремлевский режим – террористический, что путин – военный преступник. И место ему у̶ ̶п̶а̶р̶а̶ши̶ на скамье подсудимых в Гааге. А не на "саммитах".

Чергова пекельна ніч у Харкові.

Мы сегодня не спали, даже не ложились. Первый мощнейший взрыв прогремел около одиннадцати вечера. Я сидела за компьютером, писала текст для женского журнала. Внезапно стены вздрогнули, всё тело пронизала до боли знакомая вибрация.

Началось.

"Баллистическая ракета по многоэтажке" – коротко написал официальный тг-канал. В окнах нашего двора, как по команде, зажегся свет. Дальше каждые пять минут – новые подробности: взрыв пришелся между жилыми домами в соседнем районе, двенадцатилетняя девочка ранена, шестидесятилетняя женщина, сорокачетырехлетний мужчина…

Предварительно: россия ударила по Харькову ракетой "Искандер".

Количество пострадавших выросло до одиннадцати человек. Выбито больше тысячи окон, горят девять автомобилей на парковке.

В два часа ночи объявили "отбой воздушной тревоги". Пока мы созванивались со знакомыми, которые живут в районе взрыва, пока успокаивали собак и укладывали детей, в Харькове стало рассветать.

В полпятого утра новое сообщение: на город идут российские ударные беспилотники. И тут же, практически без паузы:

У Харкові було чутно вибух
Другий вибух у Харкові
Третій вибух пролунав у місті
Четвертий вибух у Харкові

Новые удары тоже пришлись по жилым домам. Горит несколько подъездов, падают перекрытия. Под завалами – люди, сообщают спасатели.

Один мужчина погиб. Пятерых людей увезла скорая, среди них десятилетний мальчик. Под обрушившимися бетонными перекрытиями слышны голоса людей.

Шесть утра. Спасатели достают из-под завалов тело полуторагодовалой девочки. Погибший мужчина – её папа. Мама жива. "Ей требуется помощь психологов" – пишет сотрудник скорой помощи.

Восемь утра, новое сообщение: "только что из-под завалов достали тело шестнадцатилетнего мальчика".
На сейчас известно о четырех погибших и восемнадцать раненых. Еще пятеро людей считаются пропавшими без вести.

"Пукин хочет мира" – с улыбкой сообщил нам вчера самый влиятельный человек планеты. Расстилая красную дорожку перед тираном.

Скажите это в лицо молодому парню, спасателю, который час назад доставал труп грудного младенца из-под бетонной плиты. Скажите это матери, которой "требуется помощь психолога".

Всё, что нам, украинцам, действительно сейчас требуется, это оружие. Больше мы уже ничего не просим и не ждем. Ни сочувствия, ни понимания, ни санкций.

Господи, дай нам сил. Мир, дай нам оружие. Эти две мольбы уже стали равнозначными.

П.С. Пока писала текст в городе снова объявили воздушную тревогу. А официальный тг-канал сообщил, что тело еще одного погибшего нашли. Пятая смерть за ночь.

Двадцать второе августа, пожалуй, самая горькая дата в моей жизни. День смерти мамы. Сегодня три года, как её нет.

Тогда был понедельник, я точно помню. Мне врач еще в пятницу сказал: "Три дня максимум". А я не верила. Твердила: "Вы её не знаете, она сильная, она не уйдет". В тот понедельник весь день были обстрелы, тогда еще РСЗО. Тогда мы еще, кажется, не знали ни свиста Искандеров, ни жужжания Шахедов.

Больница на Салтовке, русские "Грады" и "Ураганы" долбили с утра до вечера. Серые стены корпуса кардиологии то и дело вздрагивали, стёкла дрожали. Священник сказал: "Да, конечно, я зайду в ее палату, но только после отбоя тревоги". Не успел.

А я успела. Попрощаться, обнять, сказать, что люблю. Мама умерла у меня на руках.

"Непрямые жертвы войны" – этот термин придумают чуть позже. Он означает, что человек погиб не от осколка ракеты, а от последствий боевых действий: голода, репрессий, террора или болезни. Сердечный приступ у мамы случился через минуту после того, как снаряд прилетел в их двор.

Сегодня это называется "острая реакция на стресс".

Утром, в небольшом цветочном магазинчике у дома, барышня встретила меня словами: "Желтые хризантемы? Я помню, для мамы".

И я не смогла сдержать слёз.

Меня часто спрашивают почему я не уезжаю из Харькова. Вот и поэтому тоже. Дом – это когда мальчишка-бариста в крохотной кафешке, всегда знает сколько сахара класть в твой кофе. Дом – это когда собачники в парке специально носят в кармане печенье, которое обожает Гектор. Дом – это когда продавец в магазинчике знает любимые цветы твоей мамы, которой больше нет.

На старом городском кладбище пусто. Очень много поросших бурьяном могил. Некому убираться. Люди уехали. Пожалуй, это еще одна сторона войны, которой не видно.

Я открыла калитку родительской оградки со словами: "Война еще не закончилась, мам, прости". Всё обещаю приехать к ним с новостями про Перемогу.

У папы крест немного треснул, рассохся. Говорю, папуль, я приеду в октябре, всё починю. Отец пережил маму всего на сорок четыре дня. Такая любовь. Настоящая.

Сижу у их могил, плачу, курю и всё время думаю: хорошо, что они вместе. Сидят на облаке, болтают, смеются.

Но не хватает их так сильно, до боли.

Домой возвращаюсь, еду не могу успокоиться. Два раза к обочине прижималась, воду пила, дышала. Сирена орёт и настроение такое: да и хрен с ним, если попадет, то хоть со своими встречусь.

А у подъезда вижу – детвора из "развивашки" фотографируется. Нарядные такие, красивые, маленькие украинцы в крохотных вышиваночках. Сообразила: завтра праздник – День Харькова. А послезавтра – День Независимости.

Зависла на парковке. Смотрю на них, прям не налюбуюсь. Вот же оно – будущие. Девчушка в первом ряду такая смешная, годика четыре. В косички вплетены ленточки голубая и желтая.

Успокоилась. Улыбнулась.

Мам, пап, всё будет хорошо.

BBC сьогодні презентує документалку про Харків. Це зовсім невеличка стрічка, на пів години. Подивиться, як що є час.

Я не можу дивитись цей проєкт відсторонено, тому що була однією з героїнь. І особисто відчуваю скоріше жаль від того, що до фільму увійшло, мабуть, півтора відсотка знятого матеріалу.

Зовсім не увійшли кадри з вистави "Як ти там", яку харківські актори спеціально зіграли для британської знімальної групи. Немає красот харківського гольф-поля, понівеченого руськими ракетами, ми теж там багато знімали. Немає моєї майстерні на балконі, де я довго показувала, як роблю прикраси з квітів та уламків.

Але в фільмі, напевно, є головне – Харків, такий яким він є сьогодні. Наше улюблене, незламне місто. Дякую BBC.

П.С. Остання фраза фільму – то був мій довгий монолог-пояснення, чому ми не їдемо з Харкова. Але в стрічку увійшло тільки одне речення, тому не знаю, чи зрозуміло буде глядачу чому ми лишаємось тут.

Посилання на українську версію фільму
https://www.youtube.com/watch?v=Ya9IB9sOGjw

Гектор тільки що став справжнім донором крові. Несподівано.

Коли мені зателефонували з ветеринарної клініки, я спочатку подумала, що це розіграш.

– Доброго дня, нам дуже треба врятувати цуценя, не міг би Гектор здати для нього кров?

Я взагалі не знала, що таке існує. Розгубилась, питаю: А група там, резус-фактор мають значення?

– Важливо, – відповідає мені доктор, – Що ваш доберман має ідеальну кров.

І починає із захопленням перераховувати показники Гекторових тромбоцитів, еритроцитів, та усілякого іншого вмісту заліза. Аж в слухавку чутно, як він радіє, дивлячись в медичну картку пацієнта.

Ветклініка – це завжди страшний стрес для собаки, та і плани у нас були інші. Чесно кажу, мені не дуже хотілося їхати. Але ж оце "треба врятувати цуценя" – воно ж жодного собачника не лишить байдужим. Поїхали.

Божечко, як нам було страшно. Починаючи зі зважування, доберман став тремтіти так, що трохи трясло підлогу в кабінеті. А потім принесли три величезних шприци, то взагалі капець. Я думала мій коник з ідеальною кров’ю зараз знепритомніє.

Поки готували собак до переливання, лікарі розповіли, що цуценятко підібрали військові на Донбасі. Так і назвали його – Донбас. Воно майже вмирає, і Гек – його єдина надія на життя. Мені здається доберман це почув, взяв себе в лапи і стійко витримав всі процедури.

А потім мені дозволили подивитись на того Донбаса, якому якраз ставили катетер.

Крихітний пес ледве дихав. Так шкода малого. Дуже сподіваюсь на його одужання.

І, хлопці, військові, що підібрали цуценя, не лишили напризволяще: щиро дякую вам. Ви – справжні захисники. Пишаюся.

Коли одужає Донбас не забудьте йому сказати, що тепер в ньому тече кров добермана 😊

И пока Европа определяется какую степень обеспокоенности выразить в связи с русскими беспилотниками над Польшей, я расскажу вам совершенно потрясающую историю.

У меня вообще на этой неделе просто фейерверк светлых событий. Сразу скажу, щеночек по имени Донбасс сегодня встал на лапки, кушает и счастливо виляет хвостом. Мне из клиники прислали видео, я растрогалась.

Но история, которой я хочу поделиться сейчас, не о собаках. Она о куклах.

В начале августа мне из Израиля написал человек по имени Michael. Это было длиннющее письмо в мессенджер и довольно необычное. Мужчина иммигрировал из Украины тридцать пять лет назад, но всем сердцем переживает за родную страну. Еще он очень тепло писал о своей жене Ксюше "моя единственная любовь", которая умерла в 2013 году.

Оксана всю жизнь коллекционировала фарфоровых кукол и вот Михаил пишет мне, что все эти годы хранил ее коллекцию в чулане, не в силах расстаться с тем, что было так дорого жене.

Но теперь он решился передать эту коллекцию украинским детям "уверен Ксюша хотела бы этого". И спрашивает не могла бы я как-то это организовать.

И пока я в уме перебираю приюты, многодетные семьи, детские фестивали (потому, что понятия не имею, каким детям можно передать такой подарок), он высылает мне несколько фото из коллекции. Я смотрю на снимки и понимаю, что таким не играют в "дочки-матери". Это, скорее, что-то про искусство, чем про игровую комнату.

Мне приходит единственная разумная на тот момент идея

– А, может быть, давайте я передам коллекцию в Харьковский театр кукол?!

Я там сама сто лет не была, но точно помню, что фойе театра когда-то украшали стеллажи с красивыми куклами.

Михаилу идея понравилась, он согласился и стал паковать "Ксюшины сокровища".

И вот посылка вчера, наконец, доехала до Харькова. Огромный такой ящик, еле впихнула в машину. С такой любовью всё упаковано, что я не стала разбирать, так и повезла в театр.

Теперь самое интересное.

В одном из писем Michael оговорился, что дедушка его покойной супруги Иван Шаховцов "кажется руководил каким-то театром в Харькове" еще до Второй мировой войны. И был расстрелян в 1938-м, как враг народа.

Привожу коробку в театр, распаковываем её вместе с сотрудниками, стоим буквально на коленях, вооруженные ножами и ножницами, все усыпанные пенопластом. Я рассказываю историю Миши и Ксюши, вспоминаю о расстрелянном дедушке...

И вдруг одна из сотрудниц восклицает: "Куклы вернулись домой"!

Оказалось. Шаховцов Иван Николаевич, дедушка Ксюши, которая всю жизнь собирала эту коллекцию, случайно попавшую в Украину, в Харьков, в это самое фойе - был первым художественным руководителем Харьковского театра кукол!

А вы говорите, чудес не бывает.

П.С. Из-за постоянных обстрелов Харькова, ценный реквизит кукольный театр пока хранит в подвале. Новые куклы, к сожалению, пока тоже отправятся туда. Но когда-нибудь, я уверена, фойе театра обязательно украсит потрясающая коллекция Оксаны, внучки первого руководителя этого театра.

Случилось мне оказаться в небольшом отпуске. Настолько крохотном, что я, если честно, дольше добиралась до моря, чем наслаждалась его чудесными пейзажами.

Путь был трудный, изнурительно долгий, с поездами, автобусами, пересадками, задержками, границами, таможнями, проверками. С разными языками и культурами, с разными людьми, погодой, валютой, едой.

Трое суток от Харькова до Ларнаки.

Но, знаете, я подумала – это правильно. Мир должен меняться постепенно. Нельзя вот так сразу выйти из прифронтового города с его заколоченными фанерой окнами, бесконечными сиренами, баллистическими ракетами и попасть на набережную с пальмами, свежим кокосовым соком и хохочущими детьми на огромных надувных фламинго.

Мы бы сошли с ума.

А так, вселенная меняется мягко, без шоковой терапии. С каждым километром дороги – новые оттенки. Вот глядишь в окошко купе, а за Полтавой уже не зияют дыры в крышах домов. А ближе к Ужгороду – подростки с рюкзаками спешат на урок. В настоящую, не подземную школу.

И с каждым новым городом всё шире растягиваются улыбки на лицах прохожих.

"Доброго дня", "Дзиен Добри", "Калимера".

Ты и сам улыбаешься. Всему. Буквально. Вот фонари горят на улицах – это же потрясающе. А вон там, в небе, летит обыкновенный пассажирский самолет – удивительно.

А потом ты, наконец, добираешься до моря. Садишься на большой теплый камень и жадно вдыхаешь жаркий соленый воздух. Сидишь, как заворожённый, не снимая рюкзак, в куртке со скомканными по всем карманам билетами на пять автобусов, и слушаешь чаек.

Вот он – шум прибоя вместо сирен, сообщения о температуре воды, вместо сообщений о шахедах, прогулочные катамараны вместо военных грузовиков...

Вот он – мир без пуйла. Как же он прекрасен.

В нем прекрасно всё. Всё. И пережаренная на огне кукуруза, и налипший на ноги песок, и комары, и даже медузы.
.
Я думала смогу "выключить" Харьков хотя бы на несколько дней. Не думать, не переживать, не смотреть тг-каналы, не читать новости. Но нет. Вот и сейчас сижу на вечерней набережной и постоянно хватаюсь за телефон: "сьомий вибух в місті", "дев’ятий", "п’ятнадцятий".

– Что там пишут? Куда прилетело? – подсаживается ко мне женщина лет сорока, – По выражению лица видно, что землячки!

Яна из Купянска, это небольшой городок в харьковской области. Свою историю женщина рассказывает спокойно, без надрыва. То и дело повторяет "главное, что все живы".
Семь лет назад Яна поехала тяжело работать за границу "по двенадцать часов на кухне, практически без выходных, прикинь". Мечтала о собственной квартире в родном городке и да, накопила нужную сумму.

– Маленькая, всего сорок шесть квадратов, но за то своя, – сияет Яна, когда вспоминает, как выбирала обои для коридора.

Помнит и какая была необычная резная ручка на тумбочке, и какой высоты торшер в спальне. Ремонт Яна закончила как раз в середине февраля двадцать второго. Сегодня нет больше ни тумбочки с резной ручкой, ни квартиры, ни дома, ни Купянска как такового. Руины.

Яна снова поехала в чужую страну и тяжело работает.

– Я всё равно вернусь, – прощается женщина, – Я без Купянска жить не могу.

И уходит вдаль, по пляжному песку, наверное, навсегда.
Я остаюсь сидеть на старенькой скамеечке, под пальмой. Провожаю взглядом каждый самолет в небе, каждую морскую волну, каждого малыша на самокате.

Как же прекрасен мир без пуйла.

П.С. Завтра назад. Поездами, автобусами, с пересадками, границами, проверками. С разными языками и культурами, людьми, погодой, едой.

Гуляем только что с Гектором в гидропарке, там красота невероятная – все краски осени: от ярко-жёлтого до огненно-бордового. Я собираю листья для своих украшений, доберман играет со щенком лабрадора.

Малыш очень смешно убегает, падает, кувыркается, а мой автобус его догоняет и аккуратно толкает носом. Хозяйка щеночка, девчонка лет семнадцати, так заразительно смеется. Говорит: "Эрик, ну я же тебя только вчера искупала!".
У нее с собой пакет с хлебом, чтобы кормить диких уток.

И вся эта совершенно обыкновенная картина мира (картинка даже, эпизод) никогда не выглядела бы кинематографичной если бы не автоматная очередь на её фоне.

Постоянная, не замолкающая ни на минуту.
Где-то недалеко сбивают дроны.

Беспилотники, которые несут смерть прямо сейчас. В чей-то дом, офис, цех, на детскую площадку. В почтовое отделение, в аптеку, на заправку.

В последнее время российские беспилотники атакуют Харьков и область без всякой передышки. Утром, днем и ночью. Сообщения в телеграм-каналах сыплются одно за одним: "Шахед курсом на Чугуев", "Молния на Липцы", "Город в укрытие, Герань-2!".

Знаете, со стороны, если читать эти ленты, возникнет ощущение, что речь идет о ковровых бомбардировках сорок третьего.

Чудовищно.

А жизнь всё равно не останавливается. Вот, на берегу сидят рыбаки. У одного дедушки в пластмассовом ведёрке плавают крохотные карасики.

– Ой, какие маленькие рыбки, – восхищается девчушка, хозяйка лабрадора.
– Коту отнесу, – с гордостью говорит дед, – Север звать, подобрал его в марте двадцать второго, на Северной.

Мне иногда кажется, что мы в этом городе, все как будто родственники. У каждого есть свой "март двадцать второго", "июнь двадцать третьего", "февраль двадцать четвертого".

Харьковчанина, кстати, легко узнать по характерному жесту. Когда вдруг слышен необычный звук, любой человек смотрит по сторонам. А мы поднимаем голову в небо.

Помню, еще год назад приставала к каждому военному с вопросом "когда закончится война". Мы все так делали. А сегодня уже никто не спрашивает. Научились жить заново.

Я собираю листья для украшений, молодая девушка бросает хлеб диким уткам, доберман смешно играет со щенком лабрадора, совершенно седой дедушка ловит карасиков для своего кота.

Вокруг невероятно красивая осень. И автоматная очередь.

Харьков, октябрь 2025.