Перечень тем:
Тема Смирения и принятия в рассказе "Изгой" Г. Лавкрафта
Конфликт личности и общества в "Процессе" Ф. Кафки
Как Лавкрафт изображает космицизм в своем рассказе "Зов Ктулху"
Другое:

Радость (может быть изменено)
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5

Стишки
Убийца и еще хуже

Конфликт личности и общества в "Процессе" Ф. Кафки

Для того, чтобы исследовать тему следует сперва определить, кто в романе является той самой "личностью". Это главный герой произведения — Йозеф К. — человек упорный и настойчивый. С самого начала автором выделяются его справедливые упреки и возмущения(что, в свою очередь, способствует ещё большему пониманию героя читателем, осознанию, что такое может случиться с каждым) и готовность бороться за свою правоту, что так помогает ему в работе прокуристом банка, ведь тот успешен в карьере и жил в достатке. По этой же причине на протяжении всего романа к герою сильно тянутся всевозможные девушки. К. не хочет мириться с несправедливостью по отношению к нему и постоянно выражает свое недовольство — это в совокупности и отличает поведение Йозефа К. от общества.

Самый наглядный пример различия между главным героем и общественно одобряемыми людьми представлен во главе, где К. встречает Коммерсанта Блока. Последний — маленький, худой мужчина с бородой. Он буквально ползает на коленях перед адвокатом, умоляя его закончить свою работу(ходатайство). В разговоре с К. тот убеждает его в том, что Гульд прав и что "..ожидание не бесполезно, бесполезны только попытки самому вмешаться." Бесспорно, в итоге он оказывается прав, однако это в любом случае говорит о том, во что превратился Блок в ходе этого процесса и как это не похоже на Йозефа(покуда он в ходе своего процесса не стал таким же). Суеверия в канцеляриях, о которых в том числе рассказывает Блок, вызывает у главного героя удивления и непонимание, что отражает то, насколько детерминизм чужд К. А чуть позже, когда они встречаются уже в комнате адвоката, Йозеф даже возмущен поведением Коммерсанта, что и приводит к конфликту между ними. Главный герой оставался упорным, внимательным и критически мыслящим даже у художника, который мог вполне быть его спасителем из этого "кошмара"(стоило только ему безоговорочно поверить, как это обычно бывает у людей в стрессовых ситуациях), жертва процесса все равно про себя подмечает каждое заявление художника и последний не является исключением. К. также сосредоточен на том, что и как говорит и делает адвокат Гульд. Как правило, именно такой склад мышления и характера сильно далек от типичного, общественного. Люди нанимают адвокатов и не задумываются о том, насколько они эффективны, об устройстве суда и уж точно не пытаются туда влезть и что-то изменить. Йозеф К. часто поступает смело, даже героически, в особенности когда отчаянно пытается избавить своих охранников от наказания, на которых сам же ругался и пожаловался перед этим, не зная, что им за это будет. Он проделал целый огромный путь в прямом смысле до суда, ведь сильно хотел что-то изменить, а общество на то и общество, что находятся там трусливые и скромные люди и, как Коммерсант Блок, сидят целыми днями в канцелярии и ждут, при том для них определяет процесс буквально форма губ прохожего. С этой стороны Йозефа К. можно назвать романтичным героем.

Однако, в конце концов, осужденный не добивается изменений, а умирает при казни за то, чего он не совершал. Перед этим, когда его ведут на погибель, К. впервые перестает сопротивляться — сдается. Он сильно изменился сам, пал жертвой своего процесса, "пробыл у врат закона до самой своей смерти", но ни в коем случае не просидел, поскольку все это время яро боролся. Но в итоге умирает "как собака", как и то самое общество бездействующих, процесс сломал его внутренний стержень, благодаря которому Йозеф так долго нес эту тяжкую ношу. Уникальность конфликта между личностью и обществом в романе "Процесс" Франца Кафки заключается в том, что в конце личность становится частью этого общества, даже сопротивляясь как никто другой, в чем можно разглядеть ещё и философский подтекст, повествующий о фундаментальных парадоксах существования.

1. Обычный день.

Людвиг отмерял шаги столь старательно, что никто бы и не додумался, украдкой глядя на него (такой украдкой, которой всматриваются во всяких чудил, не из интереса, а из убеждения, что какой-нибудь такой их жизнь и погубит), что это его беззаботное время. Поход с работы - то, где беспокоится особенно не требовалось. Он был не уверен, правильно ли было бы прямо сейчас о чем-то задумываться - это бы непременно заняло бы его, однако что на это сказал бы редактор конституции? Его работодатель? Это уважаемые люди, кем бы они не были, и он не собирался рисковать таким образом.

Ноги его последовательно подменяли друг друга в качестве опоры тела, выпрямленного чрезмерно неестественно, однако ни в коем случае нельзя иметь горб, а потому даже прямая походка была вполне себе нормальна. Стопы пролетали над землёй и приземлялись, отмеряя равные её промежутки - так было на прямой поверхности. Когда же впереди виднелась лужа, а ещё хуже - пригорок, Людвиг не знал что же ему делать, на сей случай он носил с собой рулетку с полтора метра. Его шаг должен быть пропорционален его телу и никак не больше, ни меньше. Однотонные постукивания сапог о землю, равные колебания, совершенно одинаковые пружинистые движения позвоночника - и все правильно. Людвиг пронизан был довольством собой и гордостью за себя: за свой невероятный, совершенный и правильный шаг, свою прямую походку, но больше об этом думать не смел: ведь нехорошо это. Для такого совершенного человека, как он, думать о своём совершенстве разрешается не более двух раз в день, он ведь не хочет стать презренным горделивцем.

Чуть погодя, и пусть, что господину Лангу пришлось обойти всякие неровные земляные поверхности, да не просто обойти, а совсем поменять свой маршрут, который мог содержать в себе всего несколько поворотов только по твёрдому асфальту, и который теперь обязывал пересечь втрое больше расстояния, но Людвигу эти ровные тротуары, на которых не бывает луж и кочек были дороже всего, он вернулся восвояси.

Уже включенный телевизор показывал не то, что обычно - это значило, что он вернулся домой очень поздно, настолько, что даже телепередачу специально для вернувшихся с работы пропустил. Но что же ему делать? Он шёл в темпе «чуть быстрее», но и бежать нельзя, ни в коем случае, а если двигаться иначе, то есть почти напрямую, то можно застать огромное множество ям и луж, которые, в совокупности, займут ещё больше времени, чем если бы он шёл обходным путём. Но как-то же люди ходят! Ах, как он далёк, далёк от совершенства! А может в ботинках вся беда? Но он итак пользуется среднестатистической обувью для мужчин среднего возраста. И это ещё в безветрие! А если бы его застал ветряной поток? Пришёл домой бы ещё позже! А если наводнение? Всё-таки, погода - явление непредсказуемое, потому очень опасное для его времени. Может, он чрезмерно низок? Вроде нет - рост его составлял не менее одной целой и восьми десятых метра, потому он должен, наоборот, превосходить в скорости и приходить домой ещё быстрее! Может, нужно увеличить шаг? Да, точно надо. Даже если со стороны он будет смотреться неуклюже, прохожие будут знать - вот он идёт правильно, а они нет. Это им нужно стыдиться за их отсутствие пунктуальности и невежество. Конечно, пальцем показывать не принято, но он сам тогда будет на них коситься и примечать это и ни за что не сядет в метро около такого вот, не знающего норм элементарной ходьбы, человека!

Настроясь на успех, Людвиг героически достал свою метровую линейку. Отмерив расстояние от одного носка стопы до другого носка другой стопы, рука его решительно, но сосредоточенно подчеркнула карандашом место, соответствующее семи десяткам. Такое расстояние, он признался себе, для него тяжеловато, однако это всего на двадцать сантиметров больше обычного! Даже на девятнадцать. Если он должен приходить домой вовремя и успевать к той передаче для работящих мужчин, то ему нужно работать над этим. Так он ничего не успеет. Что ж, теперь он посмеётся над тем, кто не знал, что оказывается, чтобы узнать оптимальную длину своего шага - нужно делить свой рост не на три целых и четыре десятых, а на две целые и пять десятых! Правда, скрепя сердце, Людвиг отмечал, что дойдя до кухни он изрядно устал. Впрочем, всему виной недостаточная физическая подготовка! Просто ему, как и всем среднестатистическим мужчинам, нужен опыт, чтобы привыкнуть.

Телевизор никогда не беспокоил чем-то необычным и новым, да и господин Ланг смотрел только один канал, другие, по его мнению, были для среднестатистических женщин и детей, а он не ребёнок, и уж точно не женщина. Он был уверен в том, кто он, ведь все нормальные люди прекрасно осознают свою принадлежность как к полу, так и к типу телосложения. Да и других он никогда не видел, и не хотел бы видеть, потому их не существовало.

На канале показывали кухонное шоу. Ухоженная женщина с длинными волосами и в фартуке показывала как правильно печь. А что печь - Людвиг не дослушал, ведь передача была для женщин. Не следовало ему включать телевизор вовсе. Скучающе, слегка расстроенно в силу того, что взглянуть на телевизионные передачи он сегодня не сможет, Людвиг однако не растерялся и взглянул в окно. Одинаковые дома на равных промежутках между собой или без них вовсе, соединённые порою каменными арками, такими же тёмно-серыми, как и дома, иногда с ними сливаясь. В этом городе, казалось, они все были одним домом, одной большой конструкцией, дополняющей друг друга, как дети в школьной форме, как идентичные машины такси, по крайней мере в этом районе. Людвиг Ланг едва ли видел иные места, по его мнению, они были ему и не нужны. Какая разница, что происходит за пределами района, где он живёт и работает? Он был счастлив, что не обязан ездить куда-то ещё, да он бы и растерялся куда - откуда ему знать, куда направляются такие, как он? Хотя, возможно, такие как он никуда и не направляются, ведь они занятые, уважаемые работяги и времени на пустые развлекательства у них традиционно не бывает. Они люди серьёзные и пашущие на благо страны: они-то хорошо осознают, что живут в обществе, следовательно, имеют перед ним и перед самим государством определённые обязанности, нормы, которые они исправно исполняют.

Если вам покажется, что Людвиг одинок - это не так. Он не одинок, он - лишь частица, винтик в огромном механизме общественного строя, часть чего-то большего, чего-то великого. Нового ничего господин Ланг и слушать не хотел - все уже давно придумали и за него - и ему же лучше!

2. Работа.

Встав ровно в шесть утра, ведь раньше было бы слишком странно, а позже он не смел в силу своего статуса, работяга шустро оделся в клетчатую рубашку и брюки, причём первую тщательно заправил под брюки,что в свою очередь, давало знать о его совсем небольшом и еле заметном, но животе. Однако несмотря на то, что это всё смотрелось несуразно и неуместно с его «фигурой», так ведь одевались все. Да и как он одевается сейчас не слишком важно, ведь, как придёт на рабочее место - наденет специальную униформу. Это всё так, чтобы дойти прилично.

Теперь-то он знает как нужно правильно ходить. Позора Людвигу не видать ни в коем случае, что окрыляло его, ведь прохожие вокруг почти все ходили чуть сгорбившись и очень медленно. И как они все успевают? Хотя, может и не успевают, Людвиг в любом случае оставил их позади и по скорости, и по соблюдению норм. Иногда шагать прямо не получалось, но господин Ланг не печалился тому - он все равно только привыкает, но уже гордился собой, что заметил такую, казалось бы, незначительную деталь. Незаметную, но крайне значительную, даже фундаментальную! Если бы продолжил он делать как прежде - так и потерять того, кто ты есть недалеко! А потом что!? Прямая дорога к нетрадиционной ориентации, непринятию себя как белого мужчины среднего возраста - словом, всё, что конечно, несомненно, происходит только, исключительно с теми, кто в этой жизни совсем потерялся и больше никто! Но Людвиг не никто и вряд ли когда-нибудь таким будет - верил он, ведь он важный винтик, хоть и маленький, да опорный, и, разумеется, важен, может, и не больше остальных таких винтиков, но точно не меньше. Господин Ланг умел оценивать и ценить социальную ответственность, что на нем лежит и выполнял роль исправно.

График слегка покривился сегодня - на работе стоял как штык Людвиг уже через несколько минут, невероятно уставший, с такой физиономией, будто пробежал только что марафон, будто он - выдающийся бегун и спортсмен, что было совсем не так, ведь он считал себя кое-кем гораздо более важнее выдающихся кого бы то ни было.

Что ж, работа его представляла собой что-то вроде цеха, где в основном выполняли лишь механическую работу многочисленные рядовые рабочие, все в одинаковых униформах, как солдаты, причём зачастую сама деятельность, приносящая доход, требовала от них синхронного труда, но не ценилась сильно, как и не должна была в силу почти что полного отсутствия всякой умственной деятельности и ненужность каких-то особых образований для этого дела, максимум - хорошей формы тела, развитых мышц . Труд Людвига в частности состоял в том, чтобы правильно и вовремя скреплять некие детали. Здесь он работал много лет, но никогда не позволял себе хоть на миг расслабиться, подумать, что это все он давно уже прекрасно умеет. Как и потребовать или даже захотеть повышения, ведь какой в этом смысл? У него нет семьи и маленький доход был для него вполне комфортен, иначе Господин Ланг испытал бы сильную тревогу, связанную с незнанием, куда ему тратиться.

Дребезжащие вокруг аппараты, даже учитывая опыт работы и адаптацию к громким звукам, давили на голову словно пресс, трубы, складывающиеся в вытяжку, тряслись с каждым вдохом предприятия, а металл окружал и был буквально везде, даже во рту преследовал металлический привкус, настолько отчётливый, что казалось, язык протыкают ножом постепенно, чтобы хозяин того не заметил. Грубые и одинаковые голоса работников разъедали уши как кислота, а небо заслонил плиточный сероватый потолок, который будто бы тоже подрагивал исправно, будто стены под ним готовы были рухнуть в любой момент, и Людвиг бы тоже рухнул под такой огромной тяжестью, рухнул бы и вместе со стенами без какого-либо внешнего давления. Лампы жгли глаза, заставляя их слезиться, время от времени в них появлялись чёрные точки, которые переодически заслоняли всё уже невидимое пространство - тогда Людвиг совсем не понимал, что происходит и где он стоит, ведь в любой точке этого всепоглощающего здания звук был один и тот же, как будто он крот, совершенно слепой, ползущий, ориентируясь на звук, к неприятелю, что вторгся в его лабиринт, но этот самый звук был лишь в голове крота, так что был повсюду один и тот же. Спёртый воздух сжимал его мозг так, что по ощущениям его можно было тотчас свернуть в длинную трубочку без единого сопротивления, будто он уже распутался ещё в черепе, потому тем более не мог соображать хоть что-то.

Так, слеп и беден на размышления, Людвиг ощущал себя после вхождения(перед чем он успел переодеться в форму) в здание. Через какое-то время, рано или поздно, господин Ланг вдруг понимал, что он и где он, после чего сразу же принимался за работу. Сев за нужный станок, где следовало лишь вовремя соединять одну деталь с другой на движущемся подобии ковра, рабочий стал старательно выполнять всё, что от него требуется, однако длилось то недолго.

Ещё одна.. ещё одна.. Постепенно Людвиг ощущал, как перед ним все плывёт: образуется спираль, засасывающая его к себе в днище, запутанная и непонятная, не пойми откуда взявшаяся, она сопровождалась витающими в тяжести воздуха вопросами, заставляющими руки дрожать, а голову стоять неустойчиво, как шар на идеально острой горе, который непредсказуем в своём направлении, но однозначен в том, что куда-то точно покатится, однако когда именно - тоже неясно. Учащённое дыхание на вдохе превращалось в сплошной и длительный поток, настолько длительный, что на вдох времени почти не хватало, тело, по инерции интенсивно пытающееся успокоится, уже не поддавалось контролю, а мышцы не ощущались, тем более возможность их сокращения, только жалкие попытки прослеживались вновь и вновь, но где-то там, далеко от места, где был сейчас Людвиг.

Животный страх принялся сокращать кишки его, а гортань за секунду высохла и была пуста и горяча, как пустыня Сахара, а по ней караваном, будто верблюды, ползли мурашки. Когда вдыхал, Людвиг упирался себе же в нос, будто воздух не хотел проходить дальше из-за тяжести воздуха внутри носовой полости, но и он не хотел опадать вниз и освобождать немного места новому. Углекислый газ закопошился где-то внутри и осел там же, как гадюка в кустах, ожидая, когда жертва наконец сама издохнет от её яда. В ушах, подобно каравану мурашек, образовался писк, более похожий на звон, но все ещё писк, словно кто-то умирает и это его предсмертная записка миру, от мысли, что умирает не кто-то, а он сам, наиболее естественный, неосознанный страх нагнетал ещё сильнее.

Что же с ним станет? Что, если он не успеет? Что же будет делать он, жалкий человек, в случае элементарной рабочей ошибки. Быстрее. Многое требовалось делать быстрее. В этом разве есть что-то сложное, в том, чтобы скреплять пару деталей? Неужели даже такое простое и очевидное, но, конечно, чрезвычайно важное задание, он не может выполнить? Кто он такой и чего стоит, раз так? Зачем он строит из себя добропорядочного рабочего, если не в состоянии сделать таких простых вещей? Если он сейчас не соединит деталь - осуществит некачественную работу. Если он не вовремя положит её обратно на движущийся без остановок, конвейер? Ему определённо стоит бояться восстания машин, раз он так легко заменяем машиной. О нет, он криво прикрепил деталь, он уже уволен или ещё нет? Что бы сказал начальник, если бы увидел что он творит. Однако он никогда не пил на рабочем месте и даже не курил - и всё равно будет неэффективен, а значит хуже всякого пьяницы. Его уволят, и кем он будет дальше? Никем. Будет как те женщины, дребезжащие вечно о цветах и платьицах. Нужно ли класть конструктор на конвейер быстрее? Может, медленнее? Ему не поясняли в деталях через какой промежуток времени их следует помещать обратно - через пару целых секунд и сколько десятых? А сотых? Как он может не знать таких простых вещей? Да никто на производстве даже об этом не задумывается. Все знают своё дело. Разве Людвиг от них так сильно отличается? Разве он глупый? Родители всегда гордились им а другим ставили его в пример, как образец. Какой он тогда образец, раз даже детальки соединить не в состоянии? Отец его умер, выходит, даже не узнав о том, что оказывается, потратил время своё и ресурсы на никчёмного мальчишку, не способного даже работать. Разве теперь он достоин получать зарплату за такую «работу»? Надо бы самостоятельно уволиться, никто бы и не вытерпел такой позор. И почему только он не может выполнять работу хотя бы на уровне остальных? Из них многие невежды, совсем не делающие и половины того, что делает Людвиг, и все равно, даже они выполняют работу лучше него! Быть может, он с рождения бездарность? Но бабушка говорила, что он талантлив. Выходит, он и её подвёл - ему-то не в первой, кроме того, небось, как не подводить семью он и не знает.

Постойте, а куда же присоединять эту деталь? Может, все они и одинаковые, но не значит ли это, что с какой-то стороны, производству пойдёт на пользу, если он сделает иначе? Как же ему поступить? С ещё одной стороны на пользу так же пойдёт, если он бросит деталь по такой траектории, чтобы она соединила все остальные детали на конвейере разом - вот тогда дела пойдут в гору. Будет делать дело в три раза быстрее. Нужно рассчитать траекторию, но этому его и в школе учили - так он думал, но на первом же этапе груда вопросов моментально становилась все больше и больше: «А с какой стороны лучше смотреть? С левой или с правой?», «Не стоит ли прикрыть глаза, а если стоит, то на сколько градусов? Может, стоит выпучить их, как сова?», «Сколько в секундах должно длиться измерение? Сколько времени он теряет, думая об этом?».

Пол, холодный и отсвечивающий весь свет, что падал на него от ламп сверху очутился не в мгновение, но и не слишком постепенно, под тяжким пассивным наблюдением(скорее даже в поисках сочувствия, но даже он знал, что если бы это кто-нибудь увидел - воля к жизни заметно приблизилась бы к нулю) оторопелого, встревоженного субъекта. Ещё минута, будто она потребовалась на осмысление своего жалкого положения, а заодно и места в этом мире, и взор больше не выражал ни животного страха за свою жизнь, ни, тем более, человеческого за свой статус, ни жажды к спасению, ни поиска эмпатии к несчастному человеку, ни даже нотки волнения за свою работу и будущее. Всё это пронеслось где-то там, далеко-далеко. Будто в данный момент уже пребывая в точке невозврата, бесформенное(не внезапно, а изначально не имеющей какой-либо формы и настойчивости, бунтарства, чтобы эту зарождающуюся форму закрепить) тело не выражало больше ничего. Там, где были глаза - теперь пустые дыры, не способные отражать даже свет, а зрачков и след простыл, они, как яд, за секунду растворились в оставшемся «море» радужки, и даже та была бесцветна, да и цвета в ней никогда ведь и не было. И не могло быть.

Не сказать, что такое происходило с Людвигом с определённой периодичностью, но точно не раз, он и сам не знает, как часто и когда последний раз такое было, но, будет ведь ещё, всё-таки, он же не умер, правда? В такие моменты взгляд Господина Ланга статичен и мёртв. И то были единственные случаи, когда по глазам нельзя было прочесть того, о чем думает Людвиг,а он и сам не знает о чем. Дело ещё и в том, что тогда мысли и все его размышления(если таковые имеются) совершенно необычно для него приобретают сложный, глубокий характер, спутываются, не оставляя ни малейшего шанса на понимание кем-либо, конечно, хозяином мысли в первую очередь. Его движения впервые становятся неоднозначны, плавны и волнообразны, он и весь будто бы растворяется. Если бы милый персонаж задумался на секунду о том, что в такие секунды он походит на других людей больше даже, чем тогда, когда пытается быть как все с помощью соблюдения правил - тотчас упал бы замертво. Потому-то, возможно, он и избегал этих мыслей - навязчивых клочков идейной оспы, она хуже ветряной, ведь никогда не знаешь, куда приведёт. Для Людвига что-то настолько неуловимое было хуже смерти, самым ужасным, что могло бы с ним случиться, поскольку не смерть, а именно это и разрушило бы не только его жизнь, но и его самого разорвало бы в клочья! Хорошо, что его прочный головной механизм «раз принято, значит надо» исправно работает и ежеминутно спасает несчастного от страданий. Хотя, так повезло почти всем, а других он не знает.

Ну вот. Он снова не справился с работой. А на совещании ведь будет корчить из себя дельца и старателя. Начальник будет недоволен. Людвиг уже смирился с тем, что опозорил не только свою семью, но и всех, с кем когда-либо был знаком и на кого работал. Зато завтра новый день, как и любой среднестатистический мужчина и по совместительству любой нормальный человек, он, разумеется, попробует снова.

Мерцающее давление в глубине глазных яблок ритмично давило на что-то, что способствовало восприятию этого давления, это было подобно звуку микроволновки. Убаюкивающему и безмятежному, впрочем, то было влияние статично светящих на одни и те же места ламп, что располагались одинаковыми рядами и не имели просветов, из-за их множества Людвига часто преследовали мигрени как в глазах, так и в голове. И как рабочие с этим борются?

3.Внутри.

Смешную важность и забавную величественность в имени героя читатель приметил ещё с самого начала. А, быть может, и перелистнул на обложку, дабы удостовериться в том, что перед ним не древние мемуары французского или баварского происхождения. Он, аналогично, хотя бы примерно помнит о полном имени героя, напомню ему в ином случае, Людвиг Ланг с детства назывался смышлёным ребёнком, мать его, порядочная женщина, ставшая вдовой спустя некоторое время после рождения милого её сына, уверенно звала его так и была им всегда довольно (конечно, не за одно его существование). «Людвиг» было выбрано, разумеется, неслучайно. Той женщине было прекрасно известно и о французских-баварских королях каких-то далёких веков с тем же именем (порой владельцу этого загадочного наименования казалось, что только тем она и руководствовалась, оттого со временем этим гордиться он перестал и пришло к нему глубокое разочарование), и о его воинственности. Лишь о том, что такой грозный смысл следовало бы вкладывать в кого угодно, но точно не в Людвига она не догадывалась. Вне всякого сомнения, это ни в коем случае не сулило ему судьбу вселенского разочарования, но что-то да предрешило. Как лодку назовёшь, так она и поплывёт - вот Людвиг и не поплыл, либо же поплыл настолько прямо туда, не встречаясь ни с какими препятствиями, даже с водной гладью, что совершенно не туда.

Впрочем, он не в пустынном море. Чётко известно ему своё место и дело. И выбирать не приходится. А ведь выбирать - сплошная пытка, сущий кошмар, от чего несчастный ещё недорослем на стену лез.

Хорошо, что имя его полностью устраивало - подходит же! Название судна должно его олицетворять, рассказывать о нём самом, а за истинность этой информации отвечает «так издавна повелось». Прекрасно, что есть в этом мире люди, не задающие вопросов, Господину Лангу уж и без вопросов занятно живётся. Иногда нажмёт канал какой-то не тот, так ещё и пульт заглючит. Как когда говоришь с кем-то и через стену, и через длинный коридор, который в итоге всего этого зачастую сильно затянувшегося процесса приходится преодолевать, и порой несмело, будто есть время попытаться ещё раз, но уже через меньшее расстояние, однако его традиционно не бывает. Ни секунды.

На том канале помехи яростно пожирают морщинистое лицо какого-то упитанного мужчины пожилого возраста, скукожившегося, похожего на корнеплод, а цветом кожи - на картофель, при всем при этом важно сидящего за деревянным (дубовым, тщательно покрытым затемняющим лаком, как будто его от кого-то скрывают или пытаются скрыть, дабы никто не сумел опознать) столом, сложив на нем руки, сомкнув их между собой, как дверь к стене - не плотно, но удобно. Он, одетый в костюм с галстуком, беседовал с другим менее пожилым мужчиной, впрочем почти таким же, только одетым во все чёрное, как поп. Участники по очереди задавали друг другу вопросы (и отвечали на них затем, разумеется) о всяких смыслах и мнениях. Такие вопросительно сказанные речи Людвигу показались настолько бесполезными, отдалёнными и не значащими ничего ни для жителей страны, ни для их семей (да и для него в частности), что тот однажды расхохотался: «Такое, и по телевидению показывать! Какой позор!». Между тем, он абсолютно убеждён, что его коллеги по работе сделали или только сделают то же самое. Всё-таки он ничуть не самостоятелен и не исключителен - и это прекрасно. После долгих лет преследования общественных мнений и присваивания их себе, он сам стал одним большим общественным мнением, потому сомнению не подлежит и то, что считает он так не просто не один, а как бы всеми имитированными голосами людей у себя в голове. Это чувство общности прямо противоположно чувству одиночества и всякой самостоятельности. Таким образом, смело можно было сказать, что господин Ланг - самый не одинокий человек в мире (если только повсюду нет таких же, как он, но его и это не волновало).

Убийца и ещё хуже

Ты тяжелее моих слов,
Ты холоднее зимней чащи,
За сытость ты убить готов,
Ведь голодать — твоё ненастье.
Ты с жаждой рвёшь со всех потов.
Моё нутро — все в твоей власти,
Но мне клыки не отрастить
Против над мной вселенской власти
Тех, кто сильней меня запястьем,
Смакуя каждый, как пластмассу
Огрызок моей хрупкой массы,
Воплотили мой удел.

Они — больнее, чем ты ел,
Ты пожираешь очень ловко.
Те, перед тем, как укусить,
Уничтожают крайне резко
Мою всю суть. И мыслей нить
Крутится, как плёнка-нарезка
Возле того, чтоб прекратить
Свои ходы отныне к свету.
Те, перед тем, как погубить,
Стремятся, алкают к ответу,
Но все вопросы их немы.
И не возьмут никак в примету,
Что, если руки так бледны,
Стучать ещё раз смысла нету.
Глаза, что на зрачки бедны
Не отразят всю краску эту,
Будь рядом с ними вездеход
В дебрях грязевого следа,
Они не выберутся в год —
Из нежелания все это.

Ты топчешь моей жизни кров,
Мрачней покинутой медчасти.
И рад убить всех просто так,
Но даже ты, впитав всю силу,
Если ты будешь им как враг,
Не станешь моим полным счастьем.
Упокоения достичь,
Даже его может не каждый.
Мне больше нечего постичь,
Я умираю уже дважды.
Ты плоть мою следом доешь,
В неё теснятся твои зубы,
Но залатай ты эту брешь,
И сгину я, расслабив губы.