Интересно наблюдать не только за самой велогонкой (а это удивительная физическая нагрузка — горные этапы, серпантины, дождь и жара — и невероятно опасный спорт), но и за тем, как устроена структура внутри команд.

У команд поменьше стратегия такая: выиграть хотя бы один этап, любой (это важно, так как победа = большая видимость рекламных партнеров = больше денег в следующем году), каждый в команде фактически сам за себя. У команд-фаворитов, тех, чьи гонщики получают заветную желтую майку, иное мышление: собрать команду, где каждый будет спортсменом самого высокого уровня, но все они будут согласованно работать на победу одного конкретного гонщика.

Отличаются и менеджеры команд и их стили: в командах первого типа это экспрессивные активные управленцы, мотивирующие пламенными речами и яркими обещаниями, в командах второго формата — спокойные взвешенные менеджеры, напоминающие о глобальной цели и не фокусирующиеся на мелких неурядицах, сохраняющие спокойствие и самообладание даже в самые стрессовые периоды.

Еще один интересный момент: у меня в голове сидел стереотип, что спортсмены в целом — это про свободный стиль жизни (бесконечные романы известных футболистов и теннисистов тому доказательство). Тут же почти каждый гонщик постоянно говорит о том, что самое главное в его жизни — поддержка семьи — жены/партнеры и дети ездят с ними на протяжении всех этапов, встречая после каждого проезда. И почти все велогонщики в целом не боятся выглядеть уязвимо и показывать свои эмоции — слезы после сложного этапа или победы, признание силы конкурента — все это как будто бы большой отход от токсичной мускулинности в сторону здорового восприятия себя и реальности.

Аня пишет про наш совместный просмотр тура в этом году

Из палаты, где мы с Аней и малышом находимся, открывается вид на Эйфелеву башню и купол дома Инвалидов. Первые сорок восемь часов после рождения Нико как в тумане — мы спим, кормим его и, периодически, расплываемся в любви к этому новому существу.

От многих я слышал о том, что дети — это сложно, но что отдача от них перекрывает трудности. Это отражает то, что я чувствую, и стоит добавить о связи с малышом, очень похожей на влюбленность, которая громом ударила меня, как только его положили Ане на грудь после рождения, и которая растет во мне и сейчас.

Мне повезло, что во Франции существует месячный отгул для отцов по уходу за ребенком, с сохранением части зарплаты. Я взял три с лишним недели, начиная с момента родов, и не понимаю как можно по-другому.

Николя родился большим — около четырех с половиной килограммов, полностью готовым — с волосами, щеками и милыми перевязочками на руках и ногах. Чем больше дети, тем сложнее в среднем им рождаться, поэтому роды Ани были более трудоемкими, чем ожидалось. Тем не менее, благодаря подготовке, вниманию врачей и взаимной поддержке, мы (более Аня, чем я, конечно) справились. Видеть здорового розового младенца, замечать как проходит его послеродовая желтуха, как сходит шишка от вантуза на голове — самое большое счастье.

Из-за недостатка сна голова становится вязкой, а мысли большими, но как бы, не помещающимися в голову. Из таких мыслей, о закольцованности жизни: мы рождаемся и умираем беспомощными, и о том как критически важно иметь в эти моменты рядом людей, которые с любовью и лаской позаботятся о тебе. О том, что одним из базовых признаков любви является готовность посвятить себя уборке продуктов жизнедеятельности объекта этой любви. В настоящий момент я убираю испражнения за тремя живыми существами — в этом близость и поколенческая честность. Как иначе ласково сменить четвертый за ночь подгузник без раздражения и спешки, позаботившись о том, чтобы руки были не холодными? О том, что моя любовь к Ане преобразилась и выросла, что из нее за девять месяцев беременности и пару дней родов получилось два человека, и что моя любовь к ней, являясь ее отражением в моей голове, тоже раздвоилась и расцвела.

Мы ждали, что малыш родится восьмого числа восьмого месяца, трижды восьмого года, ровно на восемьсот восемьдесят восьмой день с нашей свадьбы, а потом в день рождения Ани, но он, показав дипломатичность и, может быть, расчетливость, родился чуть после полуночи, трижды четвертого числа, дважды четвертого месяца, дважды трижды четвертого года.

Сейчас я уже вышел на работу и должен изо дня в день оставлять и Аню, и малыша, и животных дома. Это кажется неестественным, но диктуется необходимостью добычи. Я встречаю друзей, и они спрашивают меня «ну как?», я отвечаю как могу и думаю о том, как сложно задать точный вопрос и дать складный ответ про такое большое жизненное событие — оно не помещается ни в голову, ни в текст.

Малышу сегодня месяц, и пролетел он моментально. Взрослея, слышишь от старших как быстро летит время, и никогда не понимаешь — ведь оно медленное, такое вязкое. У Нико секунды длятся часами: только появившийся голод тут же становится невыносим, дискомфорт от мокрой пеленки заставляет любимое личико в секунду наливаться краской, а легкие — криком, выражающим несправедливость ситуации.

Наше с Аней существование будто перелили из маленького стакана в большой и наполнили его до краев новыми чувствами, заботами и переживаниями. В таких переходах, наверное, и заключается ускорение времени — каждый момент имеет назначение, его жаль терять или в нем нужно что-то делать, поэтому дни проходят быстрее. Малыш меняется на глазах: он становится больше, тяжелее, его взгляд обретает чистоту, звуки становятся яснее, его ножки, искривленные тесным пространством утробы, почти выпрямились, а мягкие до этого ногти окрепли. Мы уже отложили некоторые пижамы, в которые он больше не влезает, усложнили мотив черно-белых развивающих карточек для зрения и опробовали носить его в слинге под сердцем.

Хочется больше присутствовать — проводить время с ребенком, спать, быть с Аней, читать, смотреть кино, гулять, путешествовать, видеться с друзьями, кататься на велосипеде — замедлить ускорившееся время.

Я замечаю, что друзья без детей редко задают вопросы про малыша. Дальше «все хорошо?» обычно не заходит. Вспоминая, я и сам никогда по-настоящему детьми не интересовался, даже если они случались в жизни близких людей. Когда за обедом на работе речь заходила о сне, о питании, о школе, мозг выключался, разговор превращался в белый шум, а еда наполнялась вкусом. Это другой мир. Настолько, что эта часть жизни как будто непроницаема для воображения незатронутых.

С опозданием, пишу о дне рождения Ани. Опоздание оправдывается событиями произошедшими в сам день — в шесть утра у неё отошли воды, я еще спал, но прибежал на крик, начал одеваться, звонить в такси, суетиться. Аня же была образцом собранности, как и в других ответственных ситуациях — в тот день она была спокойна и четко обозначила план действий. Мы приехали в госпиталь, и там Аня опять дала мне повод для гордости — схватки длились до следующего утра, все пошло не по плану, реализовалось большинство ее страхов, но она стойко все вынесла и родила нашего замечательного малыша, богатырского калибра.

В отличии от Ани, неизящные слова «матёрый», «заматереть» происходят от слова мать. В этом преображении, непростом и немгновенном, заключается преемственная, сложновыразимая красота, которой Аня теперь окутана. Из-за этого преображения начинаешь сочувствующе прислушиваться к крику младенца в вагоне метро, не так близко к сердцу воспринимать рабочие неурядицы, и планировать на более далекий горизонт, жизнь наполняется структурой, которая позволяет отличать большое от маленького.

Часы длятся долго, а дни — коротко.
Друзья из Нью-Йорка на рождение Нико подарили нам подписку на развивающие объекты для малыша — три набора, которые приходят каждые три месяца — на первые девять месяцев жизни. Внутри симпатичные объекты, которые можно рассматривать, грызть, сосать, слюнявить, теребить, чесать, скрести, хватать, бросать, трясти — в общем, совершать любые действия, которые хочется совершать младенцу. Подарок замечательный еще и потому, что позволяет экономить энергию и не вдаваться в изучение необходимых для развития игрушек.

С первым набором пришла и сувенирная чашка с надписью, которая открывает предыдущий параграф. После ужина втроем в два приема — сначала едим мы с Николя, а потом Аня — мы пьем чай, и каждый раз, читая надпись на чашке, киваем головой, соглашаясь. Сегодня малышу три месяца, прошли они по щелчку пальца, но каждый день и каждая ночь были наполнены до краев — радостью и терпением, тревогами и уверенностью, и длились долго. Укачивать малыша в пять утра позволяет развивать присутствие.

Сегодня же мне пришлось полететь в Тулузу на пару дней в командировку. После рабочего дня, в избежание пробок, я поехал в Орли на метро — четырнадцатую линию протянули туда этим летом, и теперь из Берси до аэропорта можно доехать за восемнадцать минут. Выходя из метро я подумал, что нужно будет туда приехать с Аней, но понял, что в ближайшее время с малышом мы скорее всего в Орли будем приезжать на такси, и что повод увидеть метро у Ани будет только когда она уже сможет оставлять на меня ребенка — но что и тогда она скорее всего поедет на такси. Поэтому перед тем как выйти, я старательно снял красивые геометрические тени от решетчатых светильников, использованных повсюду на станции — архитектурный фотограф по образованию, Аня любит красивые тени.

Мой начальник, ехавший с работы, прибыл в аэропорт на десять минут позже, и мы, купив в лавке у гейтов что-то на ужин, обговорили планы на следующий день. Затем он позвонил своим детям по видео узнать про их день в школе и попросить хорошо себя вести с мамой. Я пролистал ежедневную порцию мемов в канале розги, и мы направились на посадку. На соседнем со мной сидении расположилась пожилая дама с множеством газет, которые то и дело падали на пол. Я поделился с ней шоколадом из маленькой коробки, которую Аня подарила мне перед выходом, о чем я гордо и заявил своей соседке. Та долго смаковала шоколад, а потом увидела на пару рядов ниже подружку и пересела к ней — самолет полон лишь на треть.

Час десять в пути — и долгий и короткий — редкая для меня сейчас возможность почитать, а потом что-то написать.

Нико обрастает новыми навыками каждую неделю. На этой, он научился изящно вынимать пустышку изо рта зажимая её основание между указательным и средним пальцами, и вставлять её обратно. Также он подарил нам первую настоящую истерику — сорок пять минут неутомимого и неутолимого плача, остановила который только посадка в наплечную переноску. Наконец, он в первый раз погладил кошку и успешно выдрал клок ее шерсти. Каждый такой шаг вызывает счастливую оторопь — время и биология делают своё дело у нас на глазах.

Я сижу в кафе при хозяйственном магазине, куда мы пришли покупать новогодние подарки семье и друзьям. Аня занимается покупками, а я сижу с малышом. Это теплое и просторное здание раньше занимал магазин дорогой мебели и безделушек, популярный среди буржуазии шестого округа. Теперь цены здесь пониже и появились толпы посетителей. В кафе сидят и болтают парочки, отдыхают охранники, а одинокие девушки читают книжки в мягкой обложки, фотографируют себя и окружающую среду на телефон.

Последние пару недель завершили мой отпуск по уходу за ребенком и удачно совпали с подготовкой у Ани и ее команды к ярмарке ‘каталог’, которая откроется для публики завтра. Вчера в последний день развески, я провел с малышом весь день, только отдавая его на кормление. Малыш требует присутствия, когда он не занят сам с собой, например в палатке, и чутко замечает блуждающее внимание, как кошка, которая наказывает за слишком механические поглаживания.

Это был один из несложных дней — ребенок плавно три раза прошел через свой трехчасовой цикл. В этом цикле он десять-пятнадцать минут питается, потом пятнадцать-двадцать минут нежится отходя от молочного опьянения. Иногда еда настолько его утомляет, что он проваливается в короткий сон. Потом повторяются подциклы активности где, по десять минут, он поочередно лежит в своей палатке: на спине, смотря на подвешенное в ней зеркало и играя с погремушками, потом пять минут смотрит на фотографии других детей, лежа на животе, потом проводит минут десять на руках, и в зависимости от настроения в это время мы можем сидеть на диване, смотреть в окно, на растения, на альбомы по искусству, на детские книжки, или просто укачиваться. После циклов активности на пять-десять минут начинается фаза борьбы со сном — малыш капризничает, не желая отдаться усталости. Пока он спит, я читаю книжку, листаю ленту, смотрю телевизор. Так прошел вчерашний день.

Ближе всего к понятию времени я чувствую себя при написании дат. Сегодня, прописывая дату в рабочей заметке, по ошибке написал 2012 вместо 2024, и резко почувствовал себя в прошлом — когда двенадцать лет назад в начале года переходил в таких же рабочих заметках с 11 на 12 и чувствовал движение времени.

В 2012, начав свою первую работу в логистике — ремесле цикличном и плановом — я заметил, что время подкрадывается, создавая стопки файлов с ежедневными, недельными, месячными и квартальными, отчетами, выгрузками данных, служебными записками, создавая след и увеличивая расстояние от дат, в которых проходили предыдущие периоды жизни.

Еще недавно я думал о том, как странен этот переход — с 1999 на 2000, вот оно будущее. В 2000, течение времени кристаллизовалось в открытке поздравления с Новым годом, торчащей из-под выключателя света в моей комнате с розово-охристыми обоями в линию и цветок, в нашей квартире в панельном доме на улице Степной. Из окна открывался вид на двор — на треугольники для выбивания ковров и детскую площадку. Цифра 2000, странно соседствовала с цифрой 1994 с другой открытки рядом — годом, когда пошел в школу и впервые стал писать даты в начале урока, в школьных тетрадках в светло-зеленой обложке.

В отпуске, когда малыш уже проснулся, а мы еще нет, по утрам, чтобы дать Ане чуть поспать, я брал малыша и занимался с ним. В эти промежутки, когда для полного присутствия не хватало терпения, я начал смотреть образовательные видео. Одно из них доходчиво объясняет, что согласно теории относительности, есть немалая вероятность, что мы одновременно существуем во всех версиях времени — прошлом, настоящем и будущем.

Так, меняя дату на месячном отчете, можно оказаться не только в прошлом, но и будущем — в 2036 году, в котором люди больше не летают в отпуск на самолетах, большая часть населения занимается сельским хозяйством, Голландию затопило, но зато, если хорошо заплатить, можно получить доступ в Цукерверс и погрузиться в хорошо описанные Пелевиным пространства.

У Ольги Токарчук есть замечательный роман Flights, на русский его почему-то перевели как «Бегуны». Это собрание заметок, некоторые из которых связаны между собой, но все объединены темой перемещения в пространстве и часто смерти. В начале она замечает, что часто пишет в дороге. Дорога провоцирует наблюдение, смешение идей, встречи — материал для мысли. Саму книгу, довольно короткую, я читал долго, с большими перерывами: начал в одной Парижской квартире и жизни, перевез в Нью-Йорк, а закончил на каникулах в Мексике уже в другой жизни, значительно растрепав ее матовую ультрамариновую обложку. В последующих переездах и встречах книга затерялась или была подарена.

По теории относительности время неотделимо от пространства — все, что случилось и еще случится, и все пространство, а с ним и вся материя, в любой момент времени— часть галактического тысячелистника, по которому теоретически можно перемещаться. Практически — пространство и время тоже связаны: пересекая пространство, можно оказаться в другом времени. Поезд Париж-Барселона, из которого пишется эта заметка, едет на юг — поля, покрытые у пункта отправления густым инеем, с километрами зеленеют, холмы, заросшие лесом, лысеют кустарником, обнажая меловые бока.

Так, связывая время с пространством, можно утверждать, что переходя в Новый год, мы тоже переступаем через порог, оставляя отрезок времени под номером двадцать четыре в комнате, куда уже не зайти, а поэтому можно об этой части пространства-времени сказать пару слов.

В этом году были приобретены следующие навыки: доведенные
до приемлемого уровня борщ и уха, новый, но полюбившийся рецепт трески, улучшенный навык приготовления риса, умение приготовить килограммовый стейк, рецепт салата из огурцов и авокадо, умение подготовить сносный keynote для торговой ярмарки, опыт успешного коучинга одного сотрудника и однодневного увольнения другого, опыт масштабирования и продажи продукта.

Отдельным пунктом — навыки связанные с поддержанием жизнедеятельности малыша: ношения на руках, смены подгузника, укачивания в пять утра, наливания ванны температурой ровно тридцать семь градусов, купания, сушки феном, кормления, игры, раскладывания коляски одной рукой, тонкой настройки переноски.

Также привожу список главных ментальных оттисков, в порядке появления: январский Рим с семьей, красные стены Танжера, Нильс Фрамм в филармонии, субботние походы на рынок, Салман Тур в Бурс-де-коммерс, Эль-Греко в Толедо, а потом Веласкес, Кранах и Босх в Прадо, долгая прогулка с беременной Аней по берегу моря, стокилометровый выезд на пределе возможностей, просмотр Тур-де-Франс, с Аней, свадьба друзей в красивом поместье в Сансерре, день открытых дверей в академии художеств, финал бадминтона на олимпийских играх, двухдневные роды, увенчавшиеся стрелой в моем сердце, кроватка малыша на фоне Эйфелевой башни в окне роддома, Рождество с новыми парижскими друзьями, первая истерика и первый переворот на живот, первая ложка еды, первое большое путешествие.

В этом году жизнь опять вильнула, выбросив меня на новую колею — с новой работой в начале года и новым человеком к его концу, а по середине, благодаря Ане, красотой, встречами с моими старыми и новыми друзьями, и чуть меньшим вело-километражем, чем хотелось бы.

Барселона случилась со мной третий раз за год — в феврале я был там на торговой выставке, когда за три дня я смог только на полчаса выйти в город, затем в июне проездом на море с беременной Аней — мы поужинали и прогулялись в окрестностях вокзала, и наконец в декабре — когда мы уже сознательно приехали на праздники с малышом и родителями Ани.

С третьего раза получилось понять про этот город чуть больше. Строптивая, богатая промышленностью Каталония славится своими попытками отделиться от Испании, собственным — каталанским — языком, а также Гауди, Дали, Миро, и Пикассо. Франкистские репрессии примкнувших к республике каталонских националистов придали после развала режима идее отделения редкий, для таких маргинальных движений в современной Европе, престиж. Каталонцы считают, что переплачивают налоги и спонсируют остальную Испанию, и думают, что при вольном плавании смогут преуспеть, несмотря на гигантский внешний долг.

Это было наше первое большое путешествие с ребенком, и оно совпало со скачком роста у Нико. У маленьких детей, как, пожалуй, и у взрослых, развитие происходит нелинейно — различные органы и системы обучаются и растут постепенно, но в какие-то моменты увеличение точности, гибкости, силы и восприятия внезапно открывают новые навыки. Этот скачок развития был особенно богатым. В поездке Нико открыл для себя свои ножки — он научился держать ступни двумя руками одновременно, и притягивать их по одной ко рту, чтобы ближе знакомиться с пальцами ног. Интересно, почему в русском нет одного слова для пальцев ног (фр. orteils, англ. toes)? Также он открыл большой интерес к попыткам сидеть и отточил навык хватания объектов. Эти новые умения вызывают у ребенка большую радость открытия, а у окружающих — подтверждение заданного пути, отсутствие от него отклонений и гордость за свершение.

В такие периоды малыш пытается как можно больше, иногда даже ночью, пользоваться новыми навыками, как будто чтобы избежать их ускользания обратно в небытие, и поэтому много устает, больше капризничает, хуже спит и, чтобы восполнить силы, больше ест. Поэтому у многих, в том числе и у нас, в этом возрасте случается регресс сна — ребенок, который уже практически спал всю ночь, начинает опять просыпаться и просить есть каждые два-три часа.

В путешествии со сменой ритма, обстановки и климата мы с Аней одевались не по погоде и малыша тоже в первые дни одели легче, чем стоило, и все трое в разные моменты заболели. С простудой и меньшим чем обычно сном повысилась и наша раздражительность, и мы время от времени щекотали друг другу нервы необязательными эмоциональными заусенцами. Благо, родители Ани забирали малыша после обеда и давали нам расслабиться и передохнуть.

Город распахнул свое пальто в последний день — с помощью технической смекалки, мы смогли обогнуть ошибки на сайте и забронировать визит в Саграда Фамилиа, который изнутри оказался потрясающим — наполненный светом всех цветов радуги и каменными джунглями колонн и сводов.

Из Барселоны поезд возвращается в Париж по своим следам — то и дело ныряя в туннели, пронизывающие холмы Каталонии, по берегу средиземного моря в Лангедоке, объезжая стороной древнеримский Ним и современный скоростной вокзал в Валенсе. В поезде, как и везде, люди смотрят в экраны — дед смотрит на фото внучки, женщина ставит лайки на фото керамических кувшинов, а другая смотрит неизвестный нам с Аней сериал с Элизабет Мосс на Arte (делаем ментальную засечку). Один худой напряженный американец с негармонично длинной бородкой лежит в проходе со своим старым лабрадором, поглаживая его, и слушает музыку в светло-голубых наушниках.

Я замечаю пассажиров с детьми. В вагоне-ресторане заунывно плачет усталый младенец. Его пытается успокоить такая же уставшая девушка с проросшими корнями и черными тенями, подсвечивающими мешки под глазами. Девушка несет грудничка в движущемся поезде. Он такой маленький, что мне становится не по себе от ее уверенного движения в трясущемся поезде. За ней семенят муж и еще двое детей — ей привычно.

Погрузив весь багаж в такси — с ребенком налегке не получается — мы едем домой, наблюдая уже родную серость города из окна. Малыш, узнав квартиру, оживает и улыбается — для него это единственный известный дом, спокойное и свободное пространство в самом центре его системы координат. Он сразу начинает лучше спать и больше улыбаться, и это здорово.

О питомцах и проч.

В пятницу мне тридцать семь — простое число, которое делится само на себя и единицу. Предыдущие простые числа:
тридцать один, когда я купил первый велосипед,
двадцать девять — успешно сменил работу,
двадцать три — закончил учебу во Франции и вернулся доучиваться в Москву,
девятнадцать — наступил пик моих математических способностей и достижений,
семнадцать — я поступил в университет и переехал в Москву,
тринадцать — удачно сменил школу,
одиннадцать,
семь,
пять,
три,
два.
Какие ключевые вещи случились в первые пять чисел не знаю, как не знаю, что будет в тридцать семь, но в тридцать шесть хочу поговорить о семье. В этом году у нас родился сын, мы несколько раз виделись с родителями Ани, и наконец приехала моя мама — познакомиться с Нико и помочь. Заметка ниже писалась последние пару недель, и она тоже про семью.

_______

До среды заезжаю кормить и гладить кота в квартире друзей, которую нам сдали для приезда мамы. Сегодня, зайдя в квартиру, услышал кота в ванной и не сразу смог его найти — он оказался на шкафу. Я поменял воду, подсыпал корма и сел на диван его гладить. Мишель Мишель — шоколадный, гладкошерстный, приятного веса кот, ласковый и деликатный. С первой минуты было ясно, насколько он отличается от Золи — нашей с Аней кошки.

Золя (ударение на первый слог) появилась в моей жизни в марте двадцать второго: после нашей с Аней свадьбы, ее вместе с Майком в Париж привез уставший парень в большом белом фургоне. Золя вышла из машины на авеню Эмиля Золя (ударение на второй слог), отряхнулась, выгнула спину и оказалась на своем месте. В той небольшой, но удачной квартире на улице Театра, мы прожили вчетвером полгода до отъезда в Америку, и на удивление, каждый нашел себе место. Майк выбрал диван, Золя поочередно ютилась то на изголовье дивана, то на чемоданах, спрятанных за шторами и в углублении под книжной полкой. Три этих больших синих чемодана, наполненные Аниными вещами — посудой, искусством, книгами и одеждой — приехали в Париж через три месяца после Ани. На нашу свадьбу, за два дня до начала войны, она прилетела прямым рейсом из Москвы с ручной кладью.

У Золи белая пушистая и длинная шерсть, чувствительный желудок и своевольный, может быть даже властный, нрав. Она любит нами распоряжаться: например, вместо миски с водой предпочитает позвать кого-то, кто может открыть кран и попоить ее из умывальника. В этом году Золя пережила ренессанс. В доме, после газовых работ на улице, появились мыши, и она, задушив пару, удвоила свой жизненный запал: шерсть ее залоснилась, а ласка к нам усилилась. Золя много спит днем, обычно на включенной теплой батарее, и выходит вечером посидеть с нами перед телевизором, а потом понежиться на наших подушках в кровати перед сном. Вторая молодость кошки также выражается и в повышенном аппетите: она приходит взимать дань, если мы готовим свежий протеин — рыбу, курицу или мясо — и просит даже более настойчиво, чем наш вечно голодный пес. Еще у нее появилась новая игра: когда открывается входная дверь, она так и норовит юркнуть в щель и отправиться на исследования подъезда и погреба, откуда, собственно, и появились мыши.

В Нью-Йорке в первый день после переезда мы гуляли в Вест Вилладж со псом и наткнулись на зоомагазин, где купили Майку его первую лежанку — их на заказ делала владелица этого магазина, которая все еще не отошла от ковидных ограничений и разговаривала с нами из глубины магазина через небольшой заборчик и маску. В Америку мы попали в октябре двадцать второго года. Город еще не полностью ожил после ковида, и, находясь в оцепенении, стереотипно улыбчивые американцы шарахались друг друга на улице, а спорадически встреченные коренные жители сетовали на травму, которую город коллективно пережил. Даже на собачьих площадках хозяева рассаживались друг от друга подальше. Лежанка стала для пса настоящим «местом» и, пожалуй, является главным артефактом, привезенным из Америки. По возвращении в Париж мы пять недель искали квартиру и жили с животными и теми самыми синими чемоданами в отеле, в комнатке шестнадцать квадратных метров.

Там, когда собственная переноска ей опостылела, Золя стала переодически укладываться на лежанку Майка, и мы решили купить ей собственную — пушистую и розовую, как ее лапки. В найденной позже квартире лежанка кошки поселилась у нас под кроватью.

Майка, как и Золю, Аня забрала у волонтеров, которые нашли их на улице — кошка была совсем маленькой, а собаке было уже полтора года. Московских дворовых кошек и собак, поживших в Париже и Нью-Йорке, думаю, можно посчитать по пальцам одной руки, и Майк с Золей входят в их число. Майк — чёрный пес среднего размера с подпалинами на лапах и под хвостом, без определенной породы, но походящий то на овчарку, то на лабрадора. Больше всего на свете Майк хочет быть сытым: еда — это его большая слабость, и ее всегда не хватает (дает о себе знать уличное прошлое). За еду исполняются любые команды и требования, часть — еще до их изъявления. Мы с Аней, хоть хозяева и приличные, но исполниться этой мечте постоянно мешаем, кормим диетическим кормом мерными порциями, поддерживая вес пса, чтобы ограничивать нагрузку на серьезно травмированную в юношестве лапу. Тем не менее, он не оставляет попыток: то и дело норовит подобрать что-то на улице, попрошайничает, пока его не сошлют на место у камина, копается в мусоре, когда нас нет дома, и все никак не может дождаться момента, когда ребенок начнет самостоятельно есть и, соответственно, ронять еду на пол. В ожидании этого, он зарабатывает на пропитание охраной — любой звонок в домофон или проход соседей по лестничной клетке, особенно во время еды, встречается грозным лаем, а затем заканчивается укромным взглядом в сторону тарелок.

Майк ласков, но ласку с другими нашими подопечными делить не любит. Желание тепла востребовается в ключевые моменты — при пробуждении он кладет голову на край кровати; после прогулки, но до чистки лап — на колени, и иногда там же подставляет живот; после кормления он прибегает погладиться; после дневного сна он приносит для игры свою перетяжку. На улице он поглощен запахами, поисками еды и другими собаками. Я подозреваю, что у него не все в порядке с глазомером, так как его интерес к маленьким собакам издалека соизмерим только со скоростью исчезновения всякой заинтересованности вблизи. В связи с кастрацией пес, видимо, выделяет или наоборот не выделяет какие-то феромоны, потому что многие собаки не понимают, какого он пола, и хотят познакомиться поближе.

У моей мамы до последнего времени было две кошки — Мася и Бася. Обе черные, но Мася с подпалинами, были принесены домой моим папой с работы. Они родились у него на автобазе от матерей, охранявших административный флигель от мышей. Кошки достаточно нелюдимые, но сильно отличались характером. Бася, упитанная и неуклюжая, боялась любого шума, рук и яро охраняла миску с едой от Маси, а также презирала игры и любую физическую активность. Мася же тонкая и звонкая, часто летала по квартире в приступах активности (в английском для есть для этого специальное слово — zoomies). Папа с возрастом стал мягче характером, и уже присутствующая теплота к животным переросла в нежную любовь. Он заботливо носил кошек подкормиться в кухню, ставил для них стакан воды на журнальный столик на котором раскладывал пасьянс, ловко и точно бросал Масе в форточку игрушку, за которой она в два прыжка ныряла и приносила обратно, словно охотничья собака. В последние годы жизни, когда краткосрочная память была уже не та, он то и дело спрашивал у мамы, сколько кошкам лет, а услышав ответ, успокоенно заявлял, что скорее всего умрет раньше. Так и произошло — он ушел в январе семь лет назад, а Бася последовала за ним, то ли на шестнадцатом, то ли на семнадцатом году своей жизни только в прошлом году.

До этой пары из гаража у нашей семьи был кот Жорик — гордый, темно-серый, с темно коричневыми лапами, ушами и мордой и голубыми глазами. Я уже не помню, откуда он появился, но в какой-то момент кто-то заметил, что он похож на тайского, и с тех пор я никогда не приминал поправить гостей, которые звали его сиамским.

Жорик любил сидеть у папы на коленях по вечерам, когда родители после ужина смотрели вечернюю телепрограмму — сначала новости, потом кино или вечернюю развлекательную передачу, а потом со мной спокойной ночи малыши. В нашей трехкомнатной квартире на улице Степной из спальни родителей открывался вид на эту самую саратовскую степь, а моя комната, зал и кухня смотрели во двор. В зале по правой длинной стороне стоял лаковый гарнитур с посудой, рядом с ним — папино кресло, повернутое к телевизору, по левую сторону у телевизора стоял длинный мамин диван, а у дальней от окна торцовой стороны — мой короткий, с приставленным столом. На столе этом всегда располагалась моя доска с пластилином. Мягкая мебель была обита светло-зеленой тканью в цветок, а на полу лежал желто-зеленый ковер в персидский узор. Пластилин надолго завладел моим воображением и свободным временем, когда папа слепил мне простого человечка из шести цилиндров — головы, туловища, пары рук и пары ног. Схематические человечки на протяжении нескольких лет являлись основой моей творческой практики. Со временем они стали более детальными: появились носы, подбородки, надбровные дуги, отделенный большой палец, чтобы держать предметы, а вслед за оголенными, мускулистыми героями боевиков, которые то и дело крутили после новостей в девяностые — грудные мышцы, бицепсы, колени. Человечки после сотворения в основном боролись друг с другом, используя приемы каратэ, пластилиновое оружие и зубочистки. В связи с интенсивной лепкой, пластилин часто куда-то девался, в него попадали пыль и шерсть питомцев, и мама периодически докупала мне новые пачки. Первые пару дней после открытия новой упаковки я еще мог использовать свежий упругий материал и различные цвета для объектов и деталей, но по мере развития сюжета на доске, все цвета перемешивались — сначала пестря всеми цветами, а потом переходя в верный глиняно-серый цвет. Необратимая энтропия этого преобразования была одним из больших удовольствий от всего процесса. Темно-серая масса то и дело сбегала с доски и встречалась блинчиками, прилипшими к подошве носков, кусочками в углублениях дивана и полумесяцами под ногтями. Увлечение лепкой направило меня в детскую художественную школу, но по иронии единственный преподаватель скульптуры оттуда ушел: после пары занятий скульптуру заменили на декоративную композицию — амальгаму, как я теперь понимаю, графического дизайна и исследования неклассических техник — воскографии, аппликации, разных видов печати. С переездом в другую квартиру пластилиновая доска переехала на верх платяного шкафа, и, выйдя из вида, вышла из обихода. Жорик прожил с нами около десяти лет и был похоронен на старой даче.

Чуть позже Жорика в нашей семье появился ротвейлер Бен. Беня родился от Берты — собаки друга папы Шамиля Белялыча. Собаку взял папа для меня, но большую часть ухода за ним легла на маму, в связи то ли с моей ленью, то ли с нагрузкой после школы — она гуляла с ним по паре часов в день, чтобы израсходовать его недюжинную энергию, и готовила для него в огромных кастрюлях мясную кашу, вываривая маслы и мясные обрезки, купленные на рынке. Когда не было занятий в секциях, я все же гулял с ним по вечерам, и в первый год жизни, летом, пару месяцев водил его на групповые занятия с кинологом. Бен был добрым увальнем, но то и дело выяснял отношения с парой стаффордов и одним королевским пуделем у нас на районе. Когда он был еще совсем щенком, папа повел нас с ним в пеший поход до поселка с нежным названием Подсосенки. Дело было летом и дорогу туда-обратно в пятнадцать километров щенку оказалось перенести сложновато, и он некоторое время после прихрамывал. Папе было присуще некоторое максималистское бравадо, и мама долго ему потом припоминала эту вылазку. В том возрасте я занимался бальными танцами, учился в художественной школе, в обычную школу ходил в костюме с галстуком и с дипломатом, к улице интереса не проявлял и большую часть свободного времени проводил между пластилином, Лего и книжками, а позже и компьютером.

Сейчас я думаю, что папа переживал за мою адаптацию к реальному российскому миру и считал, что мне нужен более «спортивный» спорт и связанная с ним социализация, и так я перекочевал из танцев в бассейн Дельфин, который удобно находился в соседствующем с дворцом культуры спортивным комплексом. В старших классах, и я вспоминаю это время с большой теплотой, папа до работы, в шесть тридцать, брал меня с собой в бассейн: мы плавали там сорок пять минут, потом пять минут грелись в бане, и он довозил меня на своей в то время темно-зеленой служебной шестерке с красивым номером шесть-восемь-девять до школы. Мы мало разговаривали, я не особенно знал, что у него спросить, а он, наверное, не знал, что спросить у меня, но эти походы наполняли меня чувством общности — родства. В эти дни из моего дипломата доносился запах хлорки. Мама поправляет меня и говорит, что переход в плавание был связан с тем, что партнерша, которая мне нравилась, заниматься перестала, а новая не приглянулась. Именно так я переехал в другой спорт, который посоветовал остеопат, чтобы и исправить осанку, и вправить в спину лопатки, которые росли из нее как два крыла. Память — ненадежный рассказчик. Беня, к сожалению, был укушен энцефалитным клещом, и мучительно сгорел за несколько недель. Мама так переживала, что лежала в больнице некоторое время и зареклась заводить собак. Пес нашел хорошее последнее пристанище — тополиная аллея неподалеку от нашей новой дачи на короткой косе, отходящей в Волгу и защищающей вход в судоходный канал, ведущий к шлюзам и в небольшую бухту для хлебовозов, которые заходят на элеватор.

Гоша, красивый и покладистый серый кот, которого родители подобрали на улице до Жорика, прожил у нас меньше года — про него я помню мало, только то, что он потерялся при поездке на дачу, и что долгое время, приезжая туда, я искал его глазами. После этой потери, на вынос котов из дома в нашей семье было наложено вето. Гоша и Жорик — вариации одного имени — был ли у родителей некий Георгий, в честь которого назывались коты? Мамина первая дача находилась в дальнем конце косы, ограждающей искусственный пруд-охладитель при атомной станции. Там был схематический дом, серьезный огород и пляж, состоящий из гигантских обломков бетонных плит, служивших укреплением береговой линии. Несмотря на это, я очень любил там купаться.

О существовании первого моего питомца напоминало только рыжее пятно в памяти, мама подтвердила, что кот был, но имени его не вспомнила — до Гоши у нас около месяца, когда мне было еще года четыре, жил рыжий кот, которого в подъезде подобрал папа. Кот любил гулять и как-то раз с очередной прогулки не вернулся. Память — надежный рассказчик.