я написала курс по креативной фотографии и ищу одного человека, на ком обкатаю материал бесплатно

буквально анатомия арт-съемок от идеи до реализации

я написала теоретическую базу:
- объяснила отличие креативного подхода от других
- разобрала работы культовых фотографов и описала их формулы
- рассказала, как искать идеи и правильно пользоваться референсами
- описала работу с цветом, композицией и т.д
- технические аспекты

также будет практическая часть от создания идеи до реализации проекта

вдруг здесь есть тот, кто давно мечтал создавать сказки на фотографиях

однажды мне захотелось в лес. я придумала с ребятами поход за черникой, а теперь это ежегодная традиция

чтобы вам такого рассказать.
исписываю себя в книгу. раньше душевный эксбиционизм был способом выжить, чтобы не захлебнуться в своих мыслях и боли. а теперь у меня ничего не болит. кроме одного, пожалуй. я нашла в себе новое чувство: скучать по людям. оно скребется где-то в груди и подвывает.
второй вечер в меланхолии смотрю «ешь.молись.люби». сейчас моё состояние где-то на стадии индии. когда понимаю, что от себя не убежишь и не нужен никто другой, чтобы заполнить пустоту. чтобы я ни делала, внутри всё та же аня. она просто сидит и ждёт, когда беспокойный ум перестанет жаждать перемен и она сможет обрести себя. всё уже на своём месте. есть я и бог.

помню, как читала эту книгу, когда переехала в москву и рыдала, представляя своё будущее: одинокая, в балахоне, пальцы увешаны перстнями с кристаллами, раскладываю таро на кухне, общаюсь с духами, заговариваю амулеты. вокруг бродят три черные кошки. одну из них я обязательно заберу у бывшего мужа. никто не воспринимает всерьёз, но и не смеётся в лицо. юродивых всегда любили.

я бросила всё. и мне пришлось учиться жить заново. начинать с нуля и работать хостес сложно, когда пол года назад у тебя была своя кофейня и ты ездила на порше. мой внешний мир был прекрасен, но внутри я была совершенно незнакома с собой, поросшая паутиной.
сейчас я чётко чувствую, что жизнь - это движение по спирали. в феврале я осталась без внешних атрибутов успешности: лишилась работы, жила с родителями, меняла очередного психиатра. но вся жизнь доказывала мне благосклонность бога: подруга нашла мне жильё, я начала по-настоящему ощущать близость с друзьями и семьёй, ну и, конечно, куда же без темок.

моё сейчас - лучшее время в жизни. я занимаюсь тем, что люблю и читаю три книги одновременно. но главное - внутреннее состояние: я в ремиссии пару месяцев, и это ощущается как штиль на море. я отстала от себя с вопросом «кто я без болезни», потому что прочувствовала опору. знаете, это как быть с надёжным человеком: пока ты мечешься, всё ли в порядке, накручиваешь себя, каждый раз оборачиваешься, а он стоит, где стоял, и просто ждёт тебя. вот так ощущается внутренняя опора.

меня периодически тянут корни. мне прям нужно уйти в степь. смотреть на безоблачный горизонт и слушать, как шумит выжженная трава. мне важно бегать за речкой по навесному мосту, проходить мимо дома, где я жила до 12 лет, и мечтать о домике где-нибудь на звёздной, где я буду спокойно писать книгу и кормить собственных курей, которых я, кстати, боюсь до усрачки.

у меня было счастливое детство в озинках. на великах на речку, собирать колорадских жуков с бабушкой, есть тазиками раков, убегать от мальчишек, которые лупили нас шиповником.

девочка однажды спросила меня: у тебя было нуждающееся детство или было всё? конечно, у меня было всё! первая из подруг я получила барби с гнущимися руками и ногами, у меня был дивиди и куча дисков с мультиками, компьютер и игры с барби… но был один минус, который принимаешь как должное, потому что не знаешь другого: у нас в доме не было водопровода и слива. мы мылись в тазиках, все отходы выносили в ведре на помойку, стирали руками. наш дом был построен как временное жилище, пока строят полноценные квартиры. но до конца своих дней мои бабушка и дедушка так и прожили в этой квартире. когда мне было лет 13, им провели холодную воду, когда мне было лет 16 - бабушке провели слив.

через две недели я выйду из поезда в озинках, уже представляю, как солнце нещадно будет старить кожу в +40, но я теплолюбивое создание.​​​​​​​​​​​​​​​​

в 6:00 поезд петербург-москва. второй раз за лето. я могу уже считать это жизнью на два города? 

год назад мне было больно покидать москву, хоть жизнь ощущалась как симуляция, нежели наслаждение в моменте. я приехала в петербург взять паузу, чтобы подумать, как жить, чтобы жизнь перестала быть дурацкой западней. казалось: вот поживу пару месяцев, а дальше крым, писательство, время для себя. желание исполнилось буквально. за исключением крыма. случилось лечение. тяжелый вход в лекарства. потерянность.квартира в девяткино. потеря работы. жила то у родителей, то у подруги. мне было больно физически от лития. я меняла психиатров, таблетки и посвятила жизнь только себе. как и мечтала. 

была ещё мечта, о которой я не говорила вслух: исчезнуть. не в плане умереть, а просто пропасть, потому что справляться с жизнью казалось невыносимым. 

и таблетки привели меня к этой мечте. неделю назад случился депрессивный эпизод от того, что я ничего не чувствую. ни радости, ни удовольствия от еды, встреч с подругами. убитое либидо. препарат что-то делает с дофамином и работает, как депрессант. моё базовое состояние без лекарств - меланхолия. но теперь я проваливаюсь в состояние, где не могу ни встать, ни помыться. я пыталась найти причину боли, но её просто нет. иногда желания сбываются, как урок. манифестация на 10/10.

у меня не было сил мечтать дальше. но мысли о москве не отпускали. но при этом всё сильнее привязывалась к петербургу.
жизнь щедрая и даёт шансы, за которые нужно хвататься. благодаря подруге у меня появился дом в мск. я смогла упорхнуть почти на месяц, чтобы снимать, писать книгу, жариться на солнце.

завтра с поезда я побегу на съемку. разве это не жизнь мечты? а в пятницу обниму подругу, с которой мы не виделись… мы даже не были подругами, когда виделись в последний раз.

кажется, в глубине я всегда мечтала жизнь на два горда. и мечта потихоньку начинает сбываться. 

Гессе «Сиддхартха. Путешествие к земле востока»

ночь. мы остановились на стареньком bmw посреди трассы где-то в степи. от родного брата я узнаю что-то новое об отце по частичкам.

знаете, если тебе не нравится кто-то из твоих создателей - это не значит, что ты не носитель его генов. мы состоим из двух половинок. мы не состоим из решений, которые они принимали.

мне нравилось думать, что моя склонность к творчеству - это исключительно мама. мама талантливая швея. она сшила моё свадебное платье. она легкообучаема и становится хороша во всём, за что берется, она взяла и стала косметологом.

я ничего не знала о своём отце, кроме того, что у него был алкоголизм. я знаю, что мне достались его длинные ноги и какие-то неуловимые черты лица, что в профиль сразу ясно «это идёт его дочь».

но я узнала, что мой отец был художником-самоучкой, а в его армейском альбоме есть техничные рисунки кораблей и забавные зарисовки. я узнаю из рассказов о его чувстве юмора.

оказалось, моя природа - это совокупность двух талантливых людей. я благодарна и маме и папе за свой творческий склад ума и тягу к творению

(мой папа родился 19 числа, как и я, было бы странно, если бы в нём не жило что-то чудесное)

как-то на сессии с психотерапевтом мы обсуждали, что я не умею воспринимать мужчин, как людей с внутренним миром, они для меня бездушные. сейчас я понимаю, что всегда так относилась к своему отцу. и мне кажется, узнавая о нём больше, я разрешаю себе поверить, что он не был плохим человеком, что он был аккуратным, отстроумным. его любовь к машинам передалась и мне в конце-концов, моя мама его любила и любовь не рождается на пустом месте.

возможно, полюбив своего отца, я однажды смогу полюбить полноценно мужчину

дочитываю «Сератонин» Уэльбека.

и это не роман о депрессии, а буквально её проживание внутри текста.

здесь почти нет привычной депрессивной эстетики: никто не лежит часами лицом к стене, не плачет под дождём и не говорит «мне плохо».

Флоран не столько хочет умереть, сколько перестаёт хотеть жить. работа, секс, отношения, планы, будущее… всё постепенно теряет для него значение. настоящее становится пустым, поэтому он всё время возвращается в прошлое, к женщинам, которых любил, в моменты, где ощущал себя живым. повествование блуждает, возвращается назад, застревает в бытовых подробностях. как будто у человека исчезло направление движения.

ещё здесь очень интересно устроена тема секса. либидо становится доказательством того, что герой всё ещё соединён с миром. когда исчезает желание, вместе с ним будто исчезает и одна из последних причин просыпаться утром.

но, кажется, на самом деле серотонин для меня оказался книгой о любви.

о том, что происходит, когда ты понимаешь ценность человека слишком поздно. когда у тебя уже нет возможности вернуться.

и тогда весь роман постепенно сводится к одному вопросу:

неужели любовь — единственное, что действительно может удержать человека в жизни?

не таблетки, не работа, не деньги, не секс, не планы на будущее.

а другой человек, которого ты любишь настолько, чтобы ради него захотеть остаться.

и, наверное, именно поэтому после этой книги мне так грустно.

потому что если любовь действительно может быть одной из причин жить, то потерять способность любить иногда страшнее, чем потерять саму жизнь.

наедине с собой я чувствую себя пустым сосудом, но могу почувствовать живой рядом с наблюдателем. рассказывая истории, чужими глазами я вижу, какие они интересные. какая наполненная жизнь. значит моя жизнь - это накопленный материал для рассказов

мне бывает грустно от того, что в моменте я воспринимаю все события, как должное.
но черт возьми, если обернуться, мой летний роман. он закончился и кажется, что ничего не было. но он длился целое лето, он был красивый, нежный. я съездила на сумасшедше весёлую свадьбу в деревню. сраная бесконечная адаптация к лекарствам никак не проходит, постоянно меняя меня и мою жизнь. а если оглянуться ещё дальше? боже, я была замужем. сотни вечеринок. автостоп по стране. своя кофейня. отношения с богом. прочитанные книги. и все же кажется, что этого недостаточно, потому что я не видела океан, не носила тифани и не пила чай с жирафами в африке. но эту жизнь явно не назовёшь скучной.

и всё же мне нужен не просто наблюдатель. мне нужен собеседник, с которым происходит обмен мыслями, а не тот, кто рассматривает меня, как зверушку в зоопарке. хочу жить через диалог, где ты можешь поговорить о Беккете, смерти, депрессии, желании дарить радость, о фильме горыныч и путешествии в вологду

иногда мне кажется, что я люблю молчать. но это неправда. мне нравится переплетать темы, делиться эмоциями, слушать голос, смеяться. и тогда в теле будто электрические разряды включают жизнь

стабильное ментальное состояние или креативность?

примерно такой вопрос мне задал психиатр, когда я попросила отменить антипсихотик, который провоцирует у меня зачатки паркинсона (прикольно, да?)

мои главные жалобы: отсутствие побуждения к действию, эмоциональная притупленность, мертвое либидо, ухудшение мышления и творческой продуктивности.

но знаете что? трудно назвать ментальной стабильностью то, что со мной происходит. оказывается моя ремиссия, на самом деле легкая депрессия. мне паршиво каждый день моей гребаной жизни, но благодаря психотерапии я учусь находить что-то хорошее в каждом дне, я учусь включаться в близких, заставляю себя заниматься творчеством.

подруга спросила меня, чувствую ли я себя лучше в сравнение с периодом до лечения. и отвратительно то, что я не знаю. с крыма я вернулась с ужасной бессонницей и суисайд мыслями, но я была чувственная, я получала удовольствие от того, что пишу и снимаю, я была хорошим вовлеченным другом. у меня смешанный тип БАР, да, депрессия меня разъедала, но даже тогда оставалась радостная часть меня, умеющая брать удовольствие.

теперь же я просто есть, искусственно поддерживая способность получать удовольствие. мне всё равно, что я ем. мне нравится много спать. вы не представляете, как больно читать книгу, слушать лекции и не иметь возможности это осмыслить, перевести в речь или текст. я пишу свои рилсы с помощью джипити чата, потому что то, что я понимаю, тяжело облекается в слова.

я знаю, что в масштабе всей жизни то, что происходит последний год - лишь короткий период, почти ничто.
стоит отметить, что мне бывает настолько плохо, что нет сил даже плакать. я ищу причины где угодно, только не в себе, разрушаю связи с людьми, чувствую себя обузой.

если отменить антипсихотик и оставить только нормотимик, есть вероятность, что вернутся качели и бессонница (но я верю в силу аттаракса). зато я получу гораздо большее - эмоциональную живость, ощущение удовольствия от жизни, креативное мышление. вернется часть меня, которая припылена депрессией и препаратом.

конечно же я выбрала монотерапию, чтобы чувствовать жизнь полнее

Декаденты смешные люди, но будь у меня больше денег, я была бы в первых рядах.

Утончённое отчаяние без ренты превращается в обычную депрессию с просроченной коммуналкой.

Начиналось всё красиво. Пока Рим рушился по-настоящему, никто не писал об этом сонетов: люди были заняты тем, что рушились. Сонеты написали позже, в девятнадцатом веке, когда сам Париж стоял целёхонький, пах круассанами и очень хотел пострадать. Империя пала полторы тысячи лет назад, а в 1884 году Гюисманс уже сочиняет роман «Наоборот», где герцог дез Эссент запирается в доме, красит столовую в цвет траурной бумаги и подаёт на обед строго чёрные блюда. Это первый в истории человек, который довёл интерьерный дизайн до уровня душевной болезни, и все последующие эстеты честно шли по его следу.

Отдельный сюжет там с черепахой. Дез Эссент решает, что ковёр недостаточно контрастирует с его мебелью, и покупает живую черепаху, чтобы инкрустировать ей панцирь золотом и драгоценными камнями. Черепаха, разумеется, не выдерживает такого количества вкуса и умирает. Мне кажется, это лучшая метафора декаданса вообще: красота, которая требует жертв, причём не от автора, а от ближайшего живого существа.

С кровью тоже всё обстояло хорошо. Кровь была главным аксессуаром эпохи: Уайльд пишет «Саломею», где голова Иоанна Крестителя подаётся на блюде, Бёрдслей рисует её с такой изысканной непристойностью, что британская публика теряет дар речи и покупает открытки. Все хотели гнили, но исключительно в хорошем переплёте, с золотым обрезом и тиснением. Распад Римской империи служил при этом удобным фоном: он был достаточно далеко, чтобы не пахнуть, и достаточно грандиозным, чтобы вставлять в предисловия.

А тяга обставлять себя артефактами? Тут декаденты просто первыми поняли то, что сегодня знает каждый человек с подборкой сохранёнок: вещь важнее занятия. Не нужно ничего делать, нужно лежать на оттоманке среди японских ваз, китайских ширм, засушенных орхидей и чьих-нибудь костей, и тогда всё сделается само, потому что ты уже произведение. Уайльд, как известно, мучился от голубого фарфора и признавался, что с каждым днём ему всё трудней соответствовать своему сервизу. Это, кстати, единственная жалоба в истории, которую я готова принять всерьёз.

Русский декаданс, как водится, вышел на порядок мрачнее и на два порядка бедней.

Серебряный век тоже очень хотел быть Римом на закате, только вместо мраморных бань у него были коммуналки, а вместо рабов редакторы.

Сологуб писал о смерти с таким упоением, что современникам оставалось только вежливо отодвигаться, Брюсов устраивал вечера с чтением стихов при свечах и в чёрных сюртуках, а Гиппиус называла себя дьяволицей и ходила в мужском костюме, чем, по свидетельствам, доводила до дрожи весь петербургский литературный истеблишмент. Всё это происходило на чужие деньги, в съёмных квартирах, на башне у Вячеслава Иванова, где собирались по средам и обсуждали судьбы мира до рассвета. Меценаты, впрочем, были: без них любое падение остаётся просто падением, а не «фин-де-сьеклем».

Поэтому, когда я говорю, что была бы в первых рядах, я имею в виду именно это: не идеологию, а бюджет. Я бы обставила комнату бархатом цвета несвежего вина, повесила бы на стену что-нибудь готическое с сомнительной провенансом и завела бы себе ручной упадок. Не черепаху, нет. Черепаху жалко. Что-нибудь менее живое: коллекцию засушенных роз, запонки с чьей-то давно умершей любовью, лампу с абажуром из чужой кожи (шучу, из шёлка, но лучше говорить, что из кожи). А в целом главное, что подарили нам декаденты, это разрешение на утончённую скуку. Раньше скучать было стыдно, теперь это называется «мироощущение эпохи». И если уж рушиться, то, как справедливо заметил бы дез Эссент, только в правильном освещении.​​​​​​​​​​​​​​​​