Испанские заметки 1

На соседнем сидении молодой грузный мужчина смотрит футбольную статистику и увлеченно грызет ногти. Он находится вне поезда, в своих мыслях, ему жарко. До этого он пятнадцать минут говорил по телефону, и экран телефона покрыт каплями пота, которые он в своем увлечении не замечает. Мы сидим спиной в направлении движения; из окна видно горы, окружающие Барселону, из которой мы выехали полчаса назад.

В Барселоне мы с Аней заселились на одну ночь в красивый отель с японским названием. Аня долго планировала эту поездку и рассчитывала поплавать в бассейне на крыше, с видом на Саграда фамилия и весь город. Бассейн оказался совсем небольшого размера и забит состоятельными, татуированными, плотными туристами навеселе. Мы выехали поужинать в город и вернулись к вокзалу пешком. На улицах много собак, они спокойные, привыкшие к жаре и другим собакам. В парке Хуана Миро — собаки, танцевальные занятия и одна статуя Миро.

Движение спиной вперед напоминает жизнь — вид на пройденный путь становится все общее, грядущее неясно, но пункт назначения есть на билете. Мимо нас, в направлении пункта отправления, прошли две проводницы с тележкой закусок и мобильной эспрессо-машиной.

Испанские заметки 2
Поезд в Таррагону

В соседнем отделении едут четверо, среднего роста и возраста, испанцев. Двое, сидящие лицом ко мне, похожи — они едут в темных очках, через коричневые стекла которых видны латинские карие глаза, у них нервная мимика, у обоих хорошие залысины, но один уже начал бриться налысо, а второй еще нет, оба носят короткую бороду и усы.

У ближнего ко мне, уже обритого, татуировка китайского иероглифа на шее и серебряный узорчатый браслет на одной руке, а из под армейских часов на другой — выглядывает татуировка, звезда. Его сосед, усаживаясь, был явно недоволен — он, кряхтя, пытался устроить свое худое тело поудобнее на кресле.

Пока мы едем через холмы вокруг Гуадалахары, один из мужчин, сидящих спиной ко мне, оборачивается, видимо чувствуя мое наблюдение. Он тоже в солнечных очках, с бородкой и серебряным браслетом на руке, на нем светло-зеленая льняная рубашка и черные джинсы с коричневым ремнем. Отъезжая из Мадрида, он просматривал свою ленту фейсбука и надолго задержался на напоминании о годовщине добавления в друзья какого-то человека — он долго рассматривал общие фотографии, чувствуя течение времени.

Я думаю о том, что по фотографиям четко воспринимается время — как по содержимому, по качеству и цветопередаче изображения, так и по изменившейся руке эти картинки снимающей. Со временем меняются прически, приходит и уходит мода на узкие или широкие штаны, килограммы приходят и уходят, и все это отпечатывается в архивах, хранящихся в наших телефонах — доступных по движению пальца, но плотно запечатанных — настоящая машина времени.

Я захожу в свою фотоленту и откатываюсь за пятнадцать лет назад на самую раннюю фотографию в моем телефоне — от декабря две тысячи девятого года. На этой картинке я в компании двух людей. У меня роскошная шевелюра, черное пальто с хлястиками под погоны, под ним зеленый свитер, а не шее — пышный оранжевый платок в огурец. Со мной — Агат, дочь женщины, у которой я жил, когда учил французский язык, с которой мы сдружились, и Веня, мой однокурсник и друг из университета, с которым мы учились во Франции — он в Лилле, а я в Лионе. Я не могу припомнить обстоятельства этого фото — скорее всего это в Париже, когда обладателей стипендии того года собирали на торжественный ужин в министерстве.

Это единственное фото того года, оно в ленте, потому что Веня, когда-то мне его отправил. В двенадцатом году на моем телефоне кончилось место, и я удалил архив за четыре года, предварительно
сохранив его на флешку. Теперь с облаком и большим объемом доступной памяти такие проблемы не встают, и я представляю себе как через сорок лет мы будем копаться в полувековых архивах на сотни тысяч фотографий.

Испанские заметки 3

С Аней путешествуем по Испании и после активной недели переместились в курорт под Таррагоной. Тут в отеле мы перемещаемся между столовой и пляжем в неспешном ритме волн, которые существуют, кажется, лишь из-за кораблей изредка показывающихся на горизонте.

Большая часть посетителей этого отеля — пожилые люди. Заходя в столовую, видишь серебряный лес седых голов. В первый день к нам у бассейна подошел английский старичок Пол, чтобы спросить, что мы делаем в их «доме престарелых». Он поделился, что ездит сюда уже десять лет, и что доволен близостью моря, отсутствием музыки и общим спокойствием, царящим в этом месте. Мы ответили, что Аня была в этом отеле с родителями двадцать лет назад, и он уважительно крякнул.

На лифт, после ужина, выстраиваются очереди и мы поднимаемся на третий этаж по лестнице. Из окон на лестничной площадке открывается вид на небо и кроны пальм. Из нашего номера — вид на море, и шум прибоя и только он слышен всю ночь. Сотрудники отеля тоже вошли в солидный возраст вместе с посетителями. Все в этом месте чисто и прибрано, но носит следы времени — серый цвет стен теперь больше напоминает больничный коридор; уличный душ, назначение, которого смыть морскую соль, запущен и еле течет, ведь никто на море и не ходит — на него и так неплохой вид.

В последнее время часто обсуждаем с Аней различные признаки взрослой жизни. Часто они связаны с тем, что что-то кончается — коробка соли, паприка, чёрный перец, банка лаврового листа, мука, сахар, мед, большая упаковка риса. Раньше я не покупал специи больше одного раза в одной и той же квартире. Иногда они связаны с выработкой новых рутин — по совету приятеля я стараюсь не выходить из дома, не увлажнив лицо кремом с защитой от солнца, а вечером перенял у Ани чистку зубов нитью. В субботу с утра, по расписанию, мы с собакой и Аней идем на рынок с тележкой, сумками и бумажными пакетами для овощей, сбереженными с прошлой недели.

Недавно я долго пытался встретиться с одним новым знакомым. Он спонтанно пару раз писал мне вечером, предлагая выпить, а у меня каждый раз все уже было распланировано на пару дней вперед. Раньше меня раздражали люди, с которыми нужно было договариваться заранее, но видимо теперь я и сам двигаюсь в этом направлении.

Если движение к зрелости заключается в уменьшении суеты и связанного с ней страдания, это не так уж и плохо. Внутреннее спокойствие стоит дорого. Сегодня мы как раз на пляже дочитали Пелевина этого года — последнюю часть трилогии об иллюзорности мира, о бесконечном движении от Сансары к Нирване.

Оглавление. Ссылки на заметки в этом канале:
Про жизнь в Америке
Про квартирный вопрос в Париже
Про лодки
Про лестницы и город
Про пятнадцатый округ Парижа
Про дом
Про Балаково
Про организованный спорт
Про период без работы
Про Танжер
Обрывки про конец зимы
Про мышку
Oblique strategies
Испанские заметки
Руан, июнь 24

Испанские заметки 4
Ветреный день

Сегодня облачно и сильный восточный ветер. Тем не менее, на пляже множество людей: на выходные приехали испанцы и расположились на песке, наслаждаясь комфортным загаром — лучи и тепло пробиваются из-за туч, но ветер приятно охлаждает кожу и на солнце можно лежать бесконечно, рискуя обгореть.

Я читаю Ане вслух очередную книжку, она укрывается от ветра нашими пляжными полотенцами. Ветер разогнал волны и они, разбиваясь белыми барашками, докатываются почти до лежаков. Воздух наполнен шумом ветра, прибоя и развевающейся холстины, которая служит крышей навеса под которым стоят наши лежаки. Я беру полотенце и укладываюсь на песок, чтобы безнаказанно принимать солнце.

По кромке волн ходят отпускники, чаще парами. Сухие спортивные старики — в спортивном ритме, молодые уставшие на работе — неспешно. Одинокие мускулистые мужчины щеголяют своим телом. Одинокие женщины — минималистичными купальными костюмами. Неспешно прогуливаются беременные женщины. Дети играют с песком. Продавцы шапок и покрывал спокойно разносят свой скарб, надеясь на выручку. На горизонте, рискуя за него свалиться, ползет лодка, из-за сильного ветра сложившая парус. Чайки, наслаждаясь этим же ветром, проносятся над пляжем.

Испанские заметки 5

Сегодня самый прохладный день отдыха. Ночью прошел дождь, да и во время завтрака моросило. Завтра мы уезжаем обратно в Париж на поезде из Барселоны и решили все-таки выбраться на пляж: Аня в свитере и под полотенцем. Мы читаем вслух, а в перерывах смотрим на море и соседей по пляжу. Почти все уведомления на телефоне у меня отключены, но иногда я захожу проверить социальные сети.

Инстаграм в последнее время начал думать, что мне нужно показывать рекламу аукционов, и я переодически вижу выборки посуды, часов и старого вина. Сегодня просматривая ленту, я увидел часы Ролекс по более-менее доступной цене, и решил посмотреть детали. Простой стальной корпус, стальной циферблат и счетчик даты. Не уверен, влияет ли это на цену, но часы оказались с гравировкой — их подарили в восемьдесят втором году сотруднику IBM на двадцать пятую годовщину трудоустройства.

Поисковик по имени юбиляра выдал некролог от две тысячи тринадцатого года — страницу, которую создал муж его племянницы, где родственники и друзья оставили о нем слова памяти. Владелец часов оказался доктором математики, который одно время преподавал (в том числе в MIT), а в пятьдесят седьмом году устроился математиком в «службу федеральных космических систем» IBM в небольшом городке в штате Нью-Йорк. Судя по словам друзей, он был добрым, скромным, но ярким человеком. Был членом Американского математического общества, научного общества Сигма Кси и братства Фи Бетта Каппа.

Сайт колледжа Гамильтон, где он учился и чьим донором был, упоминает, что родился он в поселке с напоминающем о его будущей карьере названием Triangle. Отец его был агентом по недвижимости, но жили они на ферме в пятьдесят акров. Учебу он начал в сорок пятом году, вернувшись с войны, и полюбил математику, закончив магистратуру в университете Джона Хопкинса и написав докторскую в Корнелле. Он продолжал жить на ферме своих родителей (“boyhood home”) до самой смерти. Он никогда не был женат и не имел прямых наследников. На деньги из его наследства в две тысячи шестнадцатом году колледж учредил стипендию. Через одиннадцать с половиной лет после смерти, часы с гравировкой его имени можно купить на Сотбис.

Руан, июнь 24


Сегодня я встал без десяти пять, умылся, оделся и сел в такси, которое уже ждало у дома. Поездка по пустому Парижу до вокзала Сан-Лазар длилась пятнадцать минут. Таксистка рассказала, что работает по ночам, ее смена начинается полчетвертого утра. Многие ее клиенты — журналисты и их гости, которые едут на утренний эфир; выходящих из клубов она старается не подбирать, поэтому планировала быстро уехать из восьмого округа, в котором находится вокзал и где много клубов.

Оказавшись на вокзале за полчаса до отбытия, я думал выпить кофе, но парижане блюдут свой рабоче-жизненный баланс, и даже на вокзале кафе открываются только полседьмого утра. Я ходил вдоль холла, от которого в направлении Нормандии уходят пути, и смотрел на людей, которые сходят с пригородных поездов, направляясь на работу. Подавляющее большинство из них — эмигрантского происхождения. Полутарочасовой поезд до Руана быстро доезжает до Нормандии, но там уже начинает останавливаться каждые пять минут.

У вокзала я нашел остановку такси и попросил отвезти меня в промышленное предместье, где находился склад, на котором у меня были дела. Ехать согласился только третий таксист, и за двадцать минут мы оказались на месте. Агентство доставки — это вытянутый прямой параллелепипед, у которого с одного торца находятся пара залов для администрации, с другого — доки, куда ночью швартуются полуприцепы для разгрузки посылок, а с длинных сторон — мириада дверей, к которым подъезжают задом фургоны для погрузки, около сотни в общей сложности.

От доков во всю длину параллелепипеда бежит конвейер, на который из полуприцепов выгружают посылки. Доставщики в начале смены становятся вдоль конвейера и ловят свои посылки, пытаясь углядеть свой номер маршрута на этикетках. Когда на конвейере, после пары прогонов взад и вперед, не остается больше коробок, доставщики начинают перестановку посылок в порядок для загрузки в фургон — последние загружаются первыми. Хассан, начальник утренней смены, крупный спортивно-сложенный парень, встретил меня и выдал светоотражающий жилет и защитные стальные носы на обувь — верные спутники любого офисного логистического (хочется сказать логичного) сотрудника.

Хассан отвел меня к водителю, маршрут которого мне был интересен, и попросил взять меня «на дорогу». Он никак не хотел слушать возражения против моего присутствия и начал сильно злиться, взывая к непосредственному руководителю данного водителя через весь склад своим могучим командным голосом. Мои объяснения, что меня можно высадить в городе на середине маршрута и необязательно отвозить на вокзал или в агентство, разрядили ситуацию.

Я помог Али закончить загрузку посылок в фургон, он выкурил сигарету, налил себе кофе и мы выехали на дорогу. После семи лет работы в этой компании на одном и том же маршруте Али не требовалось заглядывать в карту, чтобы выбрать следующий пункт доставки и проехать туда. Более того, ему были знакомы половина клиентов на манифесте — кто они, что заказывают и будут ли сегодня дома. Мы доставили корм в приют для собак (там он останавливается каждый день), шины в автомастерскую его друга, тяжелую посылку с алиэкспресса его приятельнице, которая торгует на местном рынке, коробки лекарств в две разные больницы, посылки Зара, пылесос, беговую дорожку в агентство по найму, автозапчасти гипнотерапевту и многое другое. Али жаловался, что ремесло доставщика нервное: клиенты думают только о себе и своем времени и не понимают, что ему за смену нужно заехать буквально в сто мест, чтобы развезти полторы сотни посылок; что новые электрические автомобили, на которые их пересадили пару лет назад, слишком тихие и, подкрадываясь, пугают людей — особенно старушек, которые начинают на Али ругаться; что клиенты, бывает, крадут посылку, и за это приходится платить самим курьерам. Еще он говорил, что все сейчас спешат, но не очень понятно куда.

До доставки Али работал на стройке, там платили значительно больше, но нужно быть часто вдали от дома и велик риск долгосрочных травм. Доставка ему нравится — это сложное ремесло, но оно честное и в нем всегда есть работа.

Руан — столица Нормандии, известный своим роскошным собором, довольно большой город, где, как я узнал в этот раз, даже есть метро. В эту поездку я побывал в не самых его туристических местах. Например в «неблагополучных» кварталах, где в прошлом году во время бунта связанного с убийством полицейскими подростка в Париже сожгли офис, куда Али раньше часто привозил посылки. Люди, как сказал Али, в этом районе живут хорошие, но, к сожалению, много наркотрафика и еще обосновался цыганский табор.

Али высадил меня у Сены, я прошел пешком до центрального собора. По обычаю я сел на скамью, чуть подумал, осмотрел свод и витражи и направился пообедать. На полпути к вокзалу я нашел приличную брассери, где мне вынесли тартар с картошкой и обеденный бокал красного вина в рабочий день.

На вокзале я обменялся замечаниями с одним из своих сотрудников, который ездил сегодня с другим водителем. В поезде обратно мне было выписано место в последнем вагоне, прямо напротив входа в кабину машиниста. Рядом со мной сидел небольшой сухой, сутулый старичок в синем костюме с зеленым нагрудным платком. Мы обменялись парой слов, я занялся этой заметкой, а он задремал. Позже я заметил его спускаясь в метро на эскалаторе — он в своём неспешном ритме шел куда-то. Я опустился на дно Сан-Лазара и сел на свою зеленую ветку метро.

Неожиданная (и для меня самой) рекомендация, не имеющая отношения к искусству.

Я даже не умею кататься на велосипеде, но мой муж обожает это дело. Месяц назад вышел второй сезон док.сериала про Tour de France — самую важную и престижную велогонку в мире — который я почему-то решила присоединиться посмотреть.

21 день, 22 команды из 176 участников, общая протяженность примерно 4000 км. И вот 10 дней назад начался Тур де Франц этого года — и я неожиданно день за днем нахожу себя следящей за этим событием и сопереживающей разным гонщикам.

Интересно наблюдать не только за самой велогонкой (а это удивительная физическая нагрузка — горные этапы, серпантины, дождь и жара — и невероятно опасный спорт), но и за тем, как устроена структура внутри команд.

У команд поменьше стратегия такая: выиграть хотя бы один этап, любой (это важно, так как победа = большая видимость рекламных партнеров = больше денег в следующем году), каждый в команде фактически сам за себя. У команд-фаворитов, тех, чьи гонщики получают заветную желтую майку, иное мышление: собрать команду, где каждый будет спортсменом самого высокого уровня, но все они будут согласованно работать на победу одного конкретного гонщика.

Отличаются и менеджеры команд и их стили: в командах первого типа это экспрессивные активные управленцы, мотивирующие пламенными речами и яркими обещаниями, в командах второго формата — спокойные взвешенные менеджеры, напоминающие о глобальной цели и не фокусирующиеся на мелких неурядицах, сохраняющие спокойствие и самообладание даже в самые стрессовые периоды.

Еще один интересный момент: у меня в голове сидел стереотип, что спортсмены в целом — это про свободный стиль жизни (бесконечные романы известных футболистов и теннисистов тому доказательство). Тут же почти каждый гонщик постоянно говорит о том, что самое главное в его жизни — поддержка семьи — жены/партнеры и дети ездят с ними на протяжении всех этапов, встречая после каждого проезда. И почти все велогонщики в целом не боятся выглядеть уязвимо и показывать свои эмоции — слезы после сложного этапа или победы, признание силы конкурента — все это как будто бы большой отход от токсичной мускулинности в сторону здорового восприятия себя и реальности.

Аня пишет про наш совместный просмотр тура в этом году

Из палаты, где мы с Аней и малышом находимся, открывается вид на Эйфелеву башню и купол дома Инвалидов. Первые сорок восемь часов после рождения Нико как в тумане — мы спим, кормим его и, периодически, расплываемся в любви к этому новому существу.

От многих я слышал о том, что дети — это сложно, но что отдача от них перекрывает трудности. Это отражает то, что я чувствую, и стоит добавить о связи с малышом, очень похожей на влюбленность, которая громом ударила меня, как только его положили Ане на грудь после рождения, и которая растет во мне и сейчас.

Мне повезло, что во Франции существует месячный отгул для отцов по уходу за ребенком, с сохранением части зарплаты. Я взял три с лишним недели, начиная с момента родов, и не понимаю как можно по-другому.

Николя родился большим — около четырех с половиной килограммов, полностью готовым — с волосами, щеками и милыми перевязочками на руках и ногах. Чем больше дети, тем сложнее в среднем им рождаться, поэтому роды Ани были более трудоемкими, чем ожидалось. Тем не менее, благодаря подготовке, вниманию врачей и взаимной поддержке, мы (более Аня, чем я, конечно) справились. Видеть здорового розового младенца, замечать как проходит его послеродовая желтуха, как сходит шишка от вантуза на голове — самое большое счастье.

Из-за недостатка сна голова становится вязкой, а мысли большими, но как бы, не помещающимися в голову. Из таких мыслей, о закольцованности жизни: мы рождаемся и умираем беспомощными, и о том как критически важно иметь в эти моменты рядом людей, которые с любовью и лаской позаботятся о тебе. О том, что одним из базовых признаков любви является готовность посвятить себя уборке продуктов жизнедеятельности объекта этой любви. В настоящий момент я убираю испражнения за тремя живыми существами — в этом близость и поколенческая честность. Как иначе ласково сменить четвертый за ночь подгузник без раздражения и спешки, позаботившись о том, чтобы руки были не холодными? О том, что моя любовь к Ане преобразилась и выросла, что из нее за девять месяцев беременности и пару дней родов получилось два человека, и что моя любовь к ней, являясь ее отражением в моей голове, тоже раздвоилась и расцвела.

Мы ждали, что малыш родится восьмого числа восьмого месяца, трижды восьмого года, ровно на восемьсот восемьдесят восьмой день с нашей свадьбы, а потом в день рождения Ани, но он, показав дипломатичность и, может быть, расчетливость, родился чуть после полуночи, трижды четвертого числа, дважды четвертого месяца, дважды трижды четвертого года.

Сейчас я уже вышел на работу и должен изо дня в день оставлять и Аню, и малыша, и животных дома. Это кажется неестественным, но диктуется необходимостью добычи. Я встречаю друзей, и они спрашивают меня «ну как?», я отвечаю как могу и думаю о том, как сложно задать точный вопрос и дать складный ответ про такое большое жизненное событие — оно не помещается ни в голову, ни в текст.

Малышу сегодня месяц, и пролетел он моментально. Взрослея, слышишь от старших как быстро летит время, и никогда не понимаешь — ведь оно медленное, такое вязкое. У Нико секунды длятся часами: только появившийся голод тут же становится невыносим, дискомфорт от мокрой пеленки заставляет любимое личико в секунду наливаться краской, а легкие — криком, выражающим несправедливость ситуации.

Наше с Аней существование будто перелили из маленького стакана в большой и наполнили его до краев новыми чувствами, заботами и переживаниями. В таких переходах, наверное, и заключается ускорение времени — каждый момент имеет назначение, его жаль терять или в нем нужно что-то делать, поэтому дни проходят быстрее. Малыш меняется на глазах: он становится больше, тяжелее, его взгляд обретает чистоту, звуки становятся яснее, его ножки, искривленные тесным пространством утробы, почти выпрямились, а мягкие до этого ногти окрепли. Мы уже отложили некоторые пижамы, в которые он больше не влезает, усложнили мотив черно-белых развивающих карточек для зрения и опробовали носить его в слинге под сердцем.

Хочется больше присутствовать — проводить время с ребенком, спать, быть с Аней, читать, смотреть кино, гулять, путешествовать, видеться с друзьями, кататься на велосипеде — замедлить ускорившееся время.

Я замечаю, что друзья без детей редко задают вопросы про малыша. Дальше «все хорошо?» обычно не заходит. Вспоминая, я и сам никогда по-настоящему детьми не интересовался, даже если они случались в жизни близких людей. Когда за обедом на работе речь заходила о сне, о питании, о школе, мозг выключался, разговор превращался в белый шум, а еда наполнялась вкусом. Это другой мир. Настолько, что эта часть жизни как будто непроницаема для воображения незатронутых.

С опозданием, пишу о дне рождения Ани. Опоздание оправдывается событиями произошедшими в сам день — в шесть утра у неё отошли воды, я еще спал, но прибежал на крик, начал одеваться, звонить в такси, суетиться. Аня же была образцом собранности, как и в других ответственных ситуациях — в тот день она была спокойна и четко обозначила план действий. Мы приехали в госпиталь, и там Аня опять дала мне повод для гордости — схватки длились до следующего утра, все пошло не по плану, реализовалось большинство ее страхов, но она стойко все вынесла и родила нашего замечательного малыша, богатырского калибра.

В отличии от Ани, неизящные слова «матёрый», «заматереть» происходят от слова мать. В этом преображении, непростом и немгновенном, заключается преемственная, сложновыразимая красота, которой Аня теперь окутана. Из-за этого преображения начинаешь сочувствующе прислушиваться к крику младенца в вагоне метро, не так близко к сердцу воспринимать рабочие неурядицы, и планировать на более далекий горизонт, жизнь наполняется структурой, которая позволяет отличать большое от маленького.

Часы длятся долго, а дни — коротко.
Друзья из Нью-Йорка на рождение Нико подарили нам подписку на развивающие объекты для малыша — три набора, которые приходят каждые три месяца — на первые девять месяцев жизни. Внутри симпатичные объекты, которые можно рассматривать, грызть, сосать, слюнявить, теребить, чесать, скрести, хватать, бросать, трясти — в общем, совершать любые действия, которые хочется совершать младенцу. Подарок замечательный еще и потому, что позволяет экономить энергию и не вдаваться в изучение необходимых для развития игрушек.

С первым набором пришла и сувенирная чашка с надписью, которая открывает предыдущий параграф. После ужина втроем в два приема — сначала едим мы с Николя, а потом Аня — мы пьем чай, и каждый раз, читая надпись на чашке, киваем головой, соглашаясь. Сегодня малышу три месяца, прошли они по щелчку пальца, но каждый день и каждая ночь были наполнены до краев — радостью и терпением, тревогами и уверенностью, и длились долго. Укачивать малыша в пять утра позволяет развивать присутствие.

Сегодня же мне пришлось полететь в Тулузу на пару дней в командировку. После рабочего дня, в избежание пробок, я поехал в Орли на метро — четырнадцатую линию протянули туда этим летом, и теперь из Берси до аэропорта можно доехать за восемнадцать минут. Выходя из метро я подумал, что нужно будет туда приехать с Аней, но понял, что в ближайшее время с малышом мы скорее всего в Орли будем приезжать на такси, и что повод увидеть метро у Ани будет только когда она уже сможет оставлять на меня ребенка — но что и тогда она скорее всего поедет на такси. Поэтому перед тем как выйти, я старательно снял красивые геометрические тени от решетчатых светильников, использованных повсюду на станции — архитектурный фотограф по образованию, Аня любит красивые тени.

Мой начальник, ехавший с работы, прибыл в аэропорт на десять минут позже, и мы, купив в лавке у гейтов что-то на ужин, обговорили планы на следующий день. Затем он позвонил своим детям по видео узнать про их день в школе и попросить хорошо себя вести с мамой. Я пролистал ежедневную порцию мемов в канале розги, и мы направились на посадку. На соседнем со мной сидении расположилась пожилая дама с множеством газет, которые то и дело падали на пол. Я поделился с ней шоколадом из маленькой коробки, которую Аня подарила мне перед выходом, о чем я гордо и заявил своей соседке. Та долго смаковала шоколад, а потом увидела на пару рядов ниже подружку и пересела к ней — самолет полон лишь на треть.

Час десять в пути — и долгий и короткий — редкая для меня сейчас возможность почитать, а потом что-то написать.