В аэропорту я встречаю бывшего коллегу из Амазона — одного из руководителей французского офиса. Он рассказывает, что в Тулузе по семейным грустным делам, я впадаю в ступор, говорю что мне жаль, он отвечает, что это жизнь. Мы болтаем, делимся новостями карьеры — он едет экспатом/иммигрантом на восток, я рассказываю о сокращении из Амазона. Он делится неновостями общих знакомых, руководящий состав сменился мало, в бизнесе все хорошо.

Наш самолет задерживается. Все короткие перелеты — маршрутки с крыльями — накапливают опоздания к концу дня, как французские врачи. Я впервые сижу на первом ряду, рядом со мной пожилые мужчины. Они играют в аркады на телефоне, читают журналы об авиации (Тулуза — родина Аэробуса), консультируют крайне-правые телеграмм каналы и читают рабочую почту с айпэдов. Я пишу о том, что вижу на чужих экранах и думаю, что об этом на чужих экранах будут читать чужие люди.

В соседнем ряду двухлетка играет с набором теней и щебечет. Этот щебет бы раздражал меня десять лет назад, сейчас я нахожу его успокаивающим. Ребенок рад, спокоен и играет. Из микроволновки бортпроводников доносится запах старых сендвичей, которые продавались в магазине моего общежития на измайловской станции. Эти сэндвичи я иногда покупал, когда в комнате вечером никого не было, делал домашние задания и запивал пакетом кефира. Помню мысль о том, что раз сэндвич настолько дрянной, желудок может спасти только пакет кефира. Эта мысль эхом раздается в моем теле когда я вижу кефир на полках местных супермаркетов сейчас и к пакету этому тянется рука.

Я думаю об измайловском парке в котором я год бегал и катался на лыжах, когда занимался в секции туризма. Наш тренер, родившийся в неподходящее время выпускник моего же университета, напряженный как сжатая пружина, учил нас не бегать по асфальту, если есть дорожка. Я помню зимние лыжные прогулки — старые советские лыжи натертые, советской же мазью в брикетах, белый, мягкий снег, мало разговоров, и румянец на щеках весь день.

Я думаю о том, что мог бы поделиться личным откликом на грустные новости моего бывшего коллеги, вспоминая о папе. Я думаю о неловкости.

Домой меня везет тихий пожилой таксист в толстых очках и выговором слабослышащего. В его новой чёрной машине чисто и прохладно, на полу лежат маленькие персидские коврики, под рукой подушка, а на панели управления — мягкая игрушка. В городе сошла жара, её провожает ярко оранжевый закат.

На следующий день я обедаю с коллегами. Мы говорим о проектах, работе, клиентах. Беседа перетекает к теме семьи, один из коллег доволен тем, что у него два сына, и что ему не придется справляться с ситуацией привода дочерью парней домой. На замечание о том, что может быть и придется, он хватается за сердце. Коллега постарше говорит о том, что замечает, что подростки больше держатся своего пола — к мальчикам на дни рождения приходят мальчики, а к девочкам — девочки, что межполовой контакт, кажется становится сложнее из-за стереотипов, распространяемых в том числе социальными медиа, что физическая близость ищется в более транзакционных условиях, менее связанных с близостью личной.

После обеда мы идем в офис и коллега постарше болтает со мной, спрашивает сколько лет моему сыну. Мы говорим о том, что дети обогащают жизнь, в любом возрасте — от младенчества до пугающего всех отрочества. Он замечает, что благодаря своим детям подросткам, он горазде более в курсе современных нравов и общественного дискурса, чем молодые коллеги без детей или с маленькими детьми. Мы рассуждаем о том, что решение завести детей — одно из лучших в нашей жизни и что решение детей не иметь, к сожалению, часто упирается в иллюзорное ограничение личных свобод и настоящую сложность достижения финансовой независимости по сравнению с предыдущими поколениями и атомизацию общества.

После обеда я провожу личные встречи с сотрудниками, с одним разбирая недавний просчет, а с другим толкая его к формализации планов на большой проект, перерабатываю презентацию по дорожной карте моего департамента, обсуждаю структуру отчетности с главой соседнего отдела. Глянув на часы, я собираюсь домой.

Сегодня опять лечу домой из Тулузы. На соседнем сидении, дама лет шестидесяти, с баклажанным каре, отвечает на письмо с пометкой «личное». Она достает из сумки книжку про французский дипстейт, но не решается её открыть и выбирает скаченный на личный телефон с треснутым экраном эпизод исторического сериала.

В Тулузе я проводил сбор своей команды, чтобы их перезнакомить лично и профессионально. В последний момент решил, в начале провести айсбрейкер и, перед вылетом, нашёл и прочитал правила короткой игры «две правды и одна ложь». Будучи в роли сотрудника на таких встречах, я часто находил айсбрейкеры источником стеснения и тревоги, но сегодня увидел, насколько быстро во время упражнения люди влились, стали улыбаться и включились в ритм.

В моих наушниках — казачья колыбельная, которую я хочу выучить на смену «спокойной ночи, малыши», которая чуть приелась за два месяца еженощных повторений по пять-шесть раз. Друг за другом следуют две версии — в одной русская женщина сначала с легким акцентом поет французскую часть, а потом без — русскую, а в другой — зеркально — женский хор поет сначала ломано русские куплеты, а потом на чистом французском — французские.

Первые ряды наполнены волосатыми консультантами в синих костюмах и лысыми руководителями в полосатых, с коричневыми ремнями. Парень в костюме смотрит сериал «костюмы», и наверное мечтает быть таким же властным и обаятельным как основной персонаж один, в костюме классическом, и таким же умным как основной персонаж два, в костюме приталенном. Я думаю о том, что еще утром думал, о том что было бы может быть здорово походить немного в костюме, но потом вспоминаю о логистике рубашек и о стертых локтях и промежностях тонкой шерсти.

Судя по напряженному выражению лица, на соседнем сидении происходит терапевтический расклад пасьянса. Я думаю о царапинах, которые на стеклянном журнальном столике оставили ногти папы и его пластиковые игральные карты, стиравшиеся целыми колодами от ежедневного вечернего раскладывания. Пасьянс у папы складывался всегда, с расстановкой и некой элегантностью. Я в свою очередь трачу девяносто секунд в день на решение трех пазлов-игр, который год назад начал предлагать LinkedIn, по одной в день. Получается у меня неплохо, и об этом мне как-то даже сказали сотрудники на работе, которые начали замечать, что я дни не пропускаю, после чего я изучил интерфейс и нашёл заветный рычажок отмены видимости моей активности. Вот такой senior-citizen момент, один из первых в жизни. Один из моих коллег провел нас в лаунж зону, где мы смогли поужинать и в спокойствии подождать задерживающийся рейс. Он упоминал, что «благодаря» мне тоже теперь решает эти головоломки и спросил какой у меня сегодня результат.

Персонал в синей форме разносит напитки. Из наушника достается шлягер девяностых про синих человечков. Эти человечки в шумоподавляющих наушниках и синих костюмах спят на соседних сидениях и не смотрят на синее предзакатное небо, а лечу в Париж к своим розовым человечкам.

Сегодня день рождения у моей любимой жены. Думая о том кем для меня является Аня, я теряюсь в множестве определений — стимул, который удерживает от стагнации, источник вдохновения (в частности этого канала, в общем всей моей деятельности), ежедневный не только объект, но и субъект любования, производящий красоту, как в частных так и в общественных масштабах, вдумчивый и воздерживающийся от суждения собеседник, моя Ариадна и мой аленький цветочек. В общем сам не понимаю как мне так повезло оказаться с тобой на соседних, настоящих, а теперь уже и на одной метафорической лодке. Я счастлив проводить с тобой мои дни, недели и годы, выращивая и развивая нашу морскую команду.

Аэропорт Рабата трогательно напоминает железнодорожный вокзал в Саратове. По нему неспешно и с достоинством гуляют охранники и охранницы. Женщины в крахмальных пилотках, белых рубашках и бордовых фартуках убираются и формой своей напоминают работниц столовой моего университета. Скоро этот аэропорт закроется, чтобы уступить место современному гнутому собрату в стиле Захи Хадид, строящемуся для чемпионата мира, который Марокко примет в 2030 вместе с Испанией и Португалией. Марокко вообще переживает своего рода ренессанс — страна служит для Африки окном в Европу, недавно вырос первый в Дубайском стиле небоскреб, а рядом строится театр по одному из последних проектов Захи Хадид.

Отель в хорошем районе на окраине, где я поселился, находился в пятнадцати минутах на машине от офиса, и чтобы добраться туда после утренних звонков, я заказывал Карим — местный аналог убера. Сервис этот находится на полулегальном положении, поэтому водители как правило просят сесть на переднее сидение. Этот жест пронзительно напомнил мне о Балаково, где на такси передвигаются тоже спереди, или во всяком случае так было принято раньше. Марокканцы водят агрессивно и со смаком нарушают правила дорожного движения. Съезд на кольцо вокруг города ограничен сплошной линией во множестве точек, но линия это лишь слегка виднеется из под черного слоя следов от шин. Коллега говорит, что съезжая на кольцо в этом месте Рабати смотрят не в зеркало заднего вида, а вперед, убеждаясь, что нет полиции.

Рабат — место дислокации короля, и поэтому основные транспортные артерии города обрамлены пышными лужайками с вереницами пальм. Над этими лужайками днем и ночью работают армии садовников — поливая, убирая и подрезая. По вечерам на них высыпают целыми семьями люди и близлежащих домов — насладиться прохладой и редкой в этих краях зеленью. Город наполнен знаками близости к власти: королевский конный клуб, королевский гольф клуб, а в аэропорту обшарпанный ангар с надписью «королевский летный клуб» и припаркованным спереди мерседесом.

Движение как на дороге, так и на улице, уверенное — люди почти не смотря переходят шестиполосные дороги, их на полной скорости объезжают автомобили. На рынке в потоке людей, то и дело спокойно, но достаточно быстро шныряют велосипеды и мопеды. Круговые перекрестки, любовь к которым досталась марокканцам от французов — упражнение в силе воли: если ее нет, на круг не заехать и с него не съехать, дорогу вам не уступят, если ваш автомобиль не двигается, а съезд с круга для марокканцев возможен из любого ряда.

У моей компании в Рабате находится центр разработки и на этой неделе мы проводили для всей команды, работающей над приложением для доставки, там слет. Официальной программы, кроме небольшого воркшопа по планированию (на котором я настоял), не было, и разработчики просто работали вместе с продакт-менеджерами, которых они видят не часто, в перерывах устраивая турниры по футболу на приставке, заказывая еду по доставке, а вечером в хамамах, играя в футбол, гуляя по городу и ужиная в ресторанах.

Вчера перед моим отъездом мы пошли на центральный рынок — ребята из Тулузского офиса хотели купить фиников, арганового масла и пряностей. Нас, приезжих, провели по хорошим стендам, помогли поторговаться и угостили сладостям. Жизнь города начинается вечером — люди выходяь на городские площади оборудованные лавочками, пообщаться перед ужином, который начинают не раньше девяти. Чтобы лечь спать пораньше, я откололся от группы и вызвал Карим до отеля.

Сегодня на обед (к трем дня), нас пригласил наш начальник всех разработчиков. Он недавно женился и заехал со своей женой в просторную квартиру в комфортном дом комплексе. В ожидании кус-куса мы устроились на гигантском диване в зале. Включенный телевизор показывал прямое включение из Мекки и передавал запись чтения Корана.

Мы обсудили особенности совершения хаджа, что Саудовская Аравия сложно дает визы марокканцам, что, оказывается, по телевизору Коран читает в записи уже ушедший уважаемый имам, что для некоторых мусульман помолиться под чтение того или иного имама вызывает ажиотаж схожий с походом на Адель.

Кускус (пшеная крупа на пару, вареные овощи и тушеное мясо) марокканцы едят по пятницам на обед и работать после этого обычно не возвращаются. Едят его прямо из большого тажина ложками и обязательно вместе, запивая местным аналогом кефира. Говорят, что лучший кускус всегда домашний, а один из сотрудников даже сказал, что кускус жены нашего CTO даже лучше кускуса его матери, что для марокканцев полупреступление и о многом говорит. Кускус действительно оказался феноменально нежным и вкусным и был сметен со стола за двадцать минут.

В аэропорту я прохожу контроль, покупаю домой подарки и сажусь за свою тысячестраничную книжку-биографию нью-йоркского градостроителя Мозеса. Рейс задерживается, и стоя в наполненном закатным солнцем рукаве ведущем к самолету, я смотрю на группу сотрудников аэропорта, размеренно болтающих внизу. Их манера наполнена пустынным спокойствием и доброжелательностью, которую я встречаю, приезжая в эту страну. Зевая и пошатываясь по летному полю проходит черная кошка, ей уступает дорогу грузовичок, тянущий связку багажных тележек.

Мой самолет кружит над затуманенной Тулузой, ожидая прогала над посадочной полосой. Будильник поднял меня в пять утра. Выгуляв Майка, я вышел на улицу, заметил свободное такси и поехал в аэропорт. В три ночи я передал проснувшегося мальчика Ане и ушел досыпать в зал, чтобы их не тревожить будильником. Уходя из дома, я зашел за очками в спальню и услышал, что Аня так и не заснула — Николя продолжил ворочаться. Ночью мальчик просыпается в тревоге и пытается спуститься с кровати, я нежно ухватываю его, обнимаю, и если это не помогает, прибегаю по очереди к различным способам успокоения: напеваю колыбельную, предлагаю хлебнуть воды, пользуюсь музыкальным ночником в форме тюленя, подношу к окну в зале, чтобы посмотреть на проезжающие автобусы и последним средством ставлю на спотифае Summertime Эллы Ф.

В последнее время мальчик все больше и больше понимает и даже начинает создавать свои ритуалы. Он находит нужную книжку на полке и приносит её, приходит кормить пса после прогулки, сам направляется к пеленальному столику по нужде — последнее движение мы стараемся перенаправить к горшку. Эта новая осознанность, а также очередная порция зубов, видимо, являются причинами беспокойного сна и стойкого желания помять родителям нежные бока. Он мило щебечет свою не обрамленную в слова речь, периодически вставляя «мама» и «папа», на которые родительское сердце неконтролируемо откликается и сжимается.

В Тулузе я по обыкновению присутствую исключительно в промышленных предместьях — поднимаюсь в шесть утра для поездки на склад, чтобы показать начальнику организацию работы с помощью нового продукта моей команды. Визит проходит хорошо, и в восемь утра мы едем завтракать в кафе для дальнобойщиков соседней промышленной зоны рядом с головным офисом. День проходит в этом самом офисе, где я встречаюсь с сотрудниками и редактирую ежемесячную записку-отчет о проделанной работе и планах. По дороге в аэропорт начальник проводит встречу по видеосвязи, а я смотрю в окно на дороги, транспортные развязки, низкое южное небо и низкие утилитарные здания рабочей окраины.

Под конец года у меня прибавилось работы — я нанял в команду пять человек, которые проходят адаптацию и учиться ремеслу и специфике компании, несколько больших проектов находятся в стадии передачи в разработку, команда готовит продуктовый план компании на следующие восемнадцать месяцев, а на базе этого плана я готовлю бюджетные запросы на следующий год. Поэтому после укладывания Николя, мне иногда приходится открывать компьютер, чтобы доработать тот или иной документ. В такие дни я чувствую, насколько важен для меня сложившийся в последнее время вечерний ритм: совместный ужин с Аней и Нико, укладывание мальчика, которое включает в себя водные процедуры, чистку зубов, одевание пижамы, чтение книжки с бутылочкой, колыбельную, а потом пятнадцать минут тишины, пока мальчик засыпает у меня на руках. Потом я возвращаюсь в зал, показываю Ане бутылочку и сколько из нее выпил мальчик, готовлю чай, мы болтаем, смотрим телевизор и ложимся спать. Введение в этот режим работы мешает мозгу переключиться и замедлиться, вызывая ночные размышления и ускользающий сон.

Один из новых сотрудников сегодня посетовал, что удивлен вниманию, которое я уделяю письменным формулировкам, и что в его предыдущей компании от него требовали табличку с цифрами, а заключения предлагали оставить начальству, что он тратит время переписывая письма по моей просьбе и пытаясь сократить две страницы деструктурированного контента в один короткий параграф, хотя мог бы формулировать предложения нового функционала.

В последнее время я часто думаю о хорошо проделанной работе и об удовлетворении, которое она вызывает. Такая работа всегда отличается эстетичностью — ведь если во что-то вкладываешь часы, всегда находится время, чтобы привести внешний вид в порядок. Продуманное продуктовое предложение, переписанное пять-десять раз и перечитанное с десятком разных отделов, отличается ясностью мысли, стройностью повествования и полнотой покрытия темы, чистотой форматирования и оточенным стилем.

В процессе написания кажется, что время теряется, но такой документ позволяет заручиться поддержкой начальства, получить ресурсы для разработки и сэкономить время в течении всей жизни продукта. Не говоря уже о больших документах, даже простое рабочее письмо можно написать по разному — вдаваясь в ненужные детали, пренебрегая структурой, вставляя сложные таблицы и оставляя важные выводы конце.

Мой самолет спускается в Орли. Эта заметка обязана своим существованием забытой в чемодане тысячетрехсотстраничной книге о строителе Нью-Йорка Роберте Мозесе. Эта книга занимает меня во все настоящие поездки в самолетах и метро, отнимая приоритет от жизнеописания. Прочитать осталось страниц двести пятьдесят, поэтому я надеюсь, что скоро смогу писать больше, в том числе и об этом монументе журналистики, обязательном для прочтения всем, кто хочет понять, как работает современное государство.

Конец года подкрадывается как контролер проездных документов. В городе редкие морозы, в момент выхода из дома я думаю о цветах на террасе, с надеждой, что они доживут до весны. Собака ежится, но все же рьяно нагуливает свою петлю вокруг квартала, отмечая углы и оставляя ежедневный дольмен напротив входа в новый офис крупного инвестиционного фонда, ждущий своего открытия.

В метро, несмотря на час пик, светло, просторно и приятно — редки те сотрудники, что едут в офис между Рождеством и Новым годом, поезд полон ранних туристов и путешественников. Шестая ветка метро везет меня к станции Насьон, проползая между домами по своим воздушным путям. На мосту над рекой низкое солнце бьет мне в глаз через окно по правую руку. В последнее время в метро я читаю, и за лето и осень, сочетая это время и самолеты, почти прочитал одну книгу. В ней мне остались двести страниц, и я переживаю, что перенесу её в Новый год. Впрочем это условность, не стоит переживать о выдуманных рубежах — так говорит мой рациональный пассажир, тревожный же пассажир переживает и хочет подвести итоги года и в них засчитать книжку и наконец про нее рассказать. Возьму у будущего в долг и расскажу, не дочитав.

Книга эта заинтересовала обещанием объяснить как Нью-Йорк, самый богатый город мира, скатился к настоящему своему состоянию вопиющей неустроенности и бедности общественных пространств. Она пару лет стояла на полке, пока я не глянул в нее и не увидел иллюстрации. Стимулами к чтению явились карта свершений протогониста и его фото. Своей внешностью и призванием он очень походил на моего папу. Даже в имени героя реальность послала мне привет — если Роберт Мозес своими стройками изменил Нью-Йорк, то, без лишней скромности, Герман Моисеевич Мерман изменил Балаково.

Папа, за тридцать лет карьеры, большую часть из которых он работал главным инженером организации «Химстрой», созданной для строительства промышленных объектов нашего города, построил добрую дюжину заводов и приложил руку к строительству трех электростанций нашего города — гидро-, тепло- и атомной, а под конец построил еще и вокзал. С концом союза его организация прекратила свое существование, а он пустился в витиеватое предпринимательское путешествие, пройдя путь от строительства теплиц через станции техобслуживания к грузоперевозкам. Грузоперевозками в конечном счете занимаюсь теперь и я, но все же всю свою жизнь, благодаря папиному почтению к строительному делу и его, невзначай, замечаниям, полным ностальгии по минувшим временам и свершениям, и уважению его друзей и учеников, я всю жизнь украдкой посматриваю в сторону строек.

Этот контекст подтолкнул меня начать книгу и сделал восприимчивым к содежанию этого фолианта на тысячу триста страниц, но настоящий интерес во мне пробудило детальное описание деятельности и навыков, необходимых чтобы строить в божественных (ну или невиданных до и после Мозеса масштабах). Данный деятель, являясь талантливым организатором и мечтателем, прошел путь от идеалиста-реформатора, предложения которого отправлялись напрямую в долгий ящик, до прожженного, но money-honest политика и финансиста. Мозес создал в Нью-Йорке, городе и штате, систему парков, соединил их сеткой шоссе, сравнимой с нацистскими автобанами и фашистскими автотрассами, вспорол город шестиполосными дорогами и гигантскими развязками, построил дюжину мостов и туннелей, добрую тысячу детских площадок, комплекс ООН, Линкольн-центр, энергетический комплекс на Ниагаре и многое другое. Все это он построил в рекордные сроки без задержек, по самым современным технологиям, заказывая проекты у лучших архитекторов. При этом он презирал общественный транспорт, массово инвестируя в дороги, генерируя трафик и низкоэтажную застройку без какой-либо инфраструктуры. Более того, его талант финансиста перетянул всю львиную долю государственных расходов в штате со школ, больниц и метро на дороги; в течение тридцати лет создав невосполнимые лакуны в городской среде.

Его дискриминационная политика — ведь автомобиль доступен только среднему классу, — была в шестидесятых и семидесятых годах подхвачена во всех крупных городах Америки и с успехом экспортировалась зарубеж.

Мозес обладал феноменальной работоспособностью, дисциплиной и железным здоровьем — работал без выходных всю карьеру с пяти утра до самого вечера и проплывал пять километров в день.

Дисциплина для меня слово этого года — я все больше думаю о том, что она ключ ко всем достижениям и, в сочетании с любовью — основа родительства. Николя продолжает меняться на глазах, и как-будто вот вот скоро заговорит, на этой неделе он научился топать ножками и кружиться вокруг своей оси, пританцовывая. Он перешел на один дневной сон, но все так и не начал нормально спать по ночам, просыпаясь около двух и лопоча свой «ассисяй».

С Аней на выходных мы сходили на свидание — обед в любимом месте с удоном и овощами во фритюре, а затем на снежное шоу Славы Полунина — трогательное и местами захватывающее дух зрелище, переносящее в детство. В новом году я хочу быть как минимум таким же счастливым, как в этом.

Сегодня день рождения моего папы — ему бы исполнилось восемьдесят девять. Папа снился мне в ноябре, я был этому рад, потому что я скучаю по нему. Восемьдесят девять — большая круглая цифра. Думая о ней, я перехожу к своим тридцати восьми. Тридцать восемь плюс десять — сорок восемь — если округлять — пятьдесят. В мои пятьдесят моему сыну будет тринадцать-четырнадцать, он будет подростком, переходя от отрочества к юности. Я в это время буду в расцвете зрелости. Есть шанс, что, к тому времени я буду работать в компании с которой выйду на пенсию (если такое понятие сохранится). Эти цифры и факты проходят проходят в мои мысли легко и просто — раньше они в них залететь не могли. Течение времени открыло для них дверь и они начинают чувствовать себя во мне как дома. Тридцать восемь пришли незаметно и так же незаметно уйдут.

С коллегой которому пятьдесят пять обсуждали сегодня что больше всего в работе нас мотивируют вещи, которые мы оставляем после себя — в нашем случае — новая кнопка, новый экран, новый процесс. Он был горд, когда, приехав на один из наших складов лет десять назад, грузчики с энтузиазмом показали ему новый экран, объясняя, что работать стало проще не зная, что этот экран он и разработал. В Лореале через десять лет после моего ухода, кажется, все еще пользуются моей системой расчета запасов, в Амазоне клиенты в Европе все еще выбирают день доставки, пользуясь услугой, которую я запустил. Эти вещи влияют на жизнь других людей, делают её лучше или хуже. В тридцать восемь папа уже строил заводы. Заводы эти все еще стоят, там работают люди. Я думаю о том, что понятие свершений меняется, а потом думаю, что всегда были люди, чьи свершения во времени не остаются. Я начинаю с этим смиряться. Мои кнопки заменят другие кнопки, мои услуги выведут из ассортимента и на их место придет что-то новое.

На прошлой неделе я, проставляя дату в месячном отчете, ошибся и ввел две тысячи шестьдесят второй год, в котором мне будет уже семьдесят четыре. Моему сыну будет тридцать семь, как мне две недели назад — и он будет думать о времени и надеюсь меня об этом спросит, на что я крякну и выдам, что время летит. Недавно я прочитал (увидел в рилсах), что смысла бояться смерти нет — ведь мы же не переживаем о нашем существовании до рождения. Я решил, что такая точка зрения мне подходит и обозначил её своей.

Рука, которая гладит, получает ласку

В солнечную субботу двадцать первого февраля мы поехали в больницу на осмотр — и остались, потому что Аня была готова рожать. В феврале рожают меньше чем в августе, а в субботу рожают меньше чем в воскресенье, так родильное отделение находилось в расслабленном, немного скучающем состоянии. Нас поместили в просторную родовую палату с кроватью-трансформером для Ани и креслом-раскладушкой для меня. За полчаса я съездил домой забрать наши чемоданы.

После Николя Иван кажется очень легким, беря его на руки, тело вспоминает забытую бережность, необходимую для хрупкой и ценной ноши. Он еще не совсем держит голову, а от прикосновения к родничку сердце уходит в пятки. Аня говорит, что с рождением малыша к ней вернулись вспышки appels du vide, визуализации худших возможных сценариев, перемена, свидетельствующая о повышенном материнском инстинкте, но временно повышающая тревожность.

Иван родился без двух минут двенадцать, ночью двадцать первого числа, делая реверанс деду, родившемуся на восемьдесят девять лет раньше двенадцатого февраля. Николя родился чуть ли на неделю позже срока и, в связи с этим, был уже беленьким, а Ванечка родился за пару недель до срока, и был как и большинство малышей налит краской — тонкая новорожденная кожа плотно покрыта кровеносными сосудами. Малыш родился сморщенным и как будто стареньким, но за первые часы жизни начал расправляться, а за месяц кормления грудью налился жизнью как свежее яблоко.

Эти роды прошли быстрее и чуть более расслаблено, поэтому у меня осталось больше воспоминаний. С нами были всего две акушерки, они провели Аню через потуги, которые на французском веско называются работой, положили мальчика ей на грудь, а похожую на гигантское сердце плаценту — в стальной тазик, выжали содержимое пуповины в ребенка, а потом дали мне её перерезать. Затем, пока малыш был на маме, они деловито вытерли с пола кровь, прикрепили на запястье и лодыжку мальчика опознавательные бирки, взвесили его и отдали мне, накрытого одеялом, для кожного контакта. Это были счастливые моменты, наполненные удивлением, нежностью и уважением к значимости работы, которую Аня претворяла в жизнь девять месяцев.

Я заметил, что у мальчика уши чуть разной формы, на что акушерка показала свое тоже чуть помятое ухо и сказала, что все отлично. Малыш вообще получился другой — отдельный, новый человек, что неудивительно само по себе, но немного неожиданно, потому что ум бессознательно рассчитывает на похожий результат от похожих действий. Аня шутит, что Нико из её породы, а Иван из моей. У него длинные пальцы, честный нрав (плач только по причине) и не по возрасту осмысленный взгляд.

По истечении часа наблюдения, я перевёз тележку с ребенком и наши чемоданы в палату, где мы с Аней насмотрелись на закутанного в теплую пижаму и пеленку ребенка и отключились на короткий, чуткий сон. Пребывание в роддоме напоминает поездку в плацкартном вагоне поезда Балаково-Москва, который останавливается в дюжине городов, ссаживая и подсаживая пассажиров и на длинных остановках пуская внутрь продавцов беляшей, мочалок, хрусталя и сканвордов. Каждые пару часов в палату заходили акушерки, медсестры, врачи, чтобы взвесить мальчика, взять у него кровь, сделать световое измерение кожи на желтуху, осмотреть маму, принести или забрать поднос с едой, а также чтобы научить или проверить уже существующие навыки грудного кормления, одевания, купания и пеленания.

Николя для нас повзрослел со дня на день. При появлении реперной точки его путь открылся с неожиданной четкостью. Ум понимает, что за полтора года он увеличился в весе в три раза, прибавил тридцать сантиметров роста, научился ходить, прыгать, говорить первые слова, обниматься, испытывать сочувствие, танцевать, улыбаться, капризничать, добиваясь своего, испытывать наши границы, есть ложкой — но в веренице дней мы упустили из виду стартовую точку.

Принеся Ванечку домой, мы увидели Нико другими глазами — мне даже показалось, что он вырос за наши четыре дня в роддоме (моя рука уже не может полностью обхватить его ляжку), но контрольное взвешивание развеяло этот морок.

Вчера я вышел на работу после месяца дома и там скучал по семье. Мама Ани приехала помочь, что позволило нам начать входить в ритм и строить рутины ухода за двумя детьми. Мы готовили, убирались в шкафах, покупали еду, гуляли, меняли мальчиков, попытались приучить старшего к горшку, в общем отлично проводили время. Близость семьи нельзя переоценить в уходе за ребенком, и мы чувствуем благодарность за поддержку, которую имеем. Она позволила нам сохранить внимание к старшему, принять младшего и начать в спокойном режиме адаптироваться к новой жизни.