Настроясь на успех, Людвиг героически достал свою метровую линейку. Отмерив расстояние от одного носка стопы до другого носка другой стопы, рука его решительно, но сосредоточенно подчеркнула карандашом место, соответствующее семи десяткам. Такое расстояние, он признался себе, для него тяжеловато, однако это всего на двадцать сантиметров больше обычного! Даже на девятнадцать. Если он должен приходить домой вовремя и успевать к той передаче для работящих мужчин, то ему нужно работать над этим. Так он ничего не успеет. Что ж, теперь он посмеётся над тем, кто не знал, что оказывается, чтобы узнать оптимальную длину своего шага - нужно делить свой рост не на три целых и четыре десятых, а на две целые и пять десятых! Правда, скрепя сердце, Людвиг отмечал, что дойдя до кухни он изрядно устал. Впрочем, всему виной недостаточная физическая подготовка! Просто ему, как и всем среднестатистическим мужчинам, нужен опыт, чтобы привыкнуть.

Телевизор никогда не беспокоил чем-то необычным и новым, да и господин Ланг смотрел только один канал, другие, по его мнению, были для среднестатистических женщин и детей, а он не ребёнок, и уж точно не женщина. Он был уверен в том, кто он, ведь все нормальные люди прекрасно осознают свою принадлежность как к полу, так и к типу телосложения. Да и других он никогда не видел, и не хотел бы видеть, потому их не существовало.

На канале показывали кухонное шоу. Ухоженная женщина с длинными волосами и в фартуке показывала как правильно печь. А что печь - Людвиг не дослушал, ведь передача была для женщин. Не следовало ему включать телевизор вовсе. Скучающе, слегка расстроенно в силу того, что взглянуть на телевизионные передачи он сегодня не сможет, Людвиг однако не растерялся и взглянул в окно. Одинаковые дома на равных промежутках между собой или без них вовсе, соединённые порою каменными арками, такими же тёмно-серыми, как и дома, иногда с ними сливаясь. В этом городе, казалось, они все были одним домом, одной большой конструкцией, дополняющей друг друга, как дети в школьной форме, как идентичные машины такси, по крайней мере в этом районе. Людвиг Ланг едва ли видел иные места, по его мнению, они были ему и не нужны. Какая разница, что происходит за пределами района, где он живёт и работает? Он был счастлив, что не обязан ездить куда-то ещё, да он бы и растерялся куда - откуда ему знать, куда направляются такие, как он? Хотя, возможно, такие как он никуда и не направляются, ведь они занятые, уважаемые работяги и времени на пустые развлекательства у них традиционно не бывает. Они люди серьёзные и пашущие на благо страны: они-то хорошо осознают, что живут в обществе, следовательно, имеют перед ним и перед самим государством определённые обязанности, нормы, которые они исправно исполняют.

Если вам покажется, что Людвиг одинок - это не так. Он не одинок, он - лишь частица, винтик в огромном механизме общественного строя, часть чего-то большего, чего-то великого. Нового ничего господин Ланг и слушать не хотел - все уже давно придумали и за него - и ему же лучше!

2. Работа.

Встав ровно в шесть утра, ведь раньше было бы слишком странно, а позже он не смел в силу своего статуса, работяга шустро оделся в клетчатую рубашку и брюки, причём первую тщательно заправил под брюки,что в свою очередь, давало знать о его совсем небольшом и еле заметном, но животе. Однако несмотря на то, что это всё смотрелось несуразно и неуместно с его «фигурой», так ведь одевались все. Да и как он одевается сейчас не слишком важно, ведь, как придёт на рабочее место - наденет специальную униформу. Это всё так, чтобы дойти прилично.

Теперь-то он знает как нужно правильно ходить. Позора Людвигу не видать ни в коем случае, что окрыляло его, ведь прохожие вокруг почти все ходили чуть сгорбившись и очень медленно. И как они все успевают? Хотя, может и не успевают, Людвиг в любом случае оставил их позади и по скорости, и по соблюдению норм. Иногда шагать прямо не получалось, но господин Ланг не печалился тому - он все равно только привыкает, но уже гордился собой, что заметил такую, казалось бы, незначительную деталь. Незаметную, но крайне значительную, даже фундаментальную! Если бы продолжил он делать как прежде - так и потерять того, кто ты есть недалеко! А потом что!? Прямая дорога к нетрадиционной ориентации, непринятию себя как белого мужчины среднего возраста - словом, всё, что конечно, несомненно, происходит только, исключительно с теми, кто в этой жизни совсем потерялся и больше никто! Но Людвиг не никто и вряд ли когда-нибудь таким будет - верил он, ведь он важный винтик, хоть и маленький, да опорный, и, разумеется, важен, может, и не больше остальных таких винтиков, но точно не меньше. Господин Ланг умел оценивать и ценить социальную ответственность, что на нем лежит и выполнял роль исправно.

График слегка покривился сегодня - на работе стоял как штык Людвиг уже через несколько минут, невероятно уставший, с такой физиономией, будто пробежал только что марафон, будто он - выдающийся бегун и спортсмен, что было совсем не так, ведь он считал себя кое-кем гораздо более важнее выдающихся кого бы то ни было.

Что ж, работа его представляла собой что-то вроде цеха, где в основном выполняли лишь механическую работу многочисленные рядовые рабочие, все в одинаковых униформах, как солдаты, причём зачастую сама деятельность, приносящая доход, требовала от них синхронного труда, но не ценилась сильно, как и не должна была в силу почти что полного отсутствия всякой умственной деятельности и ненужность каких-то особых образований для этого дела, максимум - хорошей формы тела, развитых мышц . Труд Людвига в частности состоял в том, чтобы правильно и вовремя скреплять некие детали. Здесь он работал много лет, но никогда не позволял себе хоть на миг расслабиться, подумать, что это все он давно уже прекрасно умеет. Как и потребовать или даже захотеть повышения, ведь какой в этом смысл? У него нет семьи и маленький доход был для него вполне комфортен, иначе Господин Ланг испытал бы сильную тревогу, связанную с незнанием, куда ему тратиться.

Дребезжащие вокруг аппараты, даже учитывая опыт работы и адаптацию к громким звукам, давили на голову словно пресс, трубы, складывающиеся в вытяжку, тряслись с каждым вдохом предприятия, а металл окружал и был буквально везде, даже во рту преследовал металлический привкус, настолько отчётливый, что казалось, язык протыкают ножом постепенно, чтобы хозяин того не заметил. Грубые и одинаковые голоса работников разъедали уши как кислота, а небо заслонил плиточный сероватый потолок, который будто бы тоже подрагивал исправно, будто стены под ним готовы были рухнуть в любой момент, и Людвиг бы тоже рухнул под такой огромной тяжестью, рухнул бы и вместе со стенами без какого-либо внешнего давления. Лампы жгли глаза, заставляя их слезиться, время от времени в них появлялись чёрные точки, которые переодически заслоняли всё уже невидимое пространство - тогда Людвиг совсем не понимал, что происходит и где он стоит, ведь в любой точке этого всепоглощающего здания звук был один и тот же, как будто он крот, совершенно слепой, ползущий, ориентируясь на звук, к неприятелю, что вторгся в его лабиринт, но этот самый звук был лишь в голове крота, так что был повсюду один и тот же. Спёртый воздух сжимал его мозг так, что по ощущениям его можно было тотчас свернуть в длинную трубочку без единого сопротивления, будто он уже распутался ещё в черепе, потому тем более не мог соображать хоть что-то.

Так, слеп и беден на размышления, Людвиг ощущал себя после вхождения(перед чем он успел переодеться в форму) в здание. Через какое-то время, рано или поздно, господин Ланг вдруг понимал, что он и где он, после чего сразу же принимался за работу. Сев за нужный станок, где следовало лишь вовремя соединять одну деталь с другой на движущемся подобии ковра, рабочий стал старательно выполнять всё, что от него требуется, однако длилось то недолго.

Ещё одна.. ещё одна.. Постепенно Людвиг ощущал, как перед ним все плывёт: образуется спираль, засасывающая его к себе в днище, запутанная и непонятная, не пойми откуда взявшаяся, она сопровождалась витающими в тяжести воздуха вопросами, заставляющими руки дрожать, а голову стоять неустойчиво, как шар на идеально острой горе, который непредсказуем в своём направлении, но однозначен в том, что куда-то точно покатится, однако когда именно - тоже неясно. Учащённое дыхание на вдохе превращалось в сплошной и длительный поток, настолько длительный, что на вдох времени почти не хватало, тело, по инерции интенсивно пытающееся успокоится, уже не поддавалось контролю, а мышцы не ощущались, тем более возможность их сокращения, только жалкие попытки прослеживались вновь и вновь, но где-то там, далеко от места, где был сейчас Людвиг.

Животный страх принялся сокращать кишки его, а гортань за секунду высохла и была пуста и горяча, как пустыня Сахара, а по ней караваном, будто верблюды, ползли мурашки. Когда вдыхал, Людвиг упирался себе же в нос, будто воздух не хотел проходить дальше из-за тяжести воздуха внутри носовой полости, но и он не хотел опадать вниз и освобождать немного места новому. Углекислый газ закопошился где-то внутри и осел там же, как гадюка в кустах, ожидая, когда жертва наконец сама издохнет от её яда. В ушах, подобно каравану мурашек, образовался писк, более похожий на звон, но все ещё писк, словно кто-то умирает и это его предсмертная записка миру, от мысли, что умирает не кто-то, а он сам, наиболее естественный, неосознанный страх нагнетал ещё сильнее.

Что же с ним станет? Что, если он не успеет? Что же будет делать он, жалкий человек, в случае элементарной рабочей ошибки. Быстрее. Многое требовалось делать быстрее. В этом разве есть что-то сложное, в том, чтобы скреплять пару деталей? Неужели даже такое простое и очевидное, но, конечно, чрезвычайно важное задание, он не может выполнить? Кто он такой и чего стоит, раз так? Зачем он строит из себя добропорядочного рабочего, если не в состоянии сделать таких простых вещей? Если он сейчас не соединит деталь - осуществит некачественную работу. Если он не вовремя положит её обратно на движущийся без остановок, конвейер? Ему определённо стоит бояться восстания машин, раз он так легко заменяем машиной. О нет, он криво прикрепил деталь, он уже уволен или ещё нет? Что бы сказал начальник, если бы увидел что он творит. Однако он никогда не пил на рабочем месте и даже не курил - и всё равно будет неэффективен, а значит хуже всякого пьяницы. Его уволят, и кем он будет дальше? Никем. Будет как те женщины, дребезжащие вечно о цветах и платьицах. Нужно ли класть конструктор на конвейер быстрее? Может, медленнее? Ему не поясняли в деталях через какой промежуток времени их следует помещать обратно - через пару целых секунд и сколько десятых? А сотых? Как он может не знать таких простых вещей? Да никто на производстве даже об этом не задумывается. Все знают своё дело. Разве Людвиг от них так сильно отличается? Разве он глупый? Родители всегда гордились им а другим ставили его в пример, как образец. Какой он тогда образец, раз даже детальки соединить не в состоянии? Отец его умер, выходит, даже не узнав о том, что оказывается, потратил время своё и ресурсы на никчёмного мальчишку, не способного даже работать. Разве теперь он достоин получать зарплату за такую «работу»? Надо бы самостоятельно уволиться, никто бы и не вытерпел такой позор. И почему только он не может выполнять работу хотя бы на уровне остальных? Из них многие невежды, совсем не делающие и половины того, что делает Людвиг, и все равно, даже они выполняют работу лучше него! Быть может, он с рождения бездарность? Но бабушка говорила, что он талантлив. Выходит, он и её подвёл - ему-то не в первой, кроме того, небось, как не подводить семью он и не знает.

Постойте, а куда же присоединять эту деталь? Может, все они и одинаковые, но не значит ли это, что с какой-то стороны, производству пойдёт на пользу, если он сделает иначе? Как же ему поступить? С ещё одной стороны на пользу так же пойдёт, если он бросит деталь по такой траектории, чтобы она соединила все остальные детали на конвейере разом - вот тогда дела пойдут в гору. Будет делать дело в три раза быстрее. Нужно рассчитать траекторию, но этому его и в школе учили - так он думал, но на первом же этапе груда вопросов моментально становилась все больше и больше: «А с какой стороны лучше смотреть? С левой или с правой?», «Не стоит ли прикрыть глаза, а если стоит, то на сколько градусов? Может, стоит выпучить их, как сова?», «Сколько в секундах должно длиться измерение? Сколько времени он теряет, думая об этом?».

Пол, холодный и отсвечивающий весь свет, что падал на него от ламп сверху очутился не в мгновение, но и не слишком постепенно, под тяжким пассивным наблюдением(скорее даже в поисках сочувствия, но даже он знал, что если бы это кто-нибудь увидел - воля к жизни заметно приблизилась бы к нулю) оторопелого, встревоженного субъекта. Ещё минута, будто она потребовалась на осмысление своего жалкого положения, а заодно и места в этом мире, и взор больше не выражал ни животного страха за свою жизнь, ни, тем более, человеческого за свой статус, ни жажды к спасению, ни поиска эмпатии к несчастному человеку, ни даже нотки волнения за свою работу и будущее. Всё это пронеслось где-то там, далеко-далеко. Будто в данный момент уже пребывая в точке невозврата, бесформенное(не внезапно, а изначально не имеющей какой-либо формы и настойчивости, бунтарства, чтобы эту зарождающуюся форму закрепить) тело не выражало больше ничего. Там, где были глаза - теперь пустые дыры, не способные отражать даже свет, а зрачков и след простыл, они, как яд, за секунду растворились в оставшемся «море» радужки, и даже та была бесцветна, да и цвета в ней никогда ведь и не было. И не могло быть.

Не сказать, что такое происходило с Людвигом с определённой периодичностью, но точно не раз, он и сам не знает, как часто и когда последний раз такое было, но, будет ведь ещё, всё-таки, он же не умер, правда? В такие моменты взгляд Господина Ланга статичен и мёртв. И то были единственные случаи, когда по глазам нельзя было прочесть того, о чем думает Людвиг,а он и сам не знает о чем. Дело ещё и в том, что тогда мысли и все его размышления(если таковые имеются) совершенно необычно для него приобретают сложный, глубокий характер, спутываются, не оставляя ни малейшего шанса на понимание кем-либо, конечно, хозяином мысли в первую очередь. Его движения впервые становятся неоднозначны, плавны и волнообразны, он и весь будто бы растворяется. Если бы милый персонаж задумался на секунду о том, что в такие секунды он походит на других людей больше даже, чем тогда, когда пытается быть как все с помощью соблюдения правил - тотчас упал бы замертво. Потому-то, возможно, он и избегал этих мыслей - навязчивых клочков идейной оспы, она хуже ветряной, ведь никогда не знаешь, куда приведёт. Для Людвига что-то настолько неуловимое было хуже смерти, самым ужасным, что могло бы с ним случиться, поскольку не смерть, а именно это и разрушило бы не только его жизнь, но и его самого разорвало бы в клочья! Хорошо, что его прочный головной механизм «раз принято, значит надо» исправно работает и ежеминутно спасает несчастного от страданий. Хотя, так повезло почти всем, а других он не знает.

Ну вот. Он снова не справился с работой. А на совещании ведь будет корчить из себя дельца и старателя. Начальник будет недоволен. Людвиг уже смирился с тем, что опозорил не только свою семью, но и всех, с кем когда-либо был знаком и на кого работал. Зато завтра новый день, как и любой среднестатистический мужчина и по совместительству любой нормальный человек, он, разумеется, попробует снова.

Мерцающее давление в глубине глазных яблок ритмично давило на что-то, что способствовало восприятию этого давления, это было подобно звуку микроволновки. Убаюкивающему и безмятежному, впрочем, то было влияние статично светящих на одни и те же места ламп, что располагались одинаковыми рядами и не имели просветов, из-за их множества Людвига часто преследовали мигрени как в глазах, так и в голове. И как рабочие с этим борются?

3.Внутри.

Смешную важность и забавную величественность в имени героя читатель приметил ещё с самого начала. А, быть может, и перелистнул на обложку, дабы удостовериться в том, что перед ним не древние мемуары французского или баварского происхождения. Он, аналогично, хотя бы примерно помнит о полном имени героя, напомню ему в ином случае, Людвиг Ланг с детства назывался смышлёным ребёнком, мать его, порядочная женщина, ставшая вдовой спустя некоторое время после рождения милого её сына, уверенно звала его так и была им всегда довольно (конечно, не за одно его существование). «Людвиг» было выбрано, разумеется, неслучайно. Той женщине было прекрасно известно и о французских-баварских королях каких-то далёких веков с тем же именем (порой владельцу этого загадочного наименования казалось, что только тем она и руководствовалась, оттого со временем этим гордиться он перестал и пришло к нему глубокое разочарование), и о его воинственности. Лишь о том, что такой грозный смысл следовало бы вкладывать в кого угодно, но точно не в Людвига она не догадывалась. Вне всякого сомнения, это ни в коем случае не сулило ему судьбу вселенского разочарования, но что-то да предрешило. Как лодку назовёшь, так она и поплывёт - вот Людвиг и не поплыл, либо же поплыл настолько прямо туда, не встречаясь ни с какими препятствиями, даже с водной гладью, что совершенно не туда.

Впрочем, он не в пустынном море. Чётко известно ему своё место и дело. И выбирать не приходится. А ведь выбирать - сплошная пытка, сущий кошмар, от чего несчастный ещё недорослем на стену лез.

Хорошо, что имя его полностью устраивало - подходит же! Название судна должно его олицетворять, рассказывать о нём самом, а за истинность этой информации отвечает «так издавна повелось». Прекрасно, что есть в этом мире люди, не задающие вопросов, Господину Лангу уж и без вопросов занятно живётся. Иногда нажмёт канал какой-то не тот, так ещё и пульт заглючит. Как когда говоришь с кем-то и через стену, и через длинный коридор, который в итоге всего этого зачастую сильно затянувшегося процесса приходится преодолевать, и порой несмело, будто есть время попытаться ещё раз, но уже через меньшее расстояние, однако его традиционно не бывает. Ни секунды.

На том канале помехи яростно пожирают морщинистое лицо какого-то упитанного мужчины пожилого возраста, скукожившегося, похожего на корнеплод, а цветом кожи - на картофель, при всем при этом важно сидящего за деревянным (дубовым, тщательно покрытым затемняющим лаком, как будто его от кого-то скрывают или пытаются скрыть, дабы никто не сумел опознать) столом, сложив на нем руки, сомкнув их между собой, как дверь к стене - не плотно, но удобно. Он, одетый в костюм с галстуком, беседовал с другим менее пожилым мужчиной, впрочем почти таким же, только одетым во все чёрное, как поп. Участники по очереди задавали друг другу вопросы (и отвечали на них затем, разумеется) о всяких смыслах и мнениях. Такие вопросительно сказанные речи Людвигу показались настолько бесполезными, отдалёнными и не значащими ничего ни для жителей страны, ни для их семей (да и для него в частности), что тот однажды расхохотался: «Такое, и по телевидению показывать! Какой позор!». Между тем, он абсолютно убеждён, что его коллеги по работе сделали или только сделают то же самое. Всё-таки он ничуть не самостоятелен и не исключителен - и это прекрасно. После долгих лет преследования общественных мнений и присваивания их себе, он сам стал одним большим общественным мнением, потому сомнению не подлежит и то, что считает он так не просто не один, а как бы всеми имитированными голосами людей у себя в голове. Это чувство общности прямо противоположно чувству одиночества и всякой самостоятельности. Таким образом, смело можно было сказать, что господин Ланг - самый не одинокий человек в мире (если только повсюду нет таких же, как он, но его и это не волновало).

Убийца и ещё хуже

Ты тяжелее моих слов,
Ты холоднее зимней чащи,
За сытость ты убить готов,
Ведь голодать — твоё ненастье.
Ты с жаждой рвёшь со всех потов.
Моё нутро — все в твоей власти,
Но мне клыки не отрастить
Против над мной вселенской власти
Тех, кто сильней меня запястьем,
Смакуя каждый, как пластмассу
Огрызок моей хрупкой массы,
Воплотили мой удел.

Они — больнее, чем ты ел,
Ты пожираешь очень ловко.
Те, перед тем, как укусить,
Уничтожают крайне резко
Мою всю суть. И мыслей нить
Крутится, как плёнка-нарезка
Возле того, чтоб прекратить
Свои ходы отныне к свету.
Те, перед тем, как погубить,
Стремятся, алкают к ответу,
Но все вопросы их немы.
И не возьмут никак в примету,
Что, если руки так бледны,
Стучать ещё раз смысла нету.
Глаза, что на зрачки бедны
Не отразят всю краску эту,
Будь рядом с ними вездеход
В дебрях грязевого следа,
Они не выберутся в год —
Из нежелания все это.

Ты топчешь моей жизни кров,
Мрачней покинутой медчасти.
И рад убить всех просто так,
Но даже ты, впитав всю силу,
Если ты будешь им как враг,
Не станешь моим полным счастьем.
Упокоения достичь,
Даже его может не каждый.
Мне больше нечего постичь,
Я умираю уже дважды.
Ты плоть мою следом доешь,
В неё теснятся твои зубы,
Но залатай ты эту брешь,
И сгину я, расслабив губы.

Трагикомедийные муки Людвига, но уже на фикбуке ➡️ https://ficbook.net/readfic/01944240-57a1-744f-b6fa-90d0ee855edb

Тема Смирения и принятия в рассказе "Изгой" Говарда Филлипса Лавкрафта

В произведении Лавкрафт уделяет особое внимание темам "человека и общества", преподнося ответы на вопросы в превосходных, конкретнейшим образом описанных, аллегорий и метафор, свойственных ему и представляющих из себя часть уникальности и неповторимости его литературного стиля. На мой взгляд, это так же самый автобиографический рассказ из всех доселе мною прочитанных у знаменитого автора мистической прозы.

Главный герой живет в кромешной тьме все время, сколько себя помнит. Он находится в изоляции, причем, вероятно, недобровольной, подобно больному аутизмом, что не выбирал болезнь, поведение и не вписаться в общество по определению, в замке, мечтая из него выбраться, что, особенно измучившись одиночеством, и делает, а также грезя о "многолюдном солнечном мире".

"Изгой" прикладывает огромные усилия и упорство, чтобы выбраться из прежнего места жительства, вскарабкавшись по отвесной стене полуразрушенной башни, но перед ним деревья оказываются на прежнем уровне высоты — это аллегория, "другой мир", здесь — "социальный мир", в который герою войти крайне тяжело из-за многолетней изоляции, но его человеческая сущность жаждет этого, алкает к социализации. Он решительно заявляет: ".. уж лучше увидеть небо и погибнуть, чем существовать, не увидев ни разу солнечного света", о чем впоследствии пожалеет.

Существо само не знает, как оно выглядит и сколько ему лет, но представляет себя похожим на молодых людей из прочитанных книг. Это представление себя через призму поглощаемого(некий аналог "Ты — то, что ты ешь"). Таким образом, герой сам определяет себя впервые, а не общество. Здесь мне представляется возможным разделить людей на детей, которые впервые определили себя самостоятельно и детей, которых впервые определило общество. Они — эти самые два мира в этом рассказе, где одни никогда не поймут других, но захотят понять.

Человек видит себя определённым образом даже до того, как общество замечает его облик и в случае, если эти два мнения сильно разнятся, это приводит к чудовищным последствиям. Когда "Изгой" выходит "в свет", мгновенно вызывает неслыханный ужас вплоть до обмороков людей, видевших его воочию. Общество определяет его как чудовище, вызывающее страх — так герой впервые видит себя со стороны, метафорой чего является зеркало напротив него. Зеркала в рассказе — одна из важнейших метафор, представляющая собой сравнение, потому достойна отдельного рассмотрения. В прежнем, "темном" мире сравнивать было не с чем, потому существо живет как отдельный живой организм, единственный в своем роде, как личность. Однако как только это сравнение появляется в обличии людей — герой становится изгоем, ведь имеет отличный от нормы облик. Он другой, отличающийся, потому даже описывается не как такой же человек(на что указывают его навыки излагать мысли, писать и рассуждать), а как какая-то омерзительная сущность, не имеющая никакого родства с человеком.

Его социализация несет разрушительные и одновременно благоприятные последствия: осознание своей уродливости и чудовищеподобности(именно подобности, ведь герой не показан как хищник или что-то кровожадное, он страшен только внешне) и при этом понимание себя, некий толчок к развитию личности.

После "происшествия" "изгой" жалеет о случившемся, но отныне понимает, почему живет там, где живет и "учится жить":радоваться и довольствоваться существованием и в прежнем своем месте обитания. Смирение и осознание — вот что приобрел герой, что называет "новообретённой свободой", а себя именует "Чужаком столетия". Теперь он счастлив и в мире мрака, возненавидев "солнечный многолюдный мир".

"Изгой" — ценнейшая истина о принятии себя, тесно переплетающаяся с личностью самого Лавкрафта. Последний поступил подобно своему герою — смирился и стал великим потому, что делал что умел и как умел, не пытаясь изменить представление общества о себе, напротив, даже смело заявляя о своем незнании окружающего мира. Он, такой, какой есть, никогда бы не вписался в общество и не был бы понятым большинством людей, поэтому обрел если не счастье, то, как минимум, удовлетворение, находясь в своем, другом мире, возможно, темном, но интересном и полном тайн именно для него.

Как Лавкрафт изображает космицизм в своем рассказе "Зов Ктулху".

Говард Филлипс Лавкрафт —, безусловно, талантливейший мистик, мастер литературы в жанре ужасы, однако он также первооткрыватель и инноватор, впервые описавший такое уже всецело философское течение, как космицизм.

Космицизм — литературная философия, утверждающая, что человек и его существование ничего не значит на фоне космоса и межгалактического существования.

В этом контексте рассмотрим конкретно знаменитейший рассказ "Зов Ктулху", ставший, если не отправной точкой, то точно самым популярным произведением американского прозаика.

С самого начала история представляет собой пересказ героя пересказа его двоюродного деда, что изначально говорит о неполноте видимой картины. Главный герой — рационалист, узнавший о странных обстоятельствах смерти деда и достаточно храбр, дабы в этом разобраться. Рассказ в какой-то мере можно отнести к детективам: действующее лицо совершает целое расследование, посещает многие города только из-за интереса к произошедшему, опрашивает всех возможных пострадавших в исследуемых событиях, целеустремленно гонясь за правдой. Рассказчик сталкивается с чем-то древним, таинственным и неслыханным, имеющим когда-то власть над миром и ожидающим её возвращения. Это нечто сильно влияет на людей, фактически управляя их сновидениями, однако слишком величественно и всемогуще, чтобы люди могли влиять на него самого. Древнее первородное зло "ждет и грезит" в недрах земли затонувшего города, в коем обитало с самого начала времен и обладает "космической непоколебимостью" для человека и напрямую зависит лишь от расположения звезд, которые, конечно, равнодушны к судьбе человечества, как и само существо. Через все перечисленное автор приподносит человека читателю как незначительнейшее существо в мире, абсолютно ничтожное, особенно по сравнению с чем-то древним и великим.

По ходу событий, как традиционно происходит у Лавкрафта, рационализм и скептицизм, присущий героям изначально, превращается в искреннюю веру и ужас. В рассказе люди умирают(буквально валятся с ног), зная слишком много, знание здесь есть сила, разрушающая человеческий рассудок, страдание и то, чего хочет лишиться, в данном случае, главный герой. "Смерть была бы благом, если бы обладала властью стереть воспоминания" — заявляет он. Эта тенденция опасности знания в "Зове Ктулху" рождает противоположное — слабоумие в качестве преимущества, блага. Умственно отсталые, плясавшие вокруг статуэтки в "Истории инспектора Леграсса"(2 глава), не были подвержены влиянию монстра: не пали замертво от ужаса и не пропали в пучине болот. Они отделались лишь соответствующей больницей(признанные совершенно умственно отсталыми), что представляет собой малую цену за знание о Ктулху, однако это "знание" для них нарушено в силу слабоумия — их "иммунитета" к уничтожающему рассудок.

Рассмотрим литературный образ самого Ктулху и окружающую его среду, каким автор представляет то, чему принадлежит настоящая власть и значимость. Великий Ктулху не только является антитезой с человеком со стороны значимости, помимо этого, писатель демонстрирует чуждость этих понятий друг другу. В частности отдаленность людей и их понимания вещей от чего-то по-настоящему важного, глубинного: жилище монстра обладает аномальной геометрией для человеческих глаз, нарушает все законы материи и перспективы людского мира, а одного из моряков "Сигнала" вовсе поглотил угол, которого там быть не могло, который при этом проявлял свойства острого угла, будучи тупым. Все, касаемо Ктулху подрывает все мыслимые и немыслимые истины человеческого мира. Именно настолько что-то древнее и первородное изначально далеко от человека.

Американский прозаик показывает одну из точек зрения мира, где все неважно не потому, что все бессмысленно, а потому, что человек посреди космоса ничего не значит, более того, ничего не знает о мире, а если узнает — погибнет от смертельного ужаса, его разум будет уничтожен сильнейшим страхом осознания. Глубокая информация о мире здесь — запретные знания и убивающие страдания. Такой взгляд может показаться пессимистичным, однако способен помочь индивиду осознать незначительность его ограничений и свободу, что ведет к исполнению истинных желаний, раскованности перед бесконечностью звезд. Как только он понимает не только свою ничтожность, но и ничтожность мира вокруг — человек, как ни странно, становится Великим, властным Ктулху в своем мире, ибо единственной ценностью для него теперь становится он сам — в этом его власть и величие.

4. Презренные грязнороты.

В том чемодане была вся моя одежда. Рубашки от Кельвина Кляйна, ботинки от Дана Керен, галстуки Армани. Ну ладно. (Бойцовский клуб, Дэвид Финчер)

Ланг остановился, словно до этого не был в упрямой погоне, пусть он и не был в упрямой погоне, однако имеет такую тенденцию: жить как в упрямой погоне, в погоне не за чем-то конкретным, а за тем, что приносит радость и успокоение, как наркоман устремляется в преследование за своим пристрастием, не думая о том, что оно его убивает. В сём примере все совершенно очевидно, быть может, это понял бы даже сам Людвиг, к несчастью, у него самого все далеко не так очевидно, как могло было быть, что было в разы трагичнее, ведь предрешало конец всех возможных попыток осознания этой опасности, которую приносит эта самая погоня.

Некая площадка в паре метров от домов, где почти никто никогда не играл из-за пущей занятости и важности большинства здесь живущих. Строить её так же никто не просил, впрочем та стояла и выглядела совсем новой, почти только что покрашенной. Она имела идеальную прямоугольную форму, её составляли небольшие части длиной около метра, обладающие самоподобием и скрепляющиеся между собой, причём так крепко, что не видно были швов. Эти части были абсолютно идентичны и различались только тем, что между ними стояли столбы чуть толще остальных прутьев, что тоже повторялись, но с меньшей периодичностью, как в музыкальной композиции. В них Людвиг видел свет - целые миры в этих одинаковых проблесках между прутьями, покрытыми столь серьёзным, темно синим цветом. Они были похожи на галактики, говорят, ничего одинакового не бывает - это бред, ведь все в мире похоже на другое и что может быть больше похоже на другое, чем люди? Даже те, что стараются выделиться, они все одно и то же. Так с уверенностью думал и Ланг, из этого утверждения и исходила его позиция насчёт тех самых, что стараются выделиться, а такой ярлык для него носил каждый с другим цветом пиджака. Бывают же чудилы - напялят тёмно-коричневый пиджак, а потом стараются оправдаться - «О нет, что Вы, это просто чёрные в магазине кончились! А в тот день меня ещё умерла моя дорогая, прелестная и драгоценная сердцу, бабушка, я вовсе не такой, вы не подумайте!». Ещё какой «такой», именно такие, в первую очередь, по мнению Людвига, и заслуживали ярлыка «Пытающихся казаться не такими как все».

Когда-то по телевизору владелец пиджака «правильного цвета» услышал «Ничто не вечно под луной» - этой интересно цитатой один из участников полемики «Каких цветов стоит придерживаться в галстуках» подкрепил какое-то своё утверждение. Какое - в памяти затуманилось, но это лишь потому, что сразу после этого Людвиг побежал записывать гениальную мысль, неважно откуда и кто её промолвил, он уже подобрал ей своё собственное значение. Согласно убеждению его, цитата непременно отражала суть природы - одинаковость. «Ничто не вечно под луной» - значит, что все повторяется, а значит, что все под Луной всегда одно и то же и все представляют собой такую же систему, как и те прутья на площадке. Сегодня он был не малость задумчив, вызывая тем самым удивление у самого себя по этому поводу.

Все, кто идёт против «главного закона природы» - чудаки, которых вот-вот поставят на место. Меняться можно только появлением морщин, в ином случае это уже фарс. Людвиг меняться и не планировал.

Металлическая конструкция захватила внимание проходившего мимо намертво. За ней красовалась трава на сероватом фоне домов, её развивал ветер и она тоже, только подумайте, и там и там имела едва ли не одинаковую форму. Для господина Ланга эта картина имела значение смысла жизни, его основной позиции существования, его «кредо». Ни на что больше в этом огромном мире он не смотрел с такой любовью и восхищением - серые, как будто из них уже выветрился весь жизненный сок (на самом деле его не было там с самого рождения, мы-то с вами знаем) наполнились блеском, белоснежными бликами, заблестели. С них непременно упала бы слеза, будь плач для мужчины чем-то естественным.

А ограждение все стояло на своём месте, безмятежно и естественно прижавшись к земле. Даже отблески краски на ней выглядели равномерными. Достав линейку, достаточно давно стоявший здесь прохожий решил измерить эту красоту. Пылая радостью за невероятную находку, Людвиг порылся в кармане и поспешно вынул оттуда выдвигающуюся рулетку, да скользкие пальцы (всё-таки на улице не зима и солнце ещё существует) выронили предмет на холодный серый асфальт, проложенный тоже ровно, но тем не менее, не получивший такого одобрения, как забор площадки.

Когда чем-то настолько увлекаешься, радуешься, ничего больше не замечаешь, весь мир для тебя теперь - та вещица, к которой прилегло твоё внимание, ибо разве просто так? Это обыкновенно бывает крайне редко и так желанно, иногда даже бывает, что чувствуется, будто вся жизнь до этого была совсем другая, нежели после того, что увлекло, так сказать, «разделило жизнь на до и после».

Посреди кривой, косой улицы чуть прижимаясь одним колесом к правому краю полосы, а другим, вернее, тем, что будет соседним для первого колеса, если провести линию под каким-нибудь углом как бы «под машиной», тогда «другое» колесо будет напротив первого, так вот, это другое колесо криволинейным движением болталось около левого края транспортной полосы, при этом машина ехала примерно прямо. На огромной скорости мимо транспорта пролетали по порядку посаженные уличные растения, их горшки отдалённо походили на мины, внушающие осознание своей смертности прямо здесь и сейчас, которых уже не миновать и никак не объехать. Если вглядываться в них всех - вскружится голова и не факт, что опомнитесь. Одно из колес вдруг слетело, рождая под собой искру, одну, другую.. Целый дождь искр, что постепенно увеличивался по нарастающей, подобно падающей комете. Руль вертелся во все возможные и невозможные стороны, как какой-нибудь мелкий круглозадый чиновник на встрече, кланяющийся всем подряд с ехидной, хитроватой улыбкой. Под капотом мелькали белые пятна - полосы дороги, а асфальт превратился в сплошной серый фон, как пасмурное небо, а эти полосы - как облака в ускоренной съёмке, что, непременно, создало бы красивейший пейзаж, а при том, что цвет неба бы не изменялся - ещё и раритетный, впрочем, мало кто обратил бы на него внимание, зная людей, что вечно заняты.

Когда-то послушный транспорт во весь опор мчался по ровному асфальту с миловидными кустиками неподалёку. А внутри сидела зачинщица этого происшествия, более похожая на жертву, мучаясь с тем, чтобы хоть как-нибудь ухватить скачущий из стороны в сторону, руль. Блестящий на солнце, он больше походил на чей-то нимб, жаль, его формальной хозяйке было не до таких представлений - может быть, и этот руль смог бы стать для неё чем-то большим, разделил бы её жизнь на до и после..

Неостановимая смертоносная карета была остановлена насильно: машина врезалась в металлический забор и задымилась, обещая вот-вот взорваться. Место, где должна быть шина давно уже пылало алым пламенем - взрыв бы усилился, благодаря этому, вокруг ещё и была растительность - происшествие обещало продолжиться ещё более смертоносно, само столкновение было хорошо слышно по всей округе, а скорая вспышка давала гарантию привлечь ещё больше внимания.
Не похоже, что Людвиг был здесь. Никогда прежде с его физиономии нельзя было считать «Последний день Помпеи», но ныне по одному только его лицу эту картину мог представить даже никогда доселе её не видавший. Тело его неустойчиво зашаталось, но глаза по прежнему смотрели в прутья. Вернее, на то, что от них осталось.

Краска скоротечно сгорела, обнажив неровную, ржавую поверхность, перекладины разъехались во все стороны по кривому кругу-овалу, обводя перед автомобиля, чуть отскочившего назад после столкновения. Помятые, изогнутые, как ветки поздней осенью, обнажённые, как первородные люди, они скривились, словно в муках, вознося к небу искорёженные палки. Теперь между собой имея одно единственное общее обстоятельство. Поскрипывая, одна часть стремительно рухнула вниз, за ней, как табун лошадей за вожаком, последовали остальные, скреплённые со сломанной частью. Весь забор теперь лежал на земле и был похож на руины, хотя в другие части никакая машина не врезалась, но, они же одинаковые, так и должны пасть вместе? Однако погнутая транспортом, вышедшим из строя, часть была изувечена неровно: только с нижней её стороны, а верхняя выглядела как новая, даже не погнулась, и краска на неё была на своём месте, как если бы бабочке отрубили только одно крыло, не касаясь второго - летать она более не сможет.

«Это потому что конструкция сама по себе была непрочна. Даже на самых лучших заводах детали не бывают идеальными - где-то скол, где-то не скрепили, где-то неровность - и все» - неторопливо, по-ученому проговорил рядом стоящий мужчина в длинном пальто и костюме. Вероятно, куда-то торопившийся, но каким-то чудом он очутился здесь - прямо позади господина Ланга. Последний растерянно ознаменовал: «Неужели?». Вид у него и впрямь был как у сбитого с толку, подобно ребёнку, только что лишившемуся родителей, рука его незаметно подрагивала, как у вернувшегося с войны, солдата, а глаза стояли на месте и не хотели даже моргать, в ушах звенело, как у контуженного, хотя, казалось бы, его, на удивление, не задело. «А ещё, - упрямо продолжал самопровозглашённый механик -они не смогли бы поставить одинаковые балки в земле, ведь она бывает слишком твёрдой, надо было где-то сделать больше нагрузку, где-то меньше, например, угол навряд ли бы заставил свалиться от такого всё ограждение. Всё-таки земля не плоская». «О чем ты, черт побери, говоришь? - возмущенно крикнул на него Людвиг - Разве нагрузка не должна распространиться равномерно? Тогда бы прутья вместе с нею справились бы..». «Однако чтобы достичь равномерного давления на этой планете - нужно обязательно сделать много всего «неравномерного», хотя бы потому, что сама планета такая.» - окончил усатый мужчина средних лет, почёсывая подбородок, после чего свернул и ушёл, что было очень вовремя, ведь бак по прежнему был на грани возгорания. Вскоре он ожидаемо взорвался. Одежда Людвига в некоторых местах совсем сгорела, в некоторых затвердела от огня, итак светлые брови будто стали на тон ещё светлее в момент, причём неравномерно - все это в совокупности роднило Людвига с каким-нибудь бродячим ободранным псом, но не просто бродячим, а внезапно потерявшим свой дом навсегда.

Веки грозились вот-вот лопнуть и вытечь от такой температуры, обе щеки обгорели и были в в какой-то неизвестно откуда взявшейся грязи, по этой причине небольшие впадины в этих щеках были ещё сильнее видны, настолько, что увидев кто-нибудь точно подумал бы, что это старик и та сгоревшая колымага - его. Забавно, но Людвиг смотрел не на нечто, бывшее когда-то автомобилем, а на то, чему оно послужило скоротечным и очень неожиданным концом.

Время идёт неумолимо и независимо ни от мыслей, ни от чувств кого-либо, это очень точный и жестокий механизм, пожалуй, столь же жестокий, как и законы физики или биологии, но довольно очевидный, в отличии от перечисленных наук. И именно эта простата дарует ему ещё большую жестокость, даже занудность, в какой-то степени. Прошли часы и Ланг опомнился от происшествия и впредь особенно его и не вспоминал более, не «пережил» в полной мере, но проигнорировал его и все, что оно могло бы значить. Да и что тут значить? Это просто авария. Мир ведь полон случайностей, так почему человеческий мозг старается навязать им какое-то значение? Какая нелепость! Им следовало бы заняться делом, как господину Лангу, что уставший шёл с работы, правда, уставший, признаться, не от работы, а от этого самого похода с работы - к новой походке он до конца ещё не привык, но стремился к этому, и все же тратил много сил, впрочем, упрямства ему не занимать.

Одинаковые, идеально квадратной формы, плитки - единственное, что мелькало в глазах, обращённых на себя, вниз, впрочем, на других они были обращены изредка. Иногда, особенно, с недавнего времени, Людвигу казалось, что мир начинает сходить с ума, все вокруг него по-немногу начинают отдалять от себя устарелые, стойкие ценности и ту мораль, что так бескорыстно им служила все эти долгие годы, что была надёжна и проверена временем. И почему они просто не могут «жить и не тужить», как, например, какие-нибудь животные? Никто из них не пытается отринуть предписанное природой, они живут в порядке, потому и рядом с ними всегда благодать. Ощущать особенно нежные эмоции по отношению к животным не слишком поощряется, однако сам господин Ланг чувствовал признательность когда, к примеру, видел слаженную толпу муравьев или трудящихся пчёл.

Потребовалось приобрести продукты, но в магазине поблизости не наблюдалось марки хлеба для рабочих мужчин, потому пришлось ступать дальше, до следующей улицы. Это ведь не просто так: вся пища изготавливается по порядку и её состав должен отличаться, вероятно, «Розовая колбаса» предназначалась строго для женщин. Возможно, даже содержала вещества, ядовитые для мужчин, так и наоборот. Таким образом, и Людвиг без своей собственной марки колбасы для своего класса - уже не Людвиг.

Как бы не пытался он идти как обычно, с приподнятым подбородком, образующим прямой угол, кости будто потяжелели, сила тяжести давила на спину, словно пресс, а глаза спешили закрыться, как маленькие двери при сильном ветре в соответствующую сторону. Когда ступаешь по постоянно ровной и твёрдой поверхности - ноги твои твердеют, подобно ей, развивается плоскостопие и неприспособленность к любой неровности. Формируется уязвимость.

Каждый раз, когда ветер неизбежно отделял и подхватывал клок зализанных волос, господин Ланг чувствовал себя не в своей тарелке. Чувство было сравнимо с ощущением скорого поглощения кем-то другим, некий первобытный страх быть съеденным, уничтоженным, разрушенным. Он ходил по пятам за несчастным, что хотел лишь спокойной жизни.

Однако когда стопа его вновь приподнималась на определённый угол и становилась на тщательно выровненную поверхность - все становилось на свои места. С подобным успокоением рабочий зашёл в знакомый магазин, очистил подошвы обуви о миловидный коврик и размеренно зашагал вперёд, чуть задыхаясь, как слетевший с круга марафонец. Расположение бесконечных магазинных рядом товаров запоминалось как расположение пальцев на руках, даже будучи дома, тот представлял себя в магазине, среди этих идеально выстроенных рядов
и любовался ими. Молоко сразу же оказалось найденным, тщательно осмотренным со всех сторон, особенно Людвиг Ланг уделил внимание надписи спереди, пометке «для мужчин рабочего класса!» и сроку годности после чего, немного озадаченный тем, зачем после пометки так обязательно требуется восклицательный знак, дошагал до кассы.

«Стиральный порошок по скидке» - гласит надпись около мешкоподобной упаковки, раскрашенной разными цветами по бокам и с удивительно странной надписью посередине, составленной из нелепого сочетания гласных и согласных, читаемых на одном дыхании. Рядом красовалось изображение самого порошка - белоснежного и рассыпчатого, как снег, если бы он не таял в руках или как вкусная приправа к ужину.

Поглощённый, что было сильно заметно по его пристальному взгляду на предмет быта, Людвиг вдруг опомнился, будто все это время состоял в трансе и вынул из кошелька согнутую вдвое купюру. Только так и платил он всегда и везде. Но кассирша недовольно посмотрела на покупателя и подняла бровь, после чего продемонстрировала табличку, рассказывающую о том, как правильно следует подавать купюры с целью заплатить. Способ, коим воспользовался Господин Ланг был перечеркнут красным крестом, а по соседству с ним красовался кружок, где рука подаёт расправленную прямую купюру, снизу которой красными буквами написана просьба о пользовании последним способом передачи денег с целью экономии времени.

Веки его расширились и забегали в разные стороны, формируя лицо, полное ужаса. Он не знает, что ему делать и в растерянность, дрожащей рукой достаёт ещё одну такую же купюру, после чего опрометью бросает обе на кассу и, обезумев от жажды конца этого кошмара, сбегает вон из магазина, надеясь, что полиция его не найдёт. И никто не найдёт, ибо кому ещё взбредёт в голову придумать какой-нибудь странный жест и обязать его выполнять всех других.

Дальше порога бежать стало уже невмоготу, поскольку один только шаг уже изматывал, не говоря уже о беге, и Ланг нервным шагом пустился по прямой, по асфальтированному ровному тротуару, но вскоре шёл все медленней, обращая внимание на других прохожих.

Позади него, циклично отстукивая одним каблуком, затем другим, двигались в его же сторону пара молодых дам, изредка улыбаясь друг другу. «Нет, знаешь, я с ним развелась. Нарушение личных границ не сулит ничего хорошего. Вся эта богадельня с ним занимала у меня столько времени, представь! Зато теперь я вышиваю крестиком по вечерам, когда осознаю, что духа его больше не будет в этой квартире. Мне так нравится. Знаешь что ещё мне нравится? Эти новые печенья с вишней!» - говорит одна из них, в укороченном цветочном платье, на что другая, в коричневом пиджаке, отвечает «Согласна! Кому в наше время важна фигура? Ешь на здоровье».

Людвиг сразу заметил - должно быть, они шутят, это называется сарказм. Чуть улыбнувшись, он продолжил слушать разговор двух шутниц.

Чуть погодя, интересная девушка в платье снова заговорила «Вчера работодатель с меня требовал в два раза больше, вот я и уволилась. Поднял бы тогда плату, что ли», однако на её лице, как и прежде, не было ничего похожего на усмешку, только искренняя злость. Людвиг это не одобрил и на секунду допустил, что то может быть вовсе не сарказм, куда, в таком случае, катится мир?

Герой уже не нашего времени знал о том, что все не стоит на месте, но ему всегда казалось, что все должно быть так, как было в его время лишь потому, что только так этот мир способен на то, чтобы «стоять». Явно не в таком положении, лобная доля пульсировала, барабанные перепонки забили тревогу, как колокола в Древней Руси, когда на город надвигалось вражеское войско. Что это - инстинкт самосохранения или иллюзия? Чем бы это не было, Людвиг не способен этому противостоять.

Господин Ланг, дрожа в лихорадке, поспешно нырнул под квадратную арку однотонной двери, показавшейся ему в тот момент сероватой, не ощущая и капли сил на просмотр традиционных телепередач.