Убийца и ещё хуже

Ты тяжелее моих слов,
Ты холоднее зимней чащи,
За сытость ты убить готов,
Ведь голодать — твоё ненастье.
Ты с жаждой рвёшь со всех потов.
Моё нутро — все в твоей власти,
Но мне клыки не отрастить
Против над мной вселенской власти
Тех, кто сильней меня запястьем,
Смакуя каждый, как пластмассу
Огрызок моей хрупкой массы,
Воплотили мой удел.

Они — больнее, чем ты ел,
Ты пожираешь очень ловко.
Те, перед тем, как укусить,
Уничтожают крайне резко
Мою всю суть. И мыслей нить
Крутится, как плёнка-нарезка
Возле того, чтоб прекратить
Свои ходы отныне к свету.
Те, перед тем, как погубить,
Стремятся, алкают к ответу,
Но все вопросы их немы.
И не возьмут никак в примету,
Что, если руки так бледны,
Стучать ещё раз смысла нету.
Глаза, что на зрачки бедны
Не отразят всю краску эту,
Будь рядом с ними вездеход
В дебрях грязевого следа,
Они не выберутся в год —
Из нежелания все это.

Ты топчешь моей жизни кров,
Мрачней покинутой медчасти.
И рад убить всех просто так,
Но даже ты, впитав всю силу,
Если ты будешь им как враг,
Не станешь моим полным счастьем.
Упокоения достичь,
Даже его может не каждый.
Мне больше нечего постичь,
Я умираю уже дважды.
Ты плоть мою следом доешь,
В неё теснятся твои зубы,
Но залатай ты эту брешь,
И сгину я, расслабив губы.

Трагикомедийные муки Людвига, но уже на фикбуке ➡️ https://ficbook.net/readfic/01944240-57a1-744f-b6fa-90d0ee855edb

Тема Смирения и принятия в рассказе "Изгой" Говарда Филлипса Лавкрафта

В произведении Лавкрафт уделяет особое внимание темам "человека и общества", преподнося ответы на вопросы в превосходных, конкретнейшим образом описанных, аллегорий и метафор, свойственных ему и представляющих из себя часть уникальности и неповторимости его литературного стиля. На мой взгляд, это так же самый автобиографический рассказ из всех доселе мною прочитанных у знаменитого автора мистической прозы.

Главный герой живет в кромешной тьме все время, сколько себя помнит. Он находится в изоляции, причем, вероятно, недобровольной, подобно больному аутизмом, что не выбирал болезнь, поведение и не вписаться в общество по определению, в замке, мечтая из него выбраться, что, особенно измучившись одиночеством, и делает, а также грезя о "многолюдном солнечном мире".

"Изгой" прикладывает огромные усилия и упорство, чтобы выбраться из прежнего места жительства, вскарабкавшись по отвесной стене полуразрушенной башни, но перед ним деревья оказываются на прежнем уровне высоты — это аллегория, "другой мир", здесь — "социальный мир", в который герою войти крайне тяжело из-за многолетней изоляции, но его человеческая сущность жаждет этого, алкает к социализации. Он решительно заявляет: ".. уж лучше увидеть небо и погибнуть, чем существовать, не увидев ни разу солнечного света", о чем впоследствии пожалеет.

Существо само не знает, как оно выглядит и сколько ему лет, но представляет себя похожим на молодых людей из прочитанных книг. Это представление себя через призму поглощаемого(некий аналог "Ты — то, что ты ешь"). Таким образом, герой сам определяет себя впервые, а не общество. Здесь мне представляется возможным разделить людей на детей, которые впервые определили себя самостоятельно и детей, которых впервые определило общество. Они — эти самые два мира в этом рассказе, где одни никогда не поймут других, но захотят понять.

Человек видит себя определённым образом даже до того, как общество замечает его облик и в случае, если эти два мнения сильно разнятся, это приводит к чудовищным последствиям. Когда "Изгой" выходит "в свет", мгновенно вызывает неслыханный ужас вплоть до обмороков людей, видевших его воочию. Общество определяет его как чудовище, вызывающее страх — так герой впервые видит себя со стороны, метафорой чего является зеркало напротив него. Зеркала в рассказе — одна из важнейших метафор, представляющая собой сравнение, потому достойна отдельного рассмотрения. В прежнем, "темном" мире сравнивать было не с чем, потому существо живет как отдельный живой организм, единственный в своем роде, как личность. Однако как только это сравнение появляется в обличии людей — герой становится изгоем, ведь имеет отличный от нормы облик. Он другой, отличающийся, потому даже описывается не как такой же человек(на что указывают его навыки излагать мысли, писать и рассуждать), а как какая-то омерзительная сущность, не имеющая никакого родства с человеком.

Его социализация несет разрушительные и одновременно благоприятные последствия: осознание своей уродливости и чудовищеподобности(именно подобности, ведь герой не показан как хищник или что-то кровожадное, он страшен только внешне) и при этом понимание себя, некий толчок к развитию личности.

После "происшествия" "изгой" жалеет о случившемся, но отныне понимает, почему живет там, где живет и "учится жить":радоваться и довольствоваться существованием и в прежнем своем месте обитания. Смирение и осознание — вот что приобрел герой, что называет "новообретённой свободой", а себя именует "Чужаком столетия". Теперь он счастлив и в мире мрака, возненавидев "солнечный многолюдный мир".

"Изгой" — ценнейшая истина о принятии себя, тесно переплетающаяся с личностью самого Лавкрафта. Последний поступил подобно своему герою — смирился и стал великим потому, что делал что умел и как умел, не пытаясь изменить представление общества о себе, напротив, даже смело заявляя о своем незнании окружающего мира. Он, такой, какой есть, никогда бы не вписался в общество и не был бы понятым большинством людей, поэтому обрел если не счастье, то, как минимум, удовлетворение, находясь в своем, другом мире, возможно, темном, но интересном и полном тайн именно для него.

Как Лавкрафт изображает космицизм в своем рассказе "Зов Ктулху".

Говард Филлипс Лавкрафт —, безусловно, талантливейший мистик, мастер литературы в жанре ужасы, однако он также первооткрыватель и инноватор, впервые описавший такое уже всецело философское течение, как космицизм.

Космицизм — литературная философия, утверждающая, что человек и его существование ничего не значит на фоне космоса и межгалактического существования.

В этом контексте рассмотрим конкретно знаменитейший рассказ "Зов Ктулху", ставший, если не отправной точкой, то точно самым популярным произведением американского прозаика.

С самого начала история представляет собой пересказ героя пересказа его двоюродного деда, что изначально говорит о неполноте видимой картины. Главный герой — рационалист, узнавший о странных обстоятельствах смерти деда и достаточно храбр, дабы в этом разобраться. Рассказ в какой-то мере можно отнести к детективам: действующее лицо совершает целое расследование, посещает многие города только из-за интереса к произошедшему, опрашивает всех возможных пострадавших в исследуемых событиях, целеустремленно гонясь за правдой. Рассказчик сталкивается с чем-то древним, таинственным и неслыханным, имеющим когда-то власть над миром и ожидающим её возвращения. Это нечто сильно влияет на людей, фактически управляя их сновидениями, однако слишком величественно и всемогуще, чтобы люди могли влиять на него самого. Древнее первородное зло "ждет и грезит" в недрах земли затонувшего города, в коем обитало с самого начала времен и обладает "космической непоколебимостью" для человека и напрямую зависит лишь от расположения звезд, которые, конечно, равнодушны к судьбе человечества, как и само существо. Через все перечисленное автор приподносит человека читателю как незначительнейшее существо в мире, абсолютно ничтожное, особенно по сравнению с чем-то древним и великим.

По ходу событий, как традиционно происходит у Лавкрафта, рационализм и скептицизм, присущий героям изначально, превращается в искреннюю веру и ужас. В рассказе люди умирают(буквально валятся с ног), зная слишком много, знание здесь есть сила, разрушающая человеческий рассудок, страдание и то, чего хочет лишиться, в данном случае, главный герой. "Смерть была бы благом, если бы обладала властью стереть воспоминания" — заявляет он. Эта тенденция опасности знания в "Зове Ктулху" рождает противоположное — слабоумие в качестве преимущества, блага. Умственно отсталые, плясавшие вокруг статуэтки в "Истории инспектора Леграсса"(2 глава), не были подвержены влиянию монстра: не пали замертво от ужаса и не пропали в пучине болот. Они отделались лишь соответствующей больницей(признанные совершенно умственно отсталыми), что представляет собой малую цену за знание о Ктулху, однако это "знание" для них нарушено в силу слабоумия — их "иммунитета" к уничтожающему рассудок.

Рассмотрим литературный образ самого Ктулху и окружающую его среду, каким автор представляет то, чему принадлежит настоящая власть и значимость. Великий Ктулху не только является антитезой с человеком со стороны значимости, помимо этого, писатель демонстрирует чуждость этих понятий друг другу. В частности отдаленность людей и их понимания вещей от чего-то по-настоящему важного, глубинного: жилище монстра обладает аномальной геометрией для человеческих глаз, нарушает все законы материи и перспективы людского мира, а одного из моряков "Сигнала" вовсе поглотил угол, которого там быть не могло, который при этом проявлял свойства острого угла, будучи тупым. Все, касаемо Ктулху подрывает все мыслимые и немыслимые истины человеческого мира. Именно настолько что-то древнее и первородное изначально далеко от человека.

Американский прозаик показывает одну из точек зрения мира, где все неважно не потому, что все бессмысленно, а потому, что человек посреди космоса ничего не значит, более того, ничего не знает о мире, а если узнает — погибнет от смертельного ужаса, его разум будет уничтожен сильнейшим страхом осознания. Глубокая информация о мире здесь — запретные знания и убивающие страдания. Такой взгляд может показаться пессимистичным, однако способен помочь индивиду осознать незначительность его ограничений и свободу, что ведет к исполнению истинных желаний, раскованности перед бесконечностью звезд. Как только он понимает не только свою ничтожность, но и ничтожность мира вокруг — человек, как ни странно, становится Великим, властным Ктулху в своем мире, ибо единственной ценностью для него теперь становится он сам — в этом его власть и величие.

4. Презренные грязнороты.

В том чемодане была вся моя одежда. Рубашки от Кельвина Кляйна, ботинки от Дана Керен, галстуки Армани. Ну ладно. (Бойцовский клуб, Дэвид Финчер)

Ланг остановился, словно до этого не был в упрямой погоне, пусть он и не был в упрямой погоне, однако имеет такую тенденцию: жить как в упрямой погоне, в погоне не за чем-то конкретным, а за тем, что приносит радость и успокоение, как наркоман устремляется в преследование за своим пристрастием, не думая о том, что оно его убивает. В сём примере все совершенно очевидно, быть может, это понял бы даже сам Людвиг, к несчастью, у него самого все далеко не так очевидно, как могло было быть, что было в разы трагичнее, ведь предрешало конец всех возможных попыток осознания этой опасности, которую приносит эта самая погоня.

Некая площадка в паре метров от домов, где почти никто никогда не играл из-за пущей занятости и важности большинства здесь живущих. Строить её так же никто не просил, впрочем та стояла и выглядела совсем новой, почти только что покрашенной. Она имела идеальную прямоугольную форму, её составляли небольшие части длиной около метра, обладающие самоподобием и скрепляющиеся между собой, причём так крепко, что не видно были швов. Эти части были абсолютно идентичны и различались только тем, что между ними стояли столбы чуть толще остальных прутьев, что тоже повторялись, но с меньшей периодичностью, как в музыкальной композиции. В них Людвиг видел свет - целые миры в этих одинаковых проблесках между прутьями, покрытыми столь серьёзным, темно синим цветом. Они были похожи на галактики, говорят, ничего одинакового не бывает - это бред, ведь все в мире похоже на другое и что может быть больше похоже на другое, чем люди? Даже те, что стараются выделиться, они все одно и то же. Так с уверенностью думал и Ланг, из этого утверждения и исходила его позиция насчёт тех самых, что стараются выделиться, а такой ярлык для него носил каждый с другим цветом пиджака. Бывают же чудилы - напялят тёмно-коричневый пиджак, а потом стараются оправдаться - «О нет, что Вы, это просто чёрные в магазине кончились! А в тот день меня ещё умерла моя дорогая, прелестная и драгоценная сердцу, бабушка, я вовсе не такой, вы не подумайте!». Ещё какой «такой», именно такие, в первую очередь, по мнению Людвига, и заслуживали ярлыка «Пытающихся казаться не такими как все».

Когда-то по телевизору владелец пиджака «правильного цвета» услышал «Ничто не вечно под луной» - этой интересно цитатой один из участников полемики «Каких цветов стоит придерживаться в галстуках» подкрепил какое-то своё утверждение. Какое - в памяти затуманилось, но это лишь потому, что сразу после этого Людвиг побежал записывать гениальную мысль, неважно откуда и кто её промолвил, он уже подобрал ей своё собственное значение. Согласно убеждению его, цитата непременно отражала суть природы - одинаковость. «Ничто не вечно под луной» - значит, что все повторяется, а значит, что все под Луной всегда одно и то же и все представляют собой такую же систему, как и те прутья на площадке. Сегодня он был не малость задумчив, вызывая тем самым удивление у самого себя по этому поводу.

Все, кто идёт против «главного закона природы» - чудаки, которых вот-вот поставят на место. Меняться можно только появлением морщин, в ином случае это уже фарс. Людвиг меняться и не планировал.

Металлическая конструкция захватила внимание проходившего мимо намертво. За ней красовалась трава на сероватом фоне домов, её развивал ветер и она тоже, только подумайте, и там и там имела едва ли не одинаковую форму. Для господина Ланга эта картина имела значение смысла жизни, его основной позиции существования, его «кредо». Ни на что больше в этом огромном мире он не смотрел с такой любовью и восхищением - серые, как будто из них уже выветрился весь жизненный сок (на самом деле его не было там с самого рождения, мы-то с вами знаем) наполнились блеском, белоснежными бликами, заблестели. С них непременно упала бы слеза, будь плач для мужчины чем-то естественным.

А ограждение все стояло на своём месте, безмятежно и естественно прижавшись к земле. Даже отблески краски на ней выглядели равномерными. Достав линейку, достаточно давно стоявший здесь прохожий решил измерить эту красоту. Пылая радостью за невероятную находку, Людвиг порылся в кармане и поспешно вынул оттуда выдвигающуюся рулетку, да скользкие пальцы (всё-таки на улице не зима и солнце ещё существует) выронили предмет на холодный серый асфальт, проложенный тоже ровно, но тем не менее, не получивший такого одобрения, как забор площадки.

Когда чем-то настолько увлекаешься, радуешься, ничего больше не замечаешь, весь мир для тебя теперь - та вещица, к которой прилегло твоё внимание, ибо разве просто так? Это обыкновенно бывает крайне редко и так желанно, иногда даже бывает, что чувствуется, будто вся жизнь до этого была совсем другая, нежели после того, что увлекло, так сказать, «разделило жизнь на до и после».

Посреди кривой, косой улицы чуть прижимаясь одним колесом к правому краю полосы, а другим, вернее, тем, что будет соседним для первого колеса, если провести линию под каким-нибудь углом как бы «под машиной», тогда «другое» колесо будет напротив первого, так вот, это другое колесо криволинейным движением болталось около левого края транспортной полосы, при этом машина ехала примерно прямо. На огромной скорости мимо транспорта пролетали по порядку посаженные уличные растения, их горшки отдалённо походили на мины, внушающие осознание своей смертности прямо здесь и сейчас, которых уже не миновать и никак не объехать. Если вглядываться в них всех - вскружится голова и не факт, что опомнитесь. Одно из колес вдруг слетело, рождая под собой искру, одну, другую.. Целый дождь искр, что постепенно увеличивался по нарастающей, подобно падающей комете. Руль вертелся во все возможные и невозможные стороны, как какой-нибудь мелкий круглозадый чиновник на встрече, кланяющийся всем подряд с ехидной, хитроватой улыбкой. Под капотом мелькали белые пятна - полосы дороги, а асфальт превратился в сплошной серый фон, как пасмурное небо, а эти полосы - как облака в ускоренной съёмке, что, непременно, создало бы красивейший пейзаж, а при том, что цвет неба бы не изменялся - ещё и раритетный, впрочем, мало кто обратил бы на него внимание, зная людей, что вечно заняты.

Когда-то послушный транспорт во весь опор мчался по ровному асфальту с миловидными кустиками неподалёку. А внутри сидела зачинщица этого происшествия, более похожая на жертву, мучаясь с тем, чтобы хоть как-нибудь ухватить скачущий из стороны в сторону, руль. Блестящий на солнце, он больше походил на чей-то нимб, жаль, его формальной хозяйке было не до таких представлений - может быть, и этот руль смог бы стать для неё чем-то большим, разделил бы её жизнь на до и после..

Неостановимая смертоносная карета была остановлена насильно: машина врезалась в металлический забор и задымилась, обещая вот-вот взорваться. Место, где должна быть шина давно уже пылало алым пламенем - взрыв бы усилился, благодаря этому, вокруг ещё и была растительность - происшествие обещало продолжиться ещё более смертоносно, само столкновение было хорошо слышно по всей округе, а скорая вспышка давала гарантию привлечь ещё больше внимания.
Не похоже, что Людвиг был здесь. Никогда прежде с его физиономии нельзя было считать «Последний день Помпеи», но ныне по одному только его лицу эту картину мог представить даже никогда доселе её не видавший. Тело его неустойчиво зашаталось, но глаза по прежнему смотрели в прутья. Вернее, на то, что от них осталось.

Краска скоротечно сгорела, обнажив неровную, ржавую поверхность, перекладины разъехались во все стороны по кривому кругу-овалу, обводя перед автомобиля, чуть отскочившего назад после столкновения. Помятые, изогнутые, как ветки поздней осенью, обнажённые, как первородные люди, они скривились, словно в муках, вознося к небу искорёженные палки. Теперь между собой имея одно единственное общее обстоятельство. Поскрипывая, одна часть стремительно рухнула вниз, за ней, как табун лошадей за вожаком, последовали остальные, скреплённые со сломанной частью. Весь забор теперь лежал на земле и был похож на руины, хотя в другие части никакая машина не врезалась, но, они же одинаковые, так и должны пасть вместе? Однако погнутая транспортом, вышедшим из строя, часть была изувечена неровно: только с нижней её стороны, а верхняя выглядела как новая, даже не погнулась, и краска на неё была на своём месте, как если бы бабочке отрубили только одно крыло, не касаясь второго - летать она более не сможет.

«Это потому что конструкция сама по себе была непрочна. Даже на самых лучших заводах детали не бывают идеальными - где-то скол, где-то не скрепили, где-то неровность - и все» - неторопливо, по-ученому проговорил рядом стоящий мужчина в длинном пальто и костюме. Вероятно, куда-то торопившийся, но каким-то чудом он очутился здесь - прямо позади господина Ланга. Последний растерянно ознаменовал: «Неужели?». Вид у него и впрямь был как у сбитого с толку, подобно ребёнку, только что лишившемуся родителей, рука его незаметно подрагивала, как у вернувшегося с войны, солдата, а глаза стояли на месте и не хотели даже моргать, в ушах звенело, как у контуженного, хотя, казалось бы, его, на удивление, не задело. «А ещё, - упрямо продолжал самопровозглашённый механик -они не смогли бы поставить одинаковые балки в земле, ведь она бывает слишком твёрдой, надо было где-то сделать больше нагрузку, где-то меньше, например, угол навряд ли бы заставил свалиться от такого всё ограждение. Всё-таки земля не плоская». «О чем ты, черт побери, говоришь? - возмущенно крикнул на него Людвиг - Разве нагрузка не должна распространиться равномерно? Тогда бы прутья вместе с нею справились бы..». «Однако чтобы достичь равномерного давления на этой планете - нужно обязательно сделать много всего «неравномерного», хотя бы потому, что сама планета такая.» - окончил усатый мужчина средних лет, почёсывая подбородок, после чего свернул и ушёл, что было очень вовремя, ведь бак по прежнему был на грани возгорания. Вскоре он ожидаемо взорвался. Одежда Людвига в некоторых местах совсем сгорела, в некоторых затвердела от огня, итак светлые брови будто стали на тон ещё светлее в момент, причём неравномерно - все это в совокупности роднило Людвига с каким-нибудь бродячим ободранным псом, но не просто бродячим, а внезапно потерявшим свой дом навсегда.

Веки грозились вот-вот лопнуть и вытечь от такой температуры, обе щеки обгорели и были в в какой-то неизвестно откуда взявшейся грязи, по этой причине небольшие впадины в этих щеках были ещё сильнее видны, настолько, что увидев кто-нибудь точно подумал бы, что это старик и та сгоревшая колымага - его. Забавно, но Людвиг смотрел не на нечто, бывшее когда-то автомобилем, а на то, чему оно послужило скоротечным и очень неожиданным концом.

Время идёт неумолимо и независимо ни от мыслей, ни от чувств кого-либо, это очень точный и жестокий механизм, пожалуй, столь же жестокий, как и законы физики или биологии, но довольно очевидный, в отличии от перечисленных наук. И именно эта простата дарует ему ещё большую жестокость, даже занудность, в какой-то степени. Прошли часы и Ланг опомнился от происшествия и впредь особенно его и не вспоминал более, не «пережил» в полной мере, но проигнорировал его и все, что оно могло бы значить. Да и что тут значить? Это просто авария. Мир ведь полон случайностей, так почему человеческий мозг старается навязать им какое-то значение? Какая нелепость! Им следовало бы заняться делом, как господину Лангу, что уставший шёл с работы, правда, уставший, признаться, не от работы, а от этого самого похода с работы - к новой походке он до конца ещё не привык, но стремился к этому, и все же тратил много сил, впрочем, упрямства ему не занимать.

Одинаковые, идеально квадратной формы, плитки - единственное, что мелькало в глазах, обращённых на себя, вниз, впрочем, на других они были обращены изредка. Иногда, особенно, с недавнего времени, Людвигу казалось, что мир начинает сходить с ума, все вокруг него по-немногу начинают отдалять от себя устарелые, стойкие ценности и ту мораль, что так бескорыстно им служила все эти долгие годы, что была надёжна и проверена временем. И почему они просто не могут «жить и не тужить», как, например, какие-нибудь животные? Никто из них не пытается отринуть предписанное природой, они живут в порядке, потому и рядом с ними всегда благодать. Ощущать особенно нежные эмоции по отношению к животным не слишком поощряется, однако сам господин Ланг чувствовал признательность когда, к примеру, видел слаженную толпу муравьев или трудящихся пчёл.

Потребовалось приобрести продукты, но в магазине поблизости не наблюдалось марки хлеба для рабочих мужчин, потому пришлось ступать дальше, до следующей улицы. Это ведь не просто так: вся пища изготавливается по порядку и её состав должен отличаться, вероятно, «Розовая колбаса» предназначалась строго для женщин. Возможно, даже содержала вещества, ядовитые для мужчин, так и наоборот. Таким образом, и Людвиг без своей собственной марки колбасы для своего класса - уже не Людвиг.

Как бы не пытался он идти как обычно, с приподнятым подбородком, образующим прямой угол, кости будто потяжелели, сила тяжести давила на спину, словно пресс, а глаза спешили закрыться, как маленькие двери при сильном ветре в соответствующую сторону. Когда ступаешь по постоянно ровной и твёрдой поверхности - ноги твои твердеют, подобно ей, развивается плоскостопие и неприспособленность к любой неровности. Формируется уязвимость.

Каждый раз, когда ветер неизбежно отделял и подхватывал клок зализанных волос, господин Ланг чувствовал себя не в своей тарелке. Чувство было сравнимо с ощущением скорого поглощения кем-то другим, некий первобытный страх быть съеденным, уничтоженным, разрушенным. Он ходил по пятам за несчастным, что хотел лишь спокойной жизни.

Однако когда стопа его вновь приподнималась на определённый угол и становилась на тщательно выровненную поверхность - все становилось на свои места. С подобным успокоением рабочий зашёл в знакомый магазин, очистил подошвы обуви о миловидный коврик и размеренно зашагал вперёд, чуть задыхаясь, как слетевший с круга марафонец. Расположение бесконечных магазинных рядом товаров запоминалось как расположение пальцев на руках, даже будучи дома, тот представлял себя в магазине, среди этих идеально выстроенных рядов
и любовался ими. Молоко сразу же оказалось найденным, тщательно осмотренным со всех сторон, особенно Людвиг Ланг уделил внимание надписи спереди, пометке «для мужчин рабочего класса!» и сроку годности после чего, немного озадаченный тем, зачем после пометки так обязательно требуется восклицательный знак, дошагал до кассы.

«Стиральный порошок по скидке» - гласит надпись около мешкоподобной упаковки, раскрашенной разными цветами по бокам и с удивительно странной надписью посередине, составленной из нелепого сочетания гласных и согласных, читаемых на одном дыхании. Рядом красовалось изображение самого порошка - белоснежного и рассыпчатого, как снег, если бы он не таял в руках или как вкусная приправа к ужину.

Поглощённый, что было сильно заметно по его пристальному взгляду на предмет быта, Людвиг вдруг опомнился, будто все это время состоял в трансе и вынул из кошелька согнутую вдвое купюру. Только так и платил он всегда и везде. Но кассирша недовольно посмотрела на покупателя и подняла бровь, после чего продемонстрировала табличку, рассказывающую о том, как правильно следует подавать купюры с целью заплатить. Способ, коим воспользовался Господин Ланг был перечеркнут красным крестом, а по соседству с ним красовался кружок, где рука подаёт расправленную прямую купюру, снизу которой красными буквами написана просьба о пользовании последним способом передачи денег с целью экономии времени.

Веки его расширились и забегали в разные стороны, формируя лицо, полное ужаса. Он не знает, что ему делать и в растерянность, дрожащей рукой достаёт ещё одну такую же купюру, после чего опрометью бросает обе на кассу и, обезумев от жажды конца этого кошмара, сбегает вон из магазина, надеясь, что полиция его не найдёт. И никто не найдёт, ибо кому ещё взбредёт в голову придумать какой-нибудь странный жест и обязать его выполнять всех других.

Дальше порога бежать стало уже невмоготу, поскольку один только шаг уже изматывал, не говоря уже о беге, и Ланг нервным шагом пустился по прямой, по асфальтированному ровному тротуару, но вскоре шёл все медленней, обращая внимание на других прохожих.

Позади него, циклично отстукивая одним каблуком, затем другим, двигались в его же сторону пара молодых дам, изредка улыбаясь друг другу. «Нет, знаешь, я с ним развелась. Нарушение личных границ не сулит ничего хорошего. Вся эта богадельня с ним занимала у меня столько времени, представь! Зато теперь я вышиваю крестиком по вечерам, когда осознаю, что духа его больше не будет в этой квартире. Мне так нравится. Знаешь что ещё мне нравится? Эти новые печенья с вишней!» - говорит одна из них, в укороченном цветочном платье, на что другая, в коричневом пиджаке, отвечает «Согласна! Кому в наше время важна фигура? Ешь на здоровье».

Людвиг сразу заметил - должно быть, они шутят, это называется сарказм. Чуть улыбнувшись, он продолжил слушать разговор двух шутниц.

Чуть погодя, интересная девушка в платье снова заговорила «Вчера работодатель с меня требовал в два раза больше, вот я и уволилась. Поднял бы тогда плату, что ли», однако на её лице, как и прежде, не было ничего похожего на усмешку, только искренняя злость. Людвиг это не одобрил и на секунду допустил, что то может быть вовсе не сарказм, куда, в таком случае, катится мир?

Герой уже не нашего времени знал о том, что все не стоит на месте, но ему всегда казалось, что все должно быть так, как было в его время лишь потому, что только так этот мир способен на то, чтобы «стоять». Явно не в таком положении, лобная доля пульсировала, барабанные перепонки забили тревогу, как колокола в Древней Руси, когда на город надвигалось вражеское войско. Что это - инстинкт самосохранения или иллюзия? Чем бы это не было, Людвиг не способен этому противостоять.

Господин Ланг, дрожа в лихорадке, поспешно нырнул под квадратную арку однотонной двери, показавшейся ему в тот момент сероватой, не ощущая и капли сил на просмотр традиционных телепередач.

4 Глава "убила во мне героя", оттого рассчитывать на выход новой ещё как стоит, в тягость невероятную теперь вынуть из головы за ночь сложившийся план, сценарий, но это все второстепенно.
Говорят, писательской победой зовется желание перечитывать написанное снова и снова, искренне наслаждаясь этим. Но, я надеюсь, что способность сопереживать и воображать себя на месте другого у вас работает даже лучше, совершеннее моей, и что вы, если не лучше меня, то наравне со мной осознаете описанную трагедию, спусковой крючок, преобразованный в слова и предложения.

А вместе с тем требуется реклама и я совсем не ленив, дабы сделать кой угодно тест или бинго, я, впрочем, много чего могу и умею, это не проблема, проблема лишь в незнании того, что именно выбрать, мне пришло в голову — может, вы что-то хотите? Ежели это кто-то вообще читает, было бы славно определить свой день/утро/ночь под мозговой штурм, не так ли? После вброса идей лучше спиться и работается.
Итак, допустим, если тест, то какой? Предупрежу, что все не так просто, к примеру, мемные и любые незамысловатые тесты из под пера моего не выходят, я умею делать только что-то серьезное, сложное, возможно, громоздкое, основанное на моих ассоциациях(к счастью, я неспособен ими обеднеть). Однако простой тест "какой ты персонаж от туда-то" также подходит лишь частично, здесь нужна, так или иначе, непричастность, чего я не умею. Не уверен также, что крупную долю аудитории, хоть как-то заинтересованной в этом контенте, впечатлит сухой тест про физические явления/законы и так далее, одновременно с этим и тест про литературные устои, образы и тд(там все сухо, вся литературная теория создавалась после практического её применения), но я все ещё способен создавать тесты на основе фильмов/книг/сериалов/игр и даже аниме.

Я буду счастлив, если увидевший это произведет свою/и идею/и в комментариях, которые, конечно, давно уже открыты. Любую, ибо мои идеи возникают именно из анализа окружающих идей и мира.

Иллюстрация к "Городу среди моря" По

админ потерян где-то в этом районе и работает над главой

5.Надежда.

Мягкий, пастельный оттенок луча солнечного света, сочащегося из приоткрытого окна отдавали райским уютом, ненавязчивое тепло одеяла не увеличивалось ни на градус, тем самым согревая, но не порождая ни малейшего желания уходить. Еле слышно где-то за окном соловьи и другие небольшого размера пташки распевали свои песни, полные высоких и узнаваемых, а оттого приятных звуков. Кровать с мягким матрасом, столь же мягким, как свежие листья салата, поглощала в себя всю тяжесть земного бытия, оставляя лежащему на ней только блаженство. Место, где так уютно и счастливо он находил сон, являло собой прямоугольное построение, что огибали невысокие деревянные «ограждения от внешнего мира». Те были не сплошными, скорее, как прутья, на одинаковых расстояниях друг от друга, но превосходно выполняли свою важную функцию, заботливо оберегая чуткий сон своего хозяина.

Где-то, на другой стороне улицы, кто-то в субботу спешит на работу, попивая сладковатый кофе с молоком и с сиропом. Для маленьких детей, должно быть, ещё какое зрелище смотреть на торопящихся рабочих, но и те, впитывая весенние яркие лучи, рады были и наслаждались не меньше.

Запах выпечки тянулся отовсюду, но слышавший его не был голоден, но был доволен, что кому-то достанется сей вкусный завтрак из блинчиков, яичницы, или целого стейка, а может, небольшой неброской булочки с корицей или пирожного, чьи коржи пропитаны чем-то таким сладким, что буквально тают на кончике языка, возвышая пробующего на седьмое небо. Деревянные сооружения на улице пахли таинственностью забытых лесов, полных ягодного урожая и забавных зверьков, не встречающих ни разу человекоподобных существ. Там же, около того, улавливался слабый аромат водоёма и скал, рыбалки в солнечный весенний день и бурлящие воды, наполненные лососем столь щедро, что вполне возможным оказывается ловить его руками с радостными восклицаниями, предвещая вкуснейший обед. Солнечные зайцы пускались в пляс, стоило проехать неподалёку какой-нибудь машине. На солнечном свете у светло-серых зданий виднелся контур каждого кирпичика, как прожилка в стволе дерева, как линии на ладони.

Как из вулканических недр прямиком из библейского ада, бурлящего паром и ядовитыми испарениями, помахивая лапами и подёргивая волосинками на них, горой выползли табуны неясных существ с продолговатым телом, похожих на тараканов. Ничего от муравьев в их движениях не было: хаотично и беспорядочно те скакали вперёд, перепрыгивая, наскакивая друг на друга, некоторых едва ли не затаптывая вовсе, как орава живых мертвецов, пред собой видящая только голод и его утоление. За бегущими существами тянулась полоса какого-то жира, смешанного с гнилью, плесенью и волосами, как приправа в небогатом ингридиентами супе. Этой вязкой субстанцией было покрыто и тело бегущих, будто они вылезли из канализации, далёких лабиринтов труб, ошеломлённые своим новым местонахождением, оттого в отчаянии пробиравшиеся вверх по поверхности кровати, перескакивая с одной конечности на другую по мягкому и неудобному для подъёма матрасу. Пищащие звуки, издаваемые существами были похожи не на мышиное пищание, а на истошный вопль из-под земли. Как если бы всех евреев, жестоко сожжённых в мировых войнах поместили бы в одну камеру с расчётом их возможности издавать звуки и дышать хотя бы какое-то время.

Он хотел открыть глаза, распахнуть очи, но мир вокруг него и не думал ломаться, сновидение упрямо продолжалось съедением спящего. Постепенным, но всеобъемлющим пожиранием плоти, общим правом уничтожить через мучения того, кто это видит, самоуничтожение сна самим собой, но не в пользу сновидящего.

Каждая палкообразная конечность размывалась в глазах как яркий свет при астигматизме, расплёскивая вокруг себя ложные изображения, расплываясь в пространстве и, в конце концов, потеряла какую-либо крупицу чёткости, что не давала забыться и скрыться отсюда, но вместо этого превратилась во всепоглощающий душу и тело фарс, нагнетающий и кричащий миллионами голосов и скребущий туловищами.

Ох, нет! На кой он брошен этому на растерзание, отчего стался забыт отныне?! Почему он? Он - последний в этом глупом мирке, кто заслуживает такой участи.

Сон кончился: в нем Людвиг захлебнулся горечью собственных слез, наполненных обидой, распространяющейся повсюду, как чума или сибирская язва. Поднявшись, заметил тот, что не прошла горечь, что он ныне похож более на вот-вот уничтоженное огнём мясо, чем на человека. Все те подобные тараканам существа будто бы никуда не исчезли, а залезли глубоко под плотный череп и расползлись кишащим комком кто в какую часть, пожирая мозг, потягивая эластичную ткань, как сыр. Впрочем, спокойно завтракать им бы помешали «погодные условия»: верхняя часть туловища несчастного тряслась как заведённый мотор.

Сегодня день встречи его с матерью, для которого он любезно пропустил святое - рабочий день, однако та сообщила с присущей ей настойчивостью, что ещё день ждать не станет.

Как и было известно читателю, за данное ему наименование Людвиг на мать нисколько не сердился, даже напротив того - соглашался во всем с её этим мнением насчёт него, думая, что так эта лодка и плывёт, как её назвали, как любой другой фаталист, правда, скорее боящийся понять, как изменить жизнь и что её вообще можно было изменить, чем пребывающий в полной уверенности своей обдуманной позиции, как неопределившийся политик.

Его Мать и Людвига Ланга скрепляли некие узы, сложившиеся из колючих ветвей, подобно венку Иисуса. «Венок» этот был покрыт жгучей смолой, обжёгшей руки до такой степени, что Людвигом не ощущалось более ни искры, хотя те тысячами струились по всей обколотой поверхности. Это составляло из себя скорее цепи, чем верёвочную привязанность. Позвякивая, те были важны только тем, что направляли безвольное создание в желанные места(конечно, не этим безвольным созданием).


В лесных обнажённых потёмках ребёнок готов слепо подчиниться кому угодно, кто пообещает выбраться из неизвестности. Однако о том, что неизвестность была в разы лучше, однозначно сказать нельзя, ибо существование в подчинении теми цепями одновременно худшее и лучшее на свете для Людвига.

Как только вырос тот до мира внешнего, с благоговением заметив знакомые попытки подчинения чему-то уже знакомому и согласованному ранее, стандартам уже выполненным, растворился в спокойствии. Несчастный был убеждён, что цепи его не покинут никогда и на сём был прав, только ржавое и с этих пор уже не гибкое принято менять.

Покорёженные руки, стараясь ничего не уронить, не потерять мимоходом, несли огромный шуршащий пакет, что растягивался все больше с каждым шагом. Ладонь жгло и резало натянутым материалом, как линией горизонта, но не Людвигу! Обеспокоенный ощущаемой болью, тот двигался посреди повсюду серой улицы и не подавал виду, тем самым делая ещё хуже. Это не ему больно, а нервным окончаниям. Рабочие руки должны быть подобны стали, но, видимо, только в его бурых серо-красных кистях ещё остались нервные рецепторы, которые тот желал сейчас удалить больше всего. Просмотрите его на тепловизоре - он будет холоден, как айсберг, посмотрите в его трудовую книжку и будете впечатлены человеческими способностями до упора никуда не передвигаться с рабочего места. Он - все ещё пример прекрасного рабочего, даже если уже менее важен или нужен, впрочем, с чего это? Сегодня наконец-то в нем заметят это, и будет Людвиг вознаграждён за упорство.

Будто переродившийся, ржавый феникс, расправив свои крылья, поспешил ещё больше в назначенное место, боль в руках его больше не беспокоила, как и сбившаяся в десятый раз с хоть какого-нибудь ритма дыхательная клетка. Ланга в целом более ничего не беспокоило, ибо алкал к воззрению, к признанию своих заслуг, вероятно, но сильно стараясь.

Лифт тянулся долго. В заключении железных дверей, пусть и кратковременно, но чувствуется прекращение существования на яву, начинается как бы осознание уже прожитого, краткосрочная смерть.

«О, Людвиг, - восторженно затрепетала старая женщина, стоящая на скрипящем деревянном полу и одетая в платье-трепьё, что во многих местах было безнадёжно порвано, а в других - поношено до той степени, когда розовая ткань уже становится желтовато-зеленой и невероятно бледнеет - ты как с обложки рекламы! Как работа?». Не дожидаясь ответа(впрочем, Людвиг к такому уже привык, потому и рта не разинул), та мигом схватила Ланга за плечи, что оказывались чуть шире таза, и повела настойчиво посетителя на кухню, где по тарелкам небрежно разлиты были щи. Во многих пространствах совсем треснутый, деревянный стол тут же начинал качаться при облокачивании на него, потому сын старушки догадался отодвинуть локти назад, положив на стол свои ладони, тихо и аккуратно, как кошка. «Ну, теперь ты выглядишь как настоящий мужчина.» Громко заявила мать его, поставив с грохотом свой громадный локоть аж на середину стола, от чего тот покачнулся и едва ли не упал, но продолжал стоять, как Пизанская башня. Она продолжала:«Кисти твои кричат о долгой и честной работе, сразу видно - хорошо постарался. Чего ты такой изнеможённый? Ешь». Старушка поставила щи пред неловко сидящим Людвигом, а те слегка перелились от вложенной силы, разлились на стол и капали теперь на него, как моросящий дождь.

На «погодное явление» пострадавший не обратил ни крупицы драгоценного своего внимания: тот уверен был в том, что маменька-то его проверяет. Говорит одно: что признает Людвига тем, коим растила, а делает иное: проверяет, ни собьёт ли его с пути внимательности китайская капающая пытка. Между тем, совсем скоро обращать на то внимания было бы совсем тяжело. Разговор с тем же поколением увлекает как ничто другое: неподдельно счастливым тоном мать и сын чего только не успели обсудить: телевизионные передачи не угодили своей чрезмерно откровенной рекламой лечения рака, какой-то несчастный мужчина в журнале оказался вдруг не мужчиной, а посмешищем, ведь надел красные брюки, а девушка с улицы в миг проявилась дамой лёгкого поведения за присутствие в платье её декольте.

Словом, разговор был «что вижу, то незамедлительно говорю, как и то, что предполагаю». Предположение любое для участников таких диалогов являлось неоспоримой правдой, к которой можно было только что-то добавлять, но ни в коем случае не отрицать. Чаще встречались однообразно содержательные дискуссии, в которых следовало сказать - хороший предмет или плохой. «Хороший город - Париж» - начинал неторопливо Людвиг. Продолжала мать его: «Да, город сам по себе хороший, но люди в нём какие-то заковыристые, плохие. Я их не понимаю». «Да, слышал, ценятся там бронзовые булки вместо съедобных! Сувенирные лавки - сплошной обман!» - возмущался тот, кинув сердитый взгляд в сторону. «Именно, а Эйфелевую башню они не строили. Она произошла из обломков и песчинок, которые ветер переносил в определённые места, потому башня до сих пор строится ввысь как будто».. «Точно-точно.» - соглашался Ланг, подтверждая своё одобрение размашистым кивком. Он был уверен в правоте своей матери, как и в своей собственной.

Так, за каких-то несколько минут оживлённого диалога, плохими становились самые разные вещи по любым выдуманным причинам. Впрочем, были и хорошие, которые даже в конце бесед таких оставались названы хорошими, но обычно такие слова и были концом обсуждения.

Словом, в Париже никто из них никогда не бывал, а картинку его с Эйфелевой башней видел каждый по телевизору единожды. Что ж с них взять? Никто из них и не задумался, что бронзовые булки - сувенир, потому им должно быть из такого материала. Однако, зато для таких разговоров ни большого количества информации, ни какой-либо готовности не требуется. Достаточно пары любых вещей, услышанных о том или ином объекте отовсюду. Здесь суждения строятся на предположениях, а выводы - на лженаблюдениях.

Хотя, раз все довольны, разве то плохо? Нет, разумеется, нет. Однако нефункционально и очень пусто, потому подобным «традициям» суждено даже заведомо потонуть в тёмных поглощающих водах естественного отбора, как это бывает в природе.

Беседам такого рода был посвящён день нашего рабочего. Нет, ему не надоедало. Людвиг Ланг был создан для подобного механического труда, посему расстраивался каждый раз невероятно, когда его грозились заменить машиной или же эта машина и впрямь выполняла его работу лучше.

Именно работу и представляли собой диалоги с матерью: абсолютно одно и то же, снова и снова повторяющееся, как по расписанию. Ни о чём не надо было думать, ничего не следовало мыслить.

Людвиг механически управлял губами, совершая одно и то же усилие, дабы сказать очередное «Да, и правда», «Точно-точно» или добавить первый пришедший в голову лжефакт, ведь никого здесь не интересовала какая-то глупая, нелепая истинность.

Настенные часы, как по команде, отстукивали каждое произнесённое предложение, создавая приятную мелодию, состоящую из одинаковых, как и разговор собеседников, ударов. Лангу не хотелось большего. Он счастлив был особенно не думать, осознавать, что ничего особенного от него и не требуется, а что требуется, то он, несомненно, сможет выполнить, потому беспокойству было не из чего породиться и не на что распространиться, как оно это обычно делает, подобно саранче.

Терпкие, видно, что старые, но не выцветшие оттенки окружали повсюду, особенно тот самый травяной цвет пасмурным утром:не яркий и не светлый, но выделяющийся и на вкус(ежели цвета можно было бы пробовать) как кофе, но без горчинки. Кружевная скатерть на подоконнике увлекала своим привычным узором: причудливые линии то расходились, то собирались вновь в какой-нибудь образ цвета или листа, очень любят на таких изображать землянику. Шторы, грубая и неподатливая ткань, на ощупь похожая на лён, так и не сходились с тем, где и как они должны были висеть по основной своей идее и сути, то выгибались в непонятные и совершенно удивительные стороны, но притом цветом очень нежным, голубоватым, который когда выцвел выглядит даже интереснее и приятнее нового. Фарфоровая кружка наполнена стояла каким-то раствором внутри: ни то квас, ни то чай, и расписана жадно узорами, но в этот раз без цветов и растений, но с подобием римских закруглений и завитков, что часто встретить можно в музеях тех лет.

Люстра наверху, висящая, как покойник, под растекающими на потолке пятнами, порой светила одной своей лампочкой, покачиваясь от слабого движения в квартире и от настойчивых дуновений ветра, будто подрагивая перед ними. Читатель спросит «Чего ж не заменить лампочку, не укрепить так называемый «каркас»? И сын для того есть!», однако ни укрепление, ни замена лампочек здесь не поможет, увы. Все дело в том, что та изначально была прикреплена криво, под одному усатому строителю известно чем рассчитанным углом и менять в ней что-то было бы только пустой тратой ресурсов, было бы разумно от неё избавиться: упадёт ведь на голову когда-нибудь, но старушка упорно продолжала держать у себя её, как обузу, зато навивающую память, не задумываясь о том, что, раз память эту навевает только люстра и сама она никак не вспоминается, то грош цена такой памяти, но, впрочем, все у неё хранили старинные предметы памяти, но, помимо них, те сохраняли и в голове память и рассудок, а у старушки из памяти были только предметы. Нужна ли такая память, по которой нельзя сделать выводов и увидеть себя со стороны, видя только картинки и фрагменты из неё, при том с одинаково «хорошей» атмосферой?

Полно: отстанем от несчастной старушки, простим за такие её радости на старости лет. Уметь прощать и забывать - тоже важные и полезные навыки, из которых, правда, та умела только второе.

Сидя за столом и успешно игнорируя теперь холодную жидкость, охватывающую его ногу, у Ланга вдруг во рту пересохло поддакивать теперь уже утомительной собеседнице и тот внезапно замолчал, да и она тоже, вероятно, попутно обижаясь на негодяя.