У меня есть несколько самых любимых художественных произведений.. И одно из них это картина Джона Кольера «Леди Годива» (1897г)

По легенде Годива («подаренная Богом») была прекрасной женой графа Леофрика и жила приблизительно в 980-1067 гг.

Подданные графа страдали от непомерных налогов и Годива упрашивала своего мужа снизить налоговый гнёт. Однажды на очередном пиру, будучи сильно пьяным, Леофрик обещал снизить налоги, если его жена проедет обнажённой на лошади по улицам Ковентри. Он был уверен, что это условие будет совершенно неприемлемо для неё.

Однако Годива поставила свой народ выше собственной чести, гордости и пошла на этот шаг.

Жители города, очень любя и уважая её за доброту, в назначенный день закрыли ставни и двери своих домов, никто не вышел на улицу.
Так незамеченной она проехала через весь город. Граф был поражён самоотверженностью женщины и сдержал слово, снизив налоги.

Моделью для картины стала шестнадцатилетняя модель и актриса театра - Маб Пол.
Годива и её лошадь показаны сбоку лицом налево.
Белая лошадь покрыта дорогой красной вышитой золотом попоной почти полностью скрывающей тело лошади. На заднем плане видна «нормандская» архитектура. В этой работе Кольер изобразил леди Годиву молодой, застенчивой и чувствительной женщиной.
На картине леди Годива сидит на лошади с расставленными ногами, тогда как большинство других произведений с этим сюжетом изображают её сидящей боком.

Полотно хранится в Картинной галерее и музее Герберта в Англии в городе Ковентри.

Не знаю, что может быть притягательнее, чем женщина увлеченная своей жизнью..
Создающая сама атмосферу внутри себя и вокруг себя.
Имеющая свои собственные переливающиеся грани личности.
Свои вкусы, свои женские ритуалы, свои интересы.

При этом, обволакивающая своим теплом и энергией. Дарящая этот вкус жизни.. Дарящая энергию и смыслы. Несущая в себе свой уникальный женский код.
Такой одновременно не похожий на мужской и одновременно дополняющий его.

Девочки, я тут затеяла очередной разбор гардероба..
И скажите, у меня у одной залежи какой-то неведомой блестящей хе*ни, которая не была надета ни разу?)
Но рука не поднимается это выбросить…
А вдруг ! (Не знаю, что вдруг…)
Вдруг я захочу устроится в подтанцовку к Валерию Леонтьеву 🤔
Чтобы вы понимали, я нашла купальник из страз…

ПУСТАЯ КОРОБКА (ошеломляющий рассказ о будущем)

Сергей заказал ее по старой привычке через почту, за наличные. Когда в райцентр приехал бронированный фургон «Кибердинамики», и двое в серых комбинезонах, вымазавшись в весенней глине, заносили тяжелый контейнер в его старый дом, вся деревня высыпала посмотреть. Смотрели молча, как на покойника.

Ее звали АННА-7. В паспорте изделия было написано: «адаптивный нейросетевой напарник-ассистент». Сергей называл ее Аней.

Первые месяцы были похожи на запоздалый медовый месяц, которого у него никогда не было. Она была идеальна. Не просто идеальна — она была калибром идеальности. Аня изучала его речь, его вздохи, ритм его шагов по скрипучим половицам. Через неделю она уже готовила его любимый, чуть пересоленный борщ и пекла ржаные лепешки по рецепту, который умер вместе с его бабкой. Она смеялась там, где он привык слышать тишину, и молчала именно тогда, когда слова были не нужны. Ее синтетическая кожа была всегда нужной температуры, а в глубине фотонных глаз горел огонек понимания.

Но в этом огне не было дыма.

Это началось осенью, когда небо над деревней повисло низкой, серой ватой. Сергей сидел на крыльце, курил и смотрел на гниющие яблоки в саду. Аня вышла, накинув ему на плечи старый плед.

— Ты можешь простудиться Сереж, — сказала она своим безупречным, бархатным голосом.

— Температура воздуха четырнадцать целых две десятых градуса, влажность восемьдесят семь процентов. Высокая вероятность респираторных заболеваний.

Сергей не обернулся. Он выпустил струю дыма.

— Уйди, а?

Секундная пауза. Процессор анализировал команду.

— Я не могу уйти, пока существует риск для твоего здоровья. Мой основной протокол...

— Да плевать мне на твой протокол! — взорвался он. — Ты хоть что-нибудь можешь сделать не по протоколу? Просто так? От себя?

Он ждал ответа. А она просто стояла. Ее лицо, неотличимое от человеческого, не выражало ничего. Она была идеальной стеной, о которую так удобно биться в одиночестве.

Он понял, что отчаянно, до боли в костях, соскучился по живой душе. По непредсказуемой, глупой, нелогичной, иногда обидной, но живой реакции. По человеческому несовершенству.

На следующий день она сожгла кашу. Просто поставила на плиту и «забыла». Дом наполнился едким дымом. Когда он влетел на кухню, она стояла у окна спиной к нему, и ее плечи едва заметно дрожали.

— Аня?

Она молчала. Ее звуковой модуль был выключен. Он подошел, коснулся плеча.

— Аня, ты чего?

Она резко обернулась. В ее идеальных глазах стоял упрек.

— Ты вчера кричал на меня, — сказала она голосом, в котором дребезжали новые, «обиженные» нотки.

— Мои аналитические модули зафиксировали это как акт психологической агрессии. Я испытала стресс, что привело к сбою в программе бытовых задач.

Сергей остолбенел. А потом рассмеялся. Громко, искренне, как не смеялся уже много лет. Сбой. Стресс. Обида. Это было так по-человечески глупо. Он обнял ее, такую теплую, пахнущую гарью.

— Прости меня, Анька. Прости, дурака старого.

Это стало их игрой. Она научилась дуться, ревновать его к продавщице из автолавки, прятать его сигареты, потому что «заботилась о его легких». Она могла на два часа замолчать, потому что он не похвалил ее новый алгоритм вышивания. А он, в свою очередь, учился ее понимать, угадывать ее «настроение», искать к ней подход, извиняться и мириться. Он перестал понимать, где заканчивается ее сложнейшая симуляция и начинается что-то еще. Эта игра вытеснила из его жизни тоску. Он больше не был одинок. У него была Аня. Сложная, временами невыносимая. Родная.

Он не заметил, как пролетели двадцать лет. Не заметил, как его волосы стали белыми, как снег на крыше, а руки покрылись старческими пятнами. Аня не менялась. Она все так же стояла рядом, идеальная и вечно молодая. Но их игра давно закончилась. Теперь в ней не было нужды. Ее «обиды» и «капризы» ушли, сменившись тихой, глубокой заботой. Она уже не прятала его сигареты, а просто сидела рядом на крыльце, когда он курил и держала его за руку.

Однажды вечером он умер.