«Стиральный порошок по скидке» - гласит надпись около мешкоподобной упаковки, раскрашенной разными цветами по бокам и с удивительно странной надписью посередине, составленной из нелепого сочетания гласных и согласных, читаемых на одном дыхании. Рядом красовалось изображение самого порошка - белоснежного и рассыпчатого, как снег, если бы он не таял в руках или как вкусная приправа к ужину.

Поглощённый, что было сильно заметно по его пристальному взгляду на предмет быта, Людвиг вдруг опомнился, будто все это время состоял в трансе и вынул из кошелька согнутую вдвое купюру. Только так и платил он всегда и везде. Но кассирша недовольно посмотрела на покупателя и подняла бровь, после чего продемонстрировала табличку, рассказывающую о том, как правильно следует подавать купюры с целью заплатить. Способ, коим воспользовался Господин Ланг был перечеркнут красным крестом, а по соседству с ним красовался кружок, где рука подаёт расправленную прямую купюру, снизу которой красными буквами написана просьба о пользовании последним способом передачи денег с целью экономии времени.

Веки его расширились и забегали в разные стороны, формируя лицо, полное ужаса. Он не знает, что ему делать и в растерянность, дрожащей рукой достаёт ещё одну такую же купюру, после чего опрометью бросает обе на кассу и, обезумев от жажды конца этого кошмара, сбегает вон из магазина, надеясь, что полиция его не найдёт. И никто не найдёт, ибо кому ещё взбредёт в голову придумать какой-нибудь странный жест и обязать его выполнять всех других.

Дальше порога бежать стало уже невмоготу, поскольку один только шаг уже изматывал, не говоря уже о беге, и Ланг нервным шагом пустился по прямой, по асфальтированному ровному тротуару, но вскоре шёл все медленней, обращая внимание на других прохожих.

Позади него, циклично отстукивая одним каблуком, затем другим, двигались в его же сторону пара молодых дам, изредка улыбаясь друг другу. «Нет, знаешь, я с ним развелась. Нарушение личных границ не сулит ничего хорошего. Вся эта богадельня с ним занимала у меня столько времени, представь! Зато теперь я вышиваю крестиком по вечерам, когда осознаю, что духа его больше не будет в этой квартире. Мне так нравится. Знаешь что ещё мне нравится? Эти новые печенья с вишней!» - говорит одна из них, в укороченном цветочном платье, на что другая, в коричневом пиджаке, отвечает «Согласна! Кому в наше время важна фигура? Ешь на здоровье».

Людвиг сразу заметил - должно быть, они шутят, это называется сарказм. Чуть улыбнувшись, он продолжил слушать разговор двух шутниц.

Чуть погодя, интересная девушка в платье снова заговорила «Вчера работодатель с меня требовал в два раза больше, вот я и уволилась. Поднял бы тогда плату, что ли», однако на её лице, как и прежде, не было ничего похожего на усмешку, только искренняя злость. Людвиг это не одобрил и на секунду допустил, что то может быть вовсе не сарказм, куда, в таком случае, катится мир?

Герой уже не нашего времени знал о том, что все не стоит на месте, но ему всегда казалось, что все должно быть так, как было в его время лишь потому, что только так этот мир способен на то, чтобы «стоять». Явно не в таком положении, лобная доля пульсировала, барабанные перепонки забили тревогу, как колокола в Древней Руси, когда на город надвигалось вражеское войско. Что это - инстинкт самосохранения или иллюзия? Чем бы это не было, Людвиг не способен этому противостоять.

Господин Ланг, дрожа в лихорадке, поспешно нырнул под квадратную арку однотонной двери, показавшейся ему в тот момент сероватой, не ощущая и капли сил на просмотр традиционных телепередач.

4 Глава "убила во мне героя", оттого рассчитывать на выход новой ещё как стоит, в тягость невероятную теперь вынуть из головы за ночь сложившийся план, сценарий, но это все второстепенно.
Говорят, писательской победой зовется желание перечитывать написанное снова и снова, искренне наслаждаясь этим. Но, я надеюсь, что способность сопереживать и воображать себя на месте другого у вас работает даже лучше, совершеннее моей, и что вы, если не лучше меня, то наравне со мной осознаете описанную трагедию, спусковой крючок, преобразованный в слова и предложения.

А вместе с тем требуется реклама и я совсем не ленив, дабы сделать кой угодно тест или бинго, я, впрочем, много чего могу и умею, это не проблема, проблема лишь в незнании того, что именно выбрать, мне пришло в голову — может, вы что-то хотите? Ежели это кто-то вообще читает, было бы славно определить свой день/утро/ночь под мозговой штурм, не так ли? После вброса идей лучше спиться и работается.
Итак, допустим, если тест, то какой? Предупрежу, что все не так просто, к примеру, мемные и любые незамысловатые тесты из под пера моего не выходят, я умею делать только что-то серьезное, сложное, возможно, громоздкое, основанное на моих ассоциациях(к счастью, я неспособен ими обеднеть). Однако простой тест "какой ты персонаж от туда-то" также подходит лишь частично, здесь нужна, так или иначе, непричастность, чего я не умею. Не уверен также, что крупную долю аудитории, хоть как-то заинтересованной в этом контенте, впечатлит сухой тест про физические явления/законы и так далее, одновременно с этим и тест про литературные устои, образы и тд(там все сухо, вся литературная теория создавалась после практического её применения), но я все ещё способен создавать тесты на основе фильмов/книг/сериалов/игр и даже аниме.

Я буду счастлив, если увидевший это произведет свою/и идею/и в комментариях, которые, конечно, давно уже открыты. Любую, ибо мои идеи возникают именно из анализа окружающих идей и мира.

Иллюстрация к "Городу среди моря" По

админ потерян где-то в этом районе и работает над главой

5.Надежда.

Мягкий, пастельный оттенок луча солнечного света, сочащегося из приоткрытого окна отдавали райским уютом, ненавязчивое тепло одеяла не увеличивалось ни на градус, тем самым согревая, но не порождая ни малейшего желания уходить. Еле слышно где-то за окном соловьи и другие небольшого размера пташки распевали свои песни, полные высоких и узнаваемых, а оттого приятных звуков. Кровать с мягким матрасом, столь же мягким, как свежие листья салата, поглощала в себя всю тяжесть земного бытия, оставляя лежащему на ней только блаженство. Место, где так уютно и счастливо он находил сон, являло собой прямоугольное построение, что огибали невысокие деревянные «ограждения от внешнего мира». Те были не сплошными, скорее, как прутья, на одинаковых расстояниях друг от друга, но превосходно выполняли свою важную функцию, заботливо оберегая чуткий сон своего хозяина.

Где-то, на другой стороне улицы, кто-то в субботу спешит на работу, попивая сладковатый кофе с молоком и с сиропом. Для маленьких детей, должно быть, ещё какое зрелище смотреть на торопящихся рабочих, но и те, впитывая весенние яркие лучи, рады были и наслаждались не меньше.

Запах выпечки тянулся отовсюду, но слышавший его не был голоден, но был доволен, что кому-то достанется сей вкусный завтрак из блинчиков, яичницы, или целого стейка, а может, небольшой неброской булочки с корицей или пирожного, чьи коржи пропитаны чем-то таким сладким, что буквально тают на кончике языка, возвышая пробующего на седьмое небо. Деревянные сооружения на улице пахли таинственностью забытых лесов, полных ягодного урожая и забавных зверьков, не встречающих ни разу человекоподобных существ. Там же, около того, улавливался слабый аромат водоёма и скал, рыбалки в солнечный весенний день и бурлящие воды, наполненные лососем столь щедро, что вполне возможным оказывается ловить его руками с радостными восклицаниями, предвещая вкуснейший обед. Солнечные зайцы пускались в пляс, стоило проехать неподалёку какой-нибудь машине. На солнечном свете у светло-серых зданий виднелся контур каждого кирпичика, как прожилка в стволе дерева, как линии на ладони.

Как из вулканических недр прямиком из библейского ада, бурлящего паром и ядовитыми испарениями, помахивая лапами и подёргивая волосинками на них, горой выползли табуны неясных существ с продолговатым телом, похожих на тараканов. Ничего от муравьев в их движениях не было: хаотично и беспорядочно те скакали вперёд, перепрыгивая, наскакивая друг на друга, некоторых едва ли не затаптывая вовсе, как орава живых мертвецов, пред собой видящая только голод и его утоление. За бегущими существами тянулась полоса какого-то жира, смешанного с гнилью, плесенью и волосами, как приправа в небогатом ингридиентами супе. Этой вязкой субстанцией было покрыто и тело бегущих, будто они вылезли из канализации, далёких лабиринтов труб, ошеломлённые своим новым местонахождением, оттого в отчаянии пробиравшиеся вверх по поверхности кровати, перескакивая с одной конечности на другую по мягкому и неудобному для подъёма матрасу. Пищащие звуки, издаваемые существами были похожи не на мышиное пищание, а на истошный вопль из-под земли. Как если бы всех евреев, жестоко сожжённых в мировых войнах поместили бы в одну камеру с расчётом их возможности издавать звуки и дышать хотя бы какое-то время.

Он хотел открыть глаза, распахнуть очи, но мир вокруг него и не думал ломаться, сновидение упрямо продолжалось съедением спящего. Постепенным, но всеобъемлющим пожиранием плоти, общим правом уничтожить через мучения того, кто это видит, самоуничтожение сна самим собой, но не в пользу сновидящего.

Каждая палкообразная конечность размывалась в глазах как яркий свет при астигматизме, расплёскивая вокруг себя ложные изображения, расплываясь в пространстве и, в конце концов, потеряла какую-либо крупицу чёткости, что не давала забыться и скрыться отсюда, но вместо этого превратилась во всепоглощающий душу и тело фарс, нагнетающий и кричащий миллионами голосов и скребущий туловищами.

Ох, нет! На кой он брошен этому на растерзание, отчего стался забыт отныне?! Почему он? Он - последний в этом глупом мирке, кто заслуживает такой участи.

Сон кончился: в нем Людвиг захлебнулся горечью собственных слез, наполненных обидой, распространяющейся повсюду, как чума или сибирская язва. Поднявшись, заметил тот, что не прошла горечь, что он ныне похож более на вот-вот уничтоженное огнём мясо, чем на человека. Все те подобные тараканам существа будто бы никуда не исчезли, а залезли глубоко под плотный череп и расползлись кишащим комком кто в какую часть, пожирая мозг, потягивая эластичную ткань, как сыр. Впрочем, спокойно завтракать им бы помешали «погодные условия»: верхняя часть туловища несчастного тряслась как заведённый мотор.

Сегодня день встречи его с матерью, для которого он любезно пропустил святое - рабочий день, однако та сообщила с присущей ей настойчивостью, что ещё день ждать не станет.

Как и было известно читателю, за данное ему наименование Людвиг на мать нисколько не сердился, даже напротив того - соглашался во всем с её этим мнением насчёт него, думая, что так эта лодка и плывёт, как её назвали, как любой другой фаталист, правда, скорее боящийся понять, как изменить жизнь и что её вообще можно было изменить, чем пребывающий в полной уверенности своей обдуманной позиции, как неопределившийся политик.

Его Мать и Людвига Ланга скрепляли некие узы, сложившиеся из колючих ветвей, подобно венку Иисуса. «Венок» этот был покрыт жгучей смолой, обжёгшей руки до такой степени, что Людвигом не ощущалось более ни искры, хотя те тысячами струились по всей обколотой поверхности. Это составляло из себя скорее цепи, чем верёвочную привязанность. Позвякивая, те были важны только тем, что направляли безвольное создание в желанные места(конечно, не этим безвольным созданием).


В лесных обнажённых потёмках ребёнок готов слепо подчиниться кому угодно, кто пообещает выбраться из неизвестности. Однако о том, что неизвестность была в разы лучше, однозначно сказать нельзя, ибо существование в подчинении теми цепями одновременно худшее и лучшее на свете для Людвига.

Как только вырос тот до мира внешнего, с благоговением заметив знакомые попытки подчинения чему-то уже знакомому и согласованному ранее, стандартам уже выполненным, растворился в спокойствии. Несчастный был убеждён, что цепи его не покинут никогда и на сём был прав, только ржавое и с этих пор уже не гибкое принято менять.

Покорёженные руки, стараясь ничего не уронить, не потерять мимоходом, несли огромный шуршащий пакет, что растягивался все больше с каждым шагом. Ладонь жгло и резало натянутым материалом, как линией горизонта, но не Людвигу! Обеспокоенный ощущаемой болью, тот двигался посреди повсюду серой улицы и не подавал виду, тем самым делая ещё хуже. Это не ему больно, а нервным окончаниям. Рабочие руки должны быть подобны стали, но, видимо, только в его бурых серо-красных кистях ещё остались нервные рецепторы, которые тот желал сейчас удалить больше всего. Просмотрите его на тепловизоре - он будет холоден, как айсберг, посмотрите в его трудовую книжку и будете впечатлены человеческими способностями до упора никуда не передвигаться с рабочего места. Он - все ещё пример прекрасного рабочего, даже если уже менее важен или нужен, впрочем, с чего это? Сегодня наконец-то в нем заметят это, и будет Людвиг вознаграждён за упорство.

Будто переродившийся, ржавый феникс, расправив свои крылья, поспешил ещё больше в назначенное место, боль в руках его больше не беспокоила, как и сбившаяся в десятый раз с хоть какого-нибудь ритма дыхательная клетка. Ланга в целом более ничего не беспокоило, ибо алкал к воззрению, к признанию своих заслуг, вероятно, но сильно стараясь.

Лифт тянулся долго. В заключении железных дверей, пусть и кратковременно, но чувствуется прекращение существования на яву, начинается как бы осознание уже прожитого, краткосрочная смерть.

«О, Людвиг, - восторженно затрепетала старая женщина, стоящая на скрипящем деревянном полу и одетая в платье-трепьё, что во многих местах было безнадёжно порвано, а в других - поношено до той степени, когда розовая ткань уже становится желтовато-зеленой и невероятно бледнеет - ты как с обложки рекламы! Как работа?». Не дожидаясь ответа(впрочем, Людвиг к такому уже привык, потому и рта не разинул), та мигом схватила Ланга за плечи, что оказывались чуть шире таза, и повела настойчиво посетителя на кухню, где по тарелкам небрежно разлиты были щи. Во многих пространствах совсем треснутый, деревянный стол тут же начинал качаться при облокачивании на него, потому сын старушки догадался отодвинуть локти назад, положив на стол свои ладони, тихо и аккуратно, как кошка. «Ну, теперь ты выглядишь как настоящий мужчина.» Громко заявила мать его, поставив с грохотом свой громадный локоть аж на середину стола, от чего тот покачнулся и едва ли не упал, но продолжал стоять, как Пизанская башня. Она продолжала:«Кисти твои кричат о долгой и честной работе, сразу видно - хорошо постарался. Чего ты такой изнеможённый? Ешь». Старушка поставила щи пред неловко сидящим Людвигом, а те слегка перелились от вложенной силы, разлились на стол и капали теперь на него, как моросящий дождь.

На «погодное явление» пострадавший не обратил ни крупицы драгоценного своего внимания: тот уверен был в том, что маменька-то его проверяет. Говорит одно: что признает Людвига тем, коим растила, а делает иное: проверяет, ни собьёт ли его с пути внимательности китайская капающая пытка. Между тем, совсем скоро обращать на то внимания было бы совсем тяжело. Разговор с тем же поколением увлекает как ничто другое: неподдельно счастливым тоном мать и сын чего только не успели обсудить: телевизионные передачи не угодили своей чрезмерно откровенной рекламой лечения рака, какой-то несчастный мужчина в журнале оказался вдруг не мужчиной, а посмешищем, ведь надел красные брюки, а девушка с улицы в миг проявилась дамой лёгкого поведения за присутствие в платье её декольте.

Словом, разговор был «что вижу, то незамедлительно говорю, как и то, что предполагаю». Предположение любое для участников таких диалогов являлось неоспоримой правдой, к которой можно было только что-то добавлять, но ни в коем случае не отрицать. Чаще встречались однообразно содержательные дискуссии, в которых следовало сказать - хороший предмет или плохой. «Хороший город - Париж» - начинал неторопливо Людвиг. Продолжала мать его: «Да, город сам по себе хороший, но люди в нём какие-то заковыристые, плохие. Я их не понимаю». «Да, слышал, ценятся там бронзовые булки вместо съедобных! Сувенирные лавки - сплошной обман!» - возмущался тот, кинув сердитый взгляд в сторону. «Именно, а Эйфелевую башню они не строили. Она произошла из обломков и песчинок, которые ветер переносил в определённые места, потому башня до сих пор строится ввысь как будто».. «Точно-точно.» - соглашался Ланг, подтверждая своё одобрение размашистым кивком. Он был уверен в правоте своей матери, как и в своей собственной.

Так, за каких-то несколько минут оживлённого диалога, плохими становились самые разные вещи по любым выдуманным причинам. Впрочем, были и хорошие, которые даже в конце бесед таких оставались названы хорошими, но обычно такие слова и были концом обсуждения.

Словом, в Париже никто из них никогда не бывал, а картинку его с Эйфелевой башней видел каждый по телевизору единожды. Что ж с них взять? Никто из них и не задумался, что бронзовые булки - сувенир, потому им должно быть из такого материала. Однако, зато для таких разговоров ни большого количества информации, ни какой-либо готовности не требуется. Достаточно пары любых вещей, услышанных о том или ином объекте отовсюду. Здесь суждения строятся на предположениях, а выводы - на лженаблюдениях.

Хотя, раз все довольны, разве то плохо? Нет, разумеется, нет. Однако нефункционально и очень пусто, потому подобным «традициям» суждено даже заведомо потонуть в тёмных поглощающих водах естественного отбора, как это бывает в природе.

Беседам такого рода был посвящён день нашего рабочего. Нет, ему не надоедало. Людвиг Ланг был создан для подобного механического труда, посему расстраивался каждый раз невероятно, когда его грозились заменить машиной или же эта машина и впрямь выполняла его работу лучше.

Именно работу и представляли собой диалоги с матерью: абсолютно одно и то же, снова и снова повторяющееся, как по расписанию. Ни о чём не надо было думать, ничего не следовало мыслить.

Людвиг механически управлял губами, совершая одно и то же усилие, дабы сказать очередное «Да, и правда», «Точно-точно» или добавить первый пришедший в голову лжефакт, ведь никого здесь не интересовала какая-то глупая, нелепая истинность.

Настенные часы, как по команде, отстукивали каждое произнесённое предложение, создавая приятную мелодию, состоящую из одинаковых, как и разговор собеседников, ударов. Лангу не хотелось большего. Он счастлив был особенно не думать, осознавать, что ничего особенного от него и не требуется, а что требуется, то он, несомненно, сможет выполнить, потому беспокойству было не из чего породиться и не на что распространиться, как оно это обычно делает, подобно саранче.

Терпкие, видно, что старые, но не выцветшие оттенки окружали повсюду, особенно тот самый травяной цвет пасмурным утром:не яркий и не светлый, но выделяющийся и на вкус(ежели цвета можно было бы пробовать) как кофе, но без горчинки. Кружевная скатерть на подоконнике увлекала своим привычным узором: причудливые линии то расходились, то собирались вновь в какой-нибудь образ цвета или листа, очень любят на таких изображать землянику. Шторы, грубая и неподатливая ткань, на ощупь похожая на лён, так и не сходились с тем, где и как они должны были висеть по основной своей идее и сути, то выгибались в непонятные и совершенно удивительные стороны, но притом цветом очень нежным, голубоватым, который когда выцвел выглядит даже интереснее и приятнее нового. Фарфоровая кружка наполнена стояла каким-то раствором внутри: ни то квас, ни то чай, и расписана жадно узорами, но в этот раз без цветов и растений, но с подобием римских закруглений и завитков, что часто встретить можно в музеях тех лет.

Люстра наверху, висящая, как покойник, под растекающими на потолке пятнами, порой светила одной своей лампочкой, покачиваясь от слабого движения в квартире и от настойчивых дуновений ветра, будто подрагивая перед ними. Читатель спросит «Чего ж не заменить лампочку, не укрепить так называемый «каркас»? И сын для того есть!», однако ни укрепление, ни замена лампочек здесь не поможет, увы. Все дело в том, что та изначально была прикреплена криво, под одному усатому строителю известно чем рассчитанным углом и менять в ней что-то было бы только пустой тратой ресурсов, было бы разумно от неё избавиться: упадёт ведь на голову когда-нибудь, но старушка упорно продолжала держать у себя её, как обузу, зато навивающую память, не задумываясь о том, что, раз память эту навевает только люстра и сама она никак не вспоминается, то грош цена такой памяти, но, впрочем, все у неё хранили старинные предметы памяти, но, помимо них, те сохраняли и в голове память и рассудок, а у старушки из памяти были только предметы. Нужна ли такая память, по которой нельзя сделать выводов и увидеть себя со стороны, видя только картинки и фрагменты из неё, при том с одинаково «хорошей» атмосферой?

Полно: отстанем от несчастной старушки, простим за такие её радости на старости лет. Уметь прощать и забывать - тоже важные и полезные навыки, из которых, правда, та умела только второе.

Сидя за столом и успешно игнорируя теперь холодную жидкость, охватывающую его ногу, у Ланга вдруг во рту пересохло поддакивать теперь уже утомительной собеседнице и тот внезапно замолчал, да и она тоже, вероятно, попутно обижаясь на негодяя.

В городе темнело, к сплошным серым строениям под окном добавился разве что только тёмно-синий оттенок, погружающий во тьму любую даль, которую, верно, и не видно было за высокими одинаковыми многоэтажными построениями. Правда ли в каждом из них живёт много людей и сколько из них исправно посещают работу? В них даже не было балконов, а окна были чаще всего крепко зашторены, так что ничего нельзя было разглядеть, даже будучи близко к соседнему дому.

Спустя большое количество тиканий часов Людвиг твердо решил, что на ночь не останется, оправдывая это всем подряд: и есть уже хочется своего, и телевизор посмотреть свой, и на работу завтра, но самой главной причиной был неуклюжий и тривиальнейший страх. Казалось, именно здесь было бы к месту про него забыть вовсе и беззаботно болтать о том о сём, но через пару кратких мигов тот уже скорбел по состоянию, когда страх и впрямь улетучивается на фоне забавностей жизни. Однако, пожалуй, этот вечер служил надеждой. Говорить с человеком одной породы с тобой о чем угодно - роскошь, удовлетворение, которого так не хватало людям вроде него. Убеждение, что он не один, что на фоне всех этих нелепо высказывающих свои интересы и вкусы и не соглашающихся с любым сказанным собеседником словом есть и те, кто все такой же, как он. От одного этого знания без труда душа его светилась: это временно, это все пройдёт. Факты он слушать не любил: фактически он не мог найти общую тему для разговора с коллегами несколько месяцев подряд. То было похоже на пандемию, где больны все, кроме него. И её.

«Знаешь, Людвиг. Всё начинает меняться..» - начала только мать его, на что Ланг взглянул на неё такими обезумевшими от страха и вместе с тем блестящими, влажными, как у собаки, глазами, будто пред ним убийца его или он на суде, где выносят страшнейший приговор хуже казни.

Ах, старушка, на что так бредит? Есть ведь изменения временные, так? Куда денутся люди от того, в чем росли, в чем стабильно зарабатывали? Чего ж они хотят в конце концов? Удивительно, но посетитель тотчас ощутил то же чувство, что возникает, когда в спине вдруг оказывается порхающий где-то вдалеке и доселе невиданный, нож того, к кому стоял спина к спине, причём ещё и начинающийся проворачиваться в настойчивой хватке.

Старая женщина на полуслове послушно остановилась, завидев сына своего, но того было уже не остановить, вернее сказать: страх его.

«Я пойду. На работу завтра.» - чётко и быстро отрезал Людвиг каким-то странным голосом с точкой, полной отчаяния и тоски.

В окне возник туман, вернее. Не в окне, а вокруг дома, оно и ясно - этаж был самый высокий в самом высоком доме, но будто бы плотный туман объял именно этот и никакой другой дом, больше из окна не было видно других домов, не было понятно даже местоположения их примерных очертаний. Исчезло всё и все. Ни о какой общности не могло идти тут и речи.

Беги, беги Людвиг, что же тебе ещё делать? Куда бежишь? Главное, чтоб от всех этих, да поскорее. Спускаясь по лестнице, как ужаленный, на трясущихся ногах, бежал он быстро. Лангу показалось, что обронил он что-то важное и что эту ночь он не уснёт и не знает, уснёт ли когда-нибудь ещё. Впрочем, завтра на работу.

Это не относится ник одной категории места, это результат переработки жаднейшей данного первородно и изначально, вероятно, попросту осквернение. В любом случае, я вручаю этот как аппеляцию на данные преимущества, как попытку отказать, пусть некому её слышать из тех, кто способен принять сей отказ, однако назвать число находящихся здесь "никем" ‐ очень опрометчиво и фактически неверно, у меня нет данных, чтобы это утверждать. Так всегда бывает: чем больше кажется, что "никого нет" тем больше "кого-то " есть. Странноватое разделение, как есть.

Люди создают большой огромный абсурд чтобы жить столь же абсурдно, не является ли для них этот абсурд лакомым куском, употребляемым от отчаяния, и потому столь вкусным. Сеятели тотальной антимонии, обратитесь к своему созданию — оно проест в вас дыру, которую заживить попросту неспособен этот мир. Даже если попытаетесь жить как раньше - будете отравляемы и счастье станется в ваших руках, ежели забудете. Все окружающее ничем не отличается от вами слушаемых прямолинейных сказок, от любой чуши, что способна быть сгенерирована в вашей голове. Никогда не присматривайтесь к вещам, углы становятся выпуклыми, а слияние поверхностей становится двояким, двусторонним. Покуда ваши конечности и телесные ощущения будут мучаться в попытках вернуть вас к отягощающему существованию, сделайте правильный выбор - не возвращайтесь. Даже если кричат прямо в уши, проводят нервный импульс прямиком в глаза, жарьтесь, но не возвращайтесь. Это не стоит того.

Я закрываю этот флуд