Эмирати дивертисмент

Come mothers and fathers
Throughout the land
And don't criticize
What you can't understand
For your sons and your daughters
Are beyond your command
The old road is rapidly fading
Please get out of our way now
If you can't lend a hand
For the times they are a-changin'

С Аней, её родителями и малышом вылетели на две недели в Абу-Даби. Направление выбрали с математической точностью — морское, в сезон, с прямыми рейсами из Москвы и Парижа. К отпуску мы подошли с минимальным запасом сил — парень перестал спать всю ночь еще в январе, Аня запустила на работе несколько важных проектов и свой французский сайт, у меня тоже на работе закрылись несколько больших задач. Не только наш режим дня, но и план года начал входить во взрослый ритм и совпадать с французскими школьными каникулами, что связано в том числе и с отпуском бабушки и дедушки, с которыми мы теперь координируемся.

Эмираты — богатая неофеодальная страна с широкими дорогами, большими автомобилями, парадными с высокими потолками, белым мрамором, пальмами, фонтанами, насыпными островами и полями для гольфа посреди пустыни. Эта страна сияет капиталистическим оптимизмом и верой в свои силы. Везде идет стройка, мировые компании одна за другой открывают свои филиалы, а новости наполнены анонсами фантастических проектов. Один из шейхов, на вопрос о спешке и скорости в строительстве и изменениях, отвечает, что хочет чтобы изменения и лучшая жизнь были уже сейчас, а не через десять лет. В стране уже есть филиал Сорбонны и Нью-Йоркского университета. Клиники — филиалы американских мега-больниц.

В пустыне самой большой ценностью является вода, поэтому фонтаны и пальмы традиционно являются знаком богатства. Таким образом насыпной остров в виде пальмы — один из говорящих символов достатка этой страны. К тому же отвоеванная у большой воды земля позволяет не строить в пустыне, откуда добывается нефть-кормилица. Нефть эта напоминает о себе, плавая в бирюзовой воде на пляже маленькими, редкими комочками. Кроме низких и чахлых мангровых зарослей, приучившихся к соленой воде, вся остальная растительность, на которую может упасть глаз, выживает за счет капельного орошения — шлангов с небольшими отверстиями, из которых размеренно подается вода, произведенная в гигантских опреснительных центрах, разбросанных по этой небольшой стране.

Антропоцентричное преобразование пространства вообще, кажется, является центральным мотивом и идеологией этого молодого и амбициозного государства. Даже песок, которого в пустыне казалось бы в избытке, для пляжей в эти края иногда привозят издалека или намывают со дна залива. Вчера мы поехали посмотреть Дубай, и пока Аня встречалась с подругой, а дедушка с бабушкой занимались с внуком, я поднялся на сто сорок восьмой этаж башни Бурж-Халифа — самой высокой в мире постройки. Оттуда мне открылся вид на простирающийся до горизонта город, стоящий на месте, где еще пятьдесят лет назад была рыбацкая деревня. Вид этот стоил своих ста пятидесяти евро и, своими небоскребами, автомобильными эстакадами, железнодорожным виадуком, бесконечными полями вилл, напоминал вид постапокалиптического Лос-Анжелеса из продолжения Бегущего по лезвию бритвы, одного из моих любимых фильмов последнего десятилетия. Башня основанием упирается в самый большой в мире торговый центр, а частоколом вокруг нее рассыпаны небоскребы поменьше, все с одной и той же надписью — названием компании, которая всеми этими постройками и владеет и которая, как и большинство активов в этой стране, принадлежит в свою очередь местному дворянству.

Приветливые сотрудники отеля, большинство из которых индусы и пакистанцы, улыбаются малышу и часто отводят взгляд. Здесь следят за взглядом и смотреть в глаза серьезным арабским мужчинам веко не поднимается. Мужчины эти, часто попарно как парусники, рассекают пространства торговых центров, напоминающих размером, высотой потолков и обилием мрамора собор святого Петра. Их парус — белые рубахи в пол, их маячки — швейцарские часы и итальянские сандалии, их рации — дорогие телефоны с проводными наушниками.

На пляже бирюзовые пляжные полотенца сливаются цветом с водой залива. Отпускники, лежа на солнце, пытаются слиться цветом с черенками пляжных зонтов и грозят воронам, которые норовят украсть их закуску. Помимо нас в отеле живет множество птиц. Среди них много ворон и воробьев, которым судьба, казалось бы, предначертала побираться в грустных зимних городах, а не пировать на жарких курортах. Они и их более благородные родственники поют на рассвете, воруют еду со стола на завтрак, обед и ужин, не упускают возможности капнуть на лысину отпускника, а в перерывах исследуют сумки купающихся. Отель даже держит пару соколов, но в эту жару бережет их и держит внутри под сенью кондиционеров.

Эти вороны и воробьи мне сродни — эмигранты, вросшие в чужую среду. Эмираты вообще держатся на этом передвижном народе — офисы, кухни, стройки, мопеды доставки, маникюрные салоны, бордели, больницы, музеи и университеты — все они движимы и управляются мигрантами. Не все мигранты понимают свою природу, к сожалению, и те, кто не ценят ее, называют себя экспатами.

Импортируют сюда не только песок и рабочую силу, но и культуру, адаптируя ее под местные политические реалии, словно пытаясь заполнить вакуум, как пустыню заполняют гектары типовой планировки вилл. Вакуума нет, существующая арабская культура как бы становится здесь фоновой, с необходимыми для туристов реперами. С нашего пляжа виден долгострой филиала музея Гуггенхайма, проекта Фрэнка Гери, по размеру больше их основного здания. Музей строится в культурном квартале, где на одном квадратном километре уже теснятся Лувр Жана Нувеля, музей истории Абу-Даби Фостера и планируются центр испольнительских искусств Захи Хадид и морской музей Тадао Андо.

После обеда всей семьей мы направляемся в Лувр. Музей построен на воде. Несколько десятков павильонов, стоящих на сваях, соединены мостами и накрыты полупрозрачным гигантским куполом. Расположенный на улице Жака Ширака, музей обязан ему своим существованием и платит до тридцать седьмого года по тридцать миллионов в год Лувру парижскому за использование названия, аренду работ и консультации. Тем не менее, большую часть коллекции составляют собственные приобретения музея и будущие работы из музея Гуггенхайма, который строится напротив. Коллекция, разбитая по залам в хронологическом порядке, острумно и точно сводит рядом работы со всех концов света, указывая на сходства и различия в путях развития разных цивилизаций. Особенно стоит отметить первую часть экспозиции — от древнего мира до средних веков — где артефакты представлены чрезвычайно бережно и разряженно, в отличии от классических музеев, где залы этих периодов, к сожалению, часто напоминают рыночные ряды. Музей также достигает и означенной цели соединения востока и запада, показывая рядом работы из Китая, Индии, Полинезии, Египта, Африки и Европы, создавая редкую возможность посмотреть такие разные произведения в одном месте.

Переждав полуденный зной в музее, мы возвращаемся на пляж к пяти. Наш мальчик познакомился и полюбил море, оправдав свою фамилию. В море он радуется поворотам, движению, водит рукой в воде, познавая ее сопротивление, и радуется, когда я, держа его в руках, погружаюсь под воду и пускаю пузыри. В море он переходит с рук на руки — от меня к бабушке, потом к дедушке, а потом к Ане, болтая и щурясь от солнца. Развлекая его в Персидском заливе, я вспоминаю детские волжские радости купания — если быстро водить под поверхностью воды рукой, захватывая чуть воздуха, создаются пенящиеся водовороты, наподобие бурунов — обрушивающихся на себя гребней волн. Поднимающиеся пузыри мягко щекочут тело. После моря я выжимаю купальный костюм малыша на белый песок, образуя сотню маленьких кратеров. По утрам, под звук прибоя у меня на руках мальчик засыпает на часовой утренний сон, я прикрываю его лицо панамкой и пытаюсь дочитать замечательный роман The Corrections, описывающий жизнь трех поколений американской семьи.

Каждый из персонажей проживает тектонические сдвиги в восприятии и отношении к жизни — отец осознает, что теряет голову и готовится к смерти; мать разочаровывается в иллюзиях об идеальной семье, а потом становится счастливой; старший сын признает свою депрессию, средний — после неудавшейся академической карьеры пускается в жизнь по ту сторону закона, а потом отпускает, дочь — принимает мать, которую недолюбливала всю жизнь, и снимает отца с пьедестала, на который его поставила; младший внук, любознательный и чистый ребенок, поддается коррупции матери и старших братьев и становится циником.

Сидя на краю пляжной кушетки, я держу в кулаке два куска льда. Из-за жары они быстро плавятся и стекают струйкой на белый песок — тоже коррекция. Это наталкивает меня на мысль о том, что одно из непрочитанных сообщений в моем телефоне от художника, у которого есть видео-перформанс, где он теплом своего тела восемь часов растапливает глыбу льда. Я слушаю его сообщение. В нем он рассказывает о предстоящей выставке, ее подготовке и пространстве, в котором она будет происходить. Он упоминает фразу «вещи не исчезают, меняется лишь их природа».

Перед рождением Нико я опасался, что малыш, не наученный бережному отношению к предметам, неизбежно пройдет фазу ломания и уничтожения. Сам до сих пор с угрызениями совести вспоминаю, как необратимо разобрал красивую модель мобильного крана «Като» и сломал ярко-желтый складной немецкий метр Бош. В последнее время мое отношение к беспорядку, пятнам, уроненной на пол еде, сломанным игрушкам стало гораздо проще — я понял, что пока это не связано с бережностью, а скорее с развитием, пониманием движения, переходов из одного состояния в другое. Что можно и нужно сочетать бережное отношение и уважение к вещам, к труду, который стоит за их производством и покупкой, и свободу отпускать их, не сопротивляясь энтропии.

В ветреный день палящее солнце коварно раскрывает свои горячие объятия. После сна малыша, оставив его маме и бабушке, я иду окунуться. Волны залива мягко обволакивают мое тело, брассом пробирающееся к буйкам. Длинный наплыв после гребка с головой под водой прерывает шум ветра, но открывает внутренний звук набегающей волны. Брасс — мой единственный стиль. Ему меня научил еще папа. В повторении и совершенствовании жестов — правильном гребке, прижатии головы к рукам, паузе для создания наплыва, разведении ног и толчке — одновременно и присутствие в настоящем, и связь с прошлым. Сейчас хорошему наплыву мешает повышенная парусность моего профиля. После рождения малыша мой экваториальный диаметр прибавил несколько сантиметров, вследствие уменьшения спортивной активности и увеличения питания. В прошлом году я ошибся при заказе с размером купальных шорт, а в этом году они мне в самый раз. Дополнительные сантиметры в центре тяжести позволяют удобно носить ребенка одной рукой, но уменьшают вероятность баланса штанов на талии — они неблаговидно скатываются под живот.

За пару дней на новом месте Николя перестроил свой режим дня и опять просыпается в шесть тридцать утра с птицами и засыпает в семь тридцать вечера. Ранний подъем на море позволяет избежать наплыва на завтраке отельного населения и на пляже занять удобный плетеный альков с видом на море и ограниченное количество отпускников. За соседним столом девочка громко удивляется тому, что завтрак начинается в семь утра — кто же так рано встает? Аня замечает, что не так давно эта девочка и сама так же рано поднимала родителей, а время летит так быстро, что в скором будущем ранние пробуждения опять придут в ее жизнь.

За время отпуска мальчик опять изменился — вчера, по пробуждении, начал лепетать, предпринимая первые попытки разговора, окрашенные в эмоциональную палитру, в зависимости от ситуации от радости до гнева. Этот переход от моногласных возгласов к мультислоговому экспромту означился еще и особенно эмоциональным для нас с Аней моментом. Мальчик впервые воспроизвел слога мама и папа. Может быть связи между этими звуками и представлением о нас в его голове пока и нет, но радость, которую у нас эти слога вызывают, скоро эту связь создаст.

Новые навыки продолжают будить Нико по ночам, и последние пару недель мы переводили его на кормление смесью перед сном. Чтобы разгрузить немного Аню, укладыванием малыша занимаюсь я. Сперва бутылочка вызывала у мальчика полное отторжение, но с созданием рутины — мы говорим миру «пока», закрываем окно, тушим большой свет, читаем книжку и с кормлением поем колыбельные — за пару недель вид приготовления смеси начал вызывать восторг. Череда таких «коррекций» и создает родительскую уверенность в собственной правоте, необходимую для воспитания и развития ребенка. С другой стороны, родителям давно завещают освободить дорогу.

Сегодня я одним днем летал в Тулузу, навестить одну из своих команд. Мужчина в ряду впереди нервно листает айпэд, открывает и закрывает приложения — судоку, финансовую прессу, оператора его домашнего интернета, пытаясь не работать. Он сдается и со смаком ныряет в финансовую презентацию, наполненную плохо отформатироваными таблицами, ничего не говорящими графиками и списками. Летаю я одним днем, потому что по ночам занимаюсь мальчиком — если ночью им занимается Аня, от груди его не оторвать, и ночь превращается в одно длинное прерывистое и бессонное кормление.

Пару недель назад мы переселили Нико в кабинет, предварительно и окончательно превратив его в детскую. Я смог отстоять свой рабочий стол, но гостевая кровать была плотно упакована в легковушку, купившего ее ловкого пригорожанина. На её место поместились шкафы и пеленальный столик. В альков, где до этого стоял один из шкафов, встала кроватка, а рядом с ней — кресло, в котором я вечером и ночью укачиваю малыша.

В семь вечера мы втроем садимся ужинать, после чего я раз в два дня купаю малыша в душе, а потом сушу его феном в кроватке, одеваю, несу забирать разогретую бутылочку и говорить маме спокойной ночи. Мальчик, держа своими ручонками бутылочку, слушает, как я сначала читаю ему его обычную книжку, а после мы открываем книжки музыкальные с французскими колыбельными.

Я пою эти песни сотни раз и думаю о том, что не владею своим голосом и не могу воспроизвести большинство мелодий — умение, казалось бы базовое, но ускользающее от меня. Колыбельные песни — для детей, но больше для взрослых. Среди них — первая когда-либо записанная на носитель песня « Au claire de la lune, mon ami Pierrot », где лирический герой приходит к другу Пьеро ночью за пером, а тот посылает его к соседке, — наполнена сексуальными инюэндо и эвфемизмами. Другая — казачья колыбельная — переведенное с русского стихотворение Лермонтова, где мать экзистенциально переживает о бранном (военном) будущем своего малыша. Следующая учит нас тому, что Коля — оказывается французским сокращением имени Николя, с ударом на последний слог.

Еще одна музыкальная книжка с колыбельными стран мира: в ней колумбийский малыш спит на краю плантации, пока мама собирает хлопок, антильского пугают укусом краба, если спать он не будет, а малыш ирокез слушает песнь о бедах засухи. Американского малыша пугают выпадением из люльки, и в этом заключается схожий педагогический момент, которым движет и «не ложися на краю» — страх родителей перед падением с кровати.

После книжек, когда бутылочка молока выпита, я перекладываю Николя на бок, животом к моему животу и пою ему «Спокойной ночи, малыши», которая обозначала конец одноименной передачи в девять вечера, обозначавшей и мой отход ко сну лет до двенадцати. Малыш засыпает к середине песни, но я допеваю ее до конца. Когда ночью он просыпается, я иду к нему в комнату, достаю из кроватки и укачиваю — его голова лежит на моем плече. Меня шатает ото сна и слова и куплеты путаются. К концу песни мальчик засыпает, а я просыпаюсь.

В шесть утра я слушаю с малышом Summertime. В песне няня поет малышу о беспечности, о драгоценном летнем времени в младенчестве, без тревог, с уверенностью в завтрашнем дне, но и с легкой грустью о том, что придет день и из гнезда придется улететь. Песня пронимает близостью к моему ощущению настоящего времени в жизни. Следующим треком Нина Симон поет Children go where I send you. Эта песня из музыкальной книжки, которую подарил один из моих друзей — на ней хиты королев джаза. Бесси Смит поет о паре танцоров, лучше которых нет, Элла Фицджеральд о сумочке, которую она потеряла, Билли Холидэй о том, что мужчина, взявший от нее лучшее, мог бы взять и все остальное, Арета Франклин об ожидании любовника на железнодорожной станции, а Сара Вон — о невыразимости любви.

Я думаю об узнавании и привязанности, которая возникает к музыке. Нам подарили еще одну книжку с французскими колыбельными — 5 из 7 одни и те же, но с другими куплетами, и уже другого исполнения. В первый раз их прослушав, я поймал себя на мысли о том, что с ними что-то не так.

Со временем, я привык и к другому исполнению. Похожим образом, я перестал слушать альбомы, гоняя по кругу любимые треки.

В аэропорту я встречаю бывшего коллегу из Амазона — одного из руководителей французского офиса. Он рассказывает, что в Тулузе по семейным грустным делам, я впадаю в ступор, говорю что мне жаль, он отвечает, что это жизнь. Мы болтаем, делимся новостями карьеры — он едет экспатом/иммигрантом на восток, я рассказываю о сокращении из Амазона. Он делится неновостями общих знакомых, руководящий состав сменился мало, в бизнесе все хорошо.

Наш самолет задерживается. Все короткие перелеты — маршрутки с крыльями — накапливают опоздания к концу дня, как французские врачи. Я впервые сижу на первом ряду, рядом со мной пожилые мужчины. Они играют в аркады на телефоне, читают журналы об авиации (Тулуза — родина Аэробуса), консультируют крайне-правые телеграмм каналы и читают рабочую почту с айпэдов. Я пишу о том, что вижу на чужих экранах и думаю, что об этом на чужих экранах будут читать чужие люди.

В соседнем ряду двухлетка играет с набором теней и щебечет. Этот щебет бы раздражал меня десять лет назад, сейчас я нахожу его успокаивающим. Ребенок рад, спокоен и играет. Из микроволновки бортпроводников доносится запах старых сендвичей, которые продавались в магазине моего общежития на измайловской станции. Эти сэндвичи я иногда покупал, когда в комнате вечером никого не было, делал домашние задания и запивал пакетом кефира. Помню мысль о том, что раз сэндвич настолько дрянной, желудок может спасти только пакет кефира. Эта мысль эхом раздается в моем теле когда я вижу кефир на полках местных супермаркетов сейчас и к пакету этому тянется рука.

Я думаю об измайловском парке в котором я год бегал и катался на лыжах, когда занимался в секции туризма. Наш тренер, родившийся в неподходящее время выпускник моего же университета, напряженный как сжатая пружина, учил нас не бегать по асфальту, если есть дорожка. Я помню зимние лыжные прогулки — старые советские лыжи натертые, советской же мазью в брикетах, белый, мягкий снег, мало разговоров, и румянец на щеках весь день.

Я думаю о том, что мог бы поделиться личным откликом на грустные новости моего бывшего коллеги, вспоминая о папе. Я думаю о неловкости.

Домой меня везет тихий пожилой таксист в толстых очках и выговором слабослышащего. В его новой чёрной машине чисто и прохладно, на полу лежат маленькие персидские коврики, под рукой подушка, а на панели управления — мягкая игрушка. В городе сошла жара, её провожает ярко оранжевый закат.

На следующий день я обедаю с коллегами. Мы говорим о проектах, работе, клиентах. Беседа перетекает к теме семьи, один из коллег доволен тем, что у него два сына, и что ему не придется справляться с ситуацией привода дочерью парней домой. На замечание о том, что может быть и придется, он хватается за сердце. Коллега постарше говорит о том, что замечает, что подростки больше держатся своего пола — к мальчикам на дни рождения приходят мальчики, а к девочкам — девочки, что межполовой контакт, кажется становится сложнее из-за стереотипов, распространяемых в том числе социальными медиа, что физическая близость ищется в более транзакционных условиях, менее связанных с близостью личной.

После обеда мы идем в офис и коллега постарше болтает со мной, спрашивает сколько лет моему сыну. Мы говорим о том, что дети обогащают жизнь, в любом возрасте — от младенчества до пугающего всех отрочества. Он замечает, что благодаря своим детям подросткам, он горазде более в курсе современных нравов и общественного дискурса, чем молодые коллеги без детей или с маленькими детьми. Мы рассуждаем о том, что решение завести детей — одно из лучших в нашей жизни и что решение детей не иметь, к сожалению, часто упирается в иллюзорное ограничение личных свобод и настоящую сложность достижения финансовой независимости по сравнению с предыдущими поколениями и атомизацию общества.

После обеда я провожу личные встречи с сотрудниками, с одним разбирая недавний просчет, а с другим толкая его к формализации планов на большой проект, перерабатываю презентацию по дорожной карте моего департамента, обсуждаю структуру отчетности с главой соседнего отдела. Глянув на часы, я собираюсь домой.

Сегодня опять лечу домой из Тулузы. На соседнем сидении, дама лет шестидесяти, с баклажанным каре, отвечает на письмо с пометкой «личное». Она достает из сумки книжку про французский дипстейт, но не решается её открыть и выбирает скаченный на личный телефон с треснутым экраном эпизод исторического сериала.

В Тулузе я проводил сбор своей команды, чтобы их перезнакомить лично и профессионально. В последний момент решил, в начале провести айсбрейкер и, перед вылетом, нашёл и прочитал правила короткой игры «две правды и одна ложь». Будучи в роли сотрудника на таких встречах, я часто находил айсбрейкеры источником стеснения и тревоги, но сегодня увидел, насколько быстро во время упражнения люди влились, стали улыбаться и включились в ритм.

В моих наушниках — казачья колыбельная, которую я хочу выучить на смену «спокойной ночи, малыши», которая чуть приелась за два месяца еженощных повторений по пять-шесть раз. Друг за другом следуют две версии — в одной русская женщина сначала с легким акцентом поет французскую часть, а потом без — русскую, а в другой — зеркально — женский хор поет сначала ломано русские куплеты, а потом на чистом французском — французские.

Первые ряды наполнены волосатыми консультантами в синих костюмах и лысыми руководителями в полосатых, с коричневыми ремнями. Парень в костюме смотрит сериал «костюмы», и наверное мечтает быть таким же властным и обаятельным как основной персонаж один, в костюме классическом, и таким же умным как основной персонаж два, в костюме приталенном. Я думаю о том, что еще утром думал, о том что было бы может быть здорово походить немного в костюме, но потом вспоминаю о логистике рубашек и о стертых локтях и промежностях тонкой шерсти.

Судя по напряженному выражению лица, на соседнем сидении происходит терапевтический расклад пасьянса. Я думаю о царапинах, которые на стеклянном журнальном столике оставили ногти папы и его пластиковые игральные карты, стиравшиеся целыми колодами от ежедневного вечернего раскладывания. Пасьянс у папы складывался всегда, с расстановкой и некой элегантностью. Я в свою очередь трачу девяносто секунд в день на решение трех пазлов-игр, который год назад начал предлагать LinkedIn, по одной в день. Получается у меня неплохо, и об этом мне как-то даже сказали сотрудники на работе, которые начали замечать, что я дни не пропускаю, после чего я изучил интерфейс и нашёл заветный рычажок отмены видимости моей активности. Вот такой senior-citizen момент, один из первых в жизни. Один из моих коллег провел нас в лаунж зону, где мы смогли поужинать и в спокойствии подождать задерживающийся рейс. Он упоминал, что «благодаря» мне тоже теперь решает эти головоломки и спросил какой у меня сегодня результат.

Персонал в синей форме разносит напитки. Из наушника достается шлягер девяностых про синих человечков. Эти человечки в шумоподавляющих наушниках и синих костюмах спят на соседних сидениях и не смотрят на синее предзакатное небо, а лечу в Париж к своим розовым человечкам.

Сегодня день рождения у моей любимой жены. Думая о том кем для меня является Аня, я теряюсь в множестве определений — стимул, который удерживает от стагнации, источник вдохновения (в частности этого канала, в общем всей моей деятельности), ежедневный не только объект, но и субъект любования, производящий красоту, как в частных так и в общественных масштабах, вдумчивый и воздерживающийся от суждения собеседник, моя Ариадна и мой аленький цветочек. В общем сам не понимаю как мне так повезло оказаться с тобой на соседних, настоящих, а теперь уже и на одной метафорической лодке. Я счастлив проводить с тобой мои дни, недели и годы, выращивая и развивая нашу морскую команду.

Аэропорт Рабата трогательно напоминает железнодорожный вокзал в Саратове. По нему неспешно и с достоинством гуляют охранники и охранницы. Женщины в крахмальных пилотках, белых рубашках и бордовых фартуках убираются и формой своей напоминают работниц столовой моего университета. Скоро этот аэропорт закроется, чтобы уступить место современному гнутому собрату в стиле Захи Хадид, строящемуся для чемпионата мира, который Марокко примет в 2030 вместе с Испанией и Португалией. Марокко вообще переживает своего рода ренессанс — страна служит для Африки окном в Европу, недавно вырос первый в Дубайском стиле небоскреб, а рядом строится театр по одному из последних проектов Захи Хадид.

Отель в хорошем районе на окраине, где я поселился, находился в пятнадцати минутах на машине от офиса, и чтобы добраться туда после утренних звонков, я заказывал Карим — местный аналог убера. Сервис этот находится на полулегальном положении, поэтому водители как правило просят сесть на переднее сидение. Этот жест пронзительно напомнил мне о Балаково, где на такси передвигаются тоже спереди, или во всяком случае так было принято раньше. Марокканцы водят агрессивно и со смаком нарушают правила дорожного движения. Съезд на кольцо вокруг города ограничен сплошной линией во множестве точек, но линия это лишь слегка виднеется из под черного слоя следов от шин. Коллега говорит, что съезжая на кольцо в этом месте Рабати смотрят не в зеркало заднего вида, а вперед, убеждаясь, что нет полиции.

Рабат — место дислокации короля, и поэтому основные транспортные артерии города обрамлены пышными лужайками с вереницами пальм. Над этими лужайками днем и ночью работают армии садовников — поливая, убирая и подрезая. По вечерам на них высыпают целыми семьями люди и близлежащих домов — насладиться прохладой и редкой в этих краях зеленью. Город наполнен знаками близости к власти: королевский конный клуб, королевский гольф клуб, а в аэропорту обшарпанный ангар с надписью «королевский летный клуб» и припаркованным спереди мерседесом.

Движение как на дороге, так и на улице, уверенное — люди почти не смотря переходят шестиполосные дороги, их на полной скорости объезжают автомобили. На рынке в потоке людей, то и дело спокойно, но достаточно быстро шныряют велосипеды и мопеды. Круговые перекрестки, любовь к которым досталась марокканцам от французов — упражнение в силе воли: если ее нет, на круг не заехать и с него не съехать, дорогу вам не уступят, если ваш автомобиль не двигается, а съезд с круга для марокканцев возможен из любого ряда.

У моей компании в Рабате находится центр разработки и на этой неделе мы проводили для всей команды, работающей над приложением для доставки, там слет. Официальной программы, кроме небольшого воркшопа по планированию (на котором я настоял), не было, и разработчики просто работали вместе с продакт-менеджерами, которых они видят не часто, в перерывах устраивая турниры по футболу на приставке, заказывая еду по доставке, а вечером в хамамах, играя в футбол, гуляя по городу и ужиная в ресторанах.

Вчера перед моим отъездом мы пошли на центральный рынок — ребята из Тулузского офиса хотели купить фиников, арганового масла и пряностей. Нас, приезжих, провели по хорошим стендам, помогли поторговаться и угостили сладостям. Жизнь города начинается вечером — люди выходяь на городские площади оборудованные лавочками, пообщаться перед ужином, который начинают не раньше девяти. Чтобы лечь спать пораньше, я откололся от группы и вызвал Карим до отеля.

Сегодня на обед (к трем дня), нас пригласил наш начальник всех разработчиков. Он недавно женился и заехал со своей женой в просторную квартиру в комфортном дом комплексе. В ожидании кус-куса мы устроились на гигантском диване в зале. Включенный телевизор показывал прямое включение из Мекки и передавал запись чтения Корана.