У меня есть друг Сильван — он высокий, черноволосый, стройный парень моего возраста, родом из Юры — одного из самых малонаселенных и красивых департаментов Франции, родины желтого вина. Он крепко жмет руку, занимается инфраструктурными проектами в Африке и пишет заметки. Мы учились вместе в инженерной школе и год вместе с ним и еще одним другом снимали квартиру в Лионе. Он возил нас по утрам в школу на своей видавшей виды белой Клио, а по вторникам и четвергам на озеро, где мы занимались греблей.

На прошлой неделе мы встречались на обед, и он рассказал, что хочет больше писать. Я предложил устроить на месяц писательскую игру-упражнение. Пару лет назад после лагеря Камчатка, эту игру предложил Рома, один из участников, чтобы продлить от лагеря послевкусие. Каждый день в чат поступала фабула, на которую нужно было написать текст. Каждый день — несмотря на работу, настроение, занятость — я писал маленький текст, и эти дисциплина и удовольствие от производства чего-то из ничего помогли мне перераспределить приоритеты и научиться находить время для важных вещей.

Фабула сегодняшнего дня — “What wouldn’t you do?” Я достал эту карточку из колоды, которую мне подарил несколько лет назад еще один друг. У этой колоды красивое название и назначение — Oblique Strategies — ее создал музыкант Брайан Ино, пионер эмбиента и автор музыки для аэропортов. В ней карточки, которые провоцируют пользователя иначе посмотреть на то, чем они заняты, помогают выйти из творческого блока. Мне кажется, что это современный, анти-мистический и-чинг или Таро — ценность не в самих картах, а в реакции гадающего.

Чего я не сделал сегодня — так это не написал текста по фабуле.

Repetition is a form of change

Месяц назад я купил городской простой черный велосипед, который храню на улице, чтобы ездить на работу. Мой офис находится на востоке города, рядом с площадью Nation, в семи километрах от дома. Ехать я туда могу тремя или четырьмя разными маршрутами — могу комбинировать их части, в зависимости от настроения. Я плохо знаю восток города и рад его изучать в эти тридцать минут дороги. Каждый день добавляет что-то в мое понимание этого маршрута — очередность светофоров, возможность перестроиться в правильную для поворота линию, чтобы не пропускать потом поток.

Раньше я пытался приехать на работу как можно быстрее, а теперь использую эти маленькие приемы, чтобы оставить время и ехать спокойно, останавливаться на пешеходных переходах, чтобы пропустить людей, которые колеблются на переход зайти, чтобы спокойно стоять в очереди на светофоре, а не объезжать других велосипедистов, чтобы отдавать приоритет автобусам. Я борюсь с внутренним злым мальчиком, но иногда все же его выпускаю — когда кто-то выезжает на встречную на велодорожке, этот мальчик вжимает их обратно, если пешеход перебегает на красный, он, держа руку на тормозе, сжимает ее в последний момент. Я пишу это честно.

Город готовится к олимпиаде — тут и там здания закрыты щитами, часть дорог и мостов перекрыта на ремонт, возводятся леса для мероприятий. Все это вносит больше хаоса в утренний городской commute. Commute — хорошее точное слово, жаль, в русском языке ему нет аналога. Люди с утра обычно спешат, пытаются обогнать, выезжают на встречную, лавируют между машинами. Особенно опасно и самоуверенно ведут себя молодые люди и начинающие велосипедисты на электро-аппаратах. Электровелосипед вообще интересное явление — он убирает усилие, необходимое для езды, а с ним и скромность у его пользователей. Они так и норовят обогнать тебя на перекрестке, выехать перед тобой на светофоре (на манер мотоциклистов) или проехать у пешехода под носом. Обгоняя их, я чувствую превосходство человека над машиной.

Я читал, что для многих преграда к пользованию велосипедом — поведение других велосипедистов. Оно вызывает тревогу. Выехав вчера на велодорожку вдоль бульвара Вольтер после работы, я еду очень медленно — мне нужно кое-что посмотреть на телефоне. Я слышу бешеный звон сзади, и меня на большой скорости обгоняет молодой парень в наушниках на съемном электрическом велосипеде. Вдогонку я громко спрашиваю, все ли с ним порядке. Он оборачивается, ускоряется еще и, проехав сто метров, выдает мне средний палец.

Retrace your steps.

Девушка, с которой я встречался, когда мне не было двадцати лет, как-то сказала мне, что у меня дурацкая походка, и что мне нужно над ней поработать. Сейчас и не припомню, что именно с ней было не так — может быть она была прыгающая, и я расставлял в стороны ступни, когда ступал. Тогда это меня поразило — во мне был какой-то недостаток, о котором я не подозревал, что-то, из-за чего люди меня оценивали, о чем я даже не задумывался. Пару недель после этого она написала мне СМС, чтобы окончить наши короткие отношения. Прошло почти двадцать лет, я не вспоминаю о ней, но мысль о походке периодически всплывает, особенно когда рассматриваю подошвы на ботинках, которые имеют тенденцию стираться на внешних задних сторонах каблука.

Как-то раз я проводил собеседование одного кандидата. Не будучи рожденным во Франции, по-французски он говорил прекрасно, его акцент был даже лучше моего. Тем не менее в его речи отсутствовала структура, он начинал рассказ с середины и забывал о выводах. Также он использовал много слов паразитов, чтобы наполнить ими любые паузы, порой два-три раза в одном предложении. Слушать его было довольно тяжело, несмотря на интересный и подходящий мне опыт. Сам я долго и упорно боролся с качеством своей коммуникации в Лореале — там за этим активно следили, учение хорошо вслух рассказать историю и показать красивые слайды было одним из важных конкурентных преимуществ. Мне, с инженерным образованием и отсутствием опыта публичных выступлений, было по-началу сложно доносить до окружающих свои идеи.

В речи (и это может казаться контр-интуитивным по сравнению с письмом) очень важна подготовка — чтобы коротко и ясно выразиться нужно, как правило, заранее знать, что ты будешь говорить, кому и как. Поэтому подходить к устной коммуникации нужно сознательно. Способность думать и говорить находу — редкий дар или продукт опыта, у меня, например, такой способности нет. В письме же, в противоположность речи, можно и нужно начинать просто формировать мысли в предложения — одно зацепляется за другое, формируя структуру, которую потом можно итеративно дорабатывать. В Амазоне, например, вся важная работа проходит в форме коллективного производства текста: в возвращении к написанному, в поисках правильной структуры, необходимого контекста и аргументов, в удалении лишнего и в оттачивании и сокращении формулировок.

Письмо формирует мысли, а не наоборот. Поэтому мне интересно следить за свершениями в области лингвистических моделей — может быть, они смогут приоткрыть дверь к пониманию языка и, соответственно, человеческого мышления.

Испанские заметки 1

На соседнем сидении молодой грузный мужчина смотрит футбольную статистику и увлеченно грызет ногти. Он находится вне поезда, в своих мыслях, ему жарко. До этого он пятнадцать минут говорил по телефону, и экран телефона покрыт каплями пота, которые он в своем увлечении не замечает. Мы сидим спиной в направлении движения; из окна видно горы, окружающие Барселону, из которой мы выехали полчаса назад.

В Барселоне мы с Аней заселились на одну ночь в красивый отель с японским названием. Аня долго планировала эту поездку и рассчитывала поплавать в бассейне на крыше, с видом на Саграда фамилия и весь город. Бассейн оказался совсем небольшого размера и забит состоятельными, татуированными, плотными туристами навеселе. Мы выехали поужинать в город и вернулись к вокзалу пешком. На улицах много собак, они спокойные, привыкшие к жаре и другим собакам. В парке Хуана Миро — собаки, танцевальные занятия и одна статуя Миро.

Движение спиной вперед напоминает жизнь — вид на пройденный путь становится все общее, грядущее неясно, но пункт назначения есть на билете. Мимо нас, в направлении пункта отправления, прошли две проводницы с тележкой закусок и мобильной эспрессо-машиной.

Испанские заметки 2
Поезд в Таррагону

В соседнем отделении едут четверо, среднего роста и возраста, испанцев. Двое, сидящие лицом ко мне, похожи — они едут в темных очках, через коричневые стекла которых видны латинские карие глаза, у них нервная мимика, у обоих хорошие залысины, но один уже начал бриться налысо, а второй еще нет, оба носят короткую бороду и усы.

У ближнего ко мне, уже обритого, татуировка китайского иероглифа на шее и серебряный узорчатый браслет на одной руке, а из под армейских часов на другой — выглядывает татуировка, звезда. Его сосед, усаживаясь, был явно недоволен — он, кряхтя, пытался устроить свое худое тело поудобнее на кресле.

Пока мы едем через холмы вокруг Гуадалахары, один из мужчин, сидящих спиной ко мне, оборачивается, видимо чувствуя мое наблюдение. Он тоже в солнечных очках, с бородкой и серебряным браслетом на руке, на нем светло-зеленая льняная рубашка и черные джинсы с коричневым ремнем. Отъезжая из Мадрида, он просматривал свою ленту фейсбука и надолго задержался на напоминании о годовщине добавления в друзья какого-то человека — он долго рассматривал общие фотографии, чувствуя течение времени.

Я думаю о том, что по фотографиям четко воспринимается время — как по содержимому, по качеству и цветопередаче изображения, так и по изменившейся руке эти картинки снимающей. Со временем меняются прически, приходит и уходит мода на узкие или широкие штаны, килограммы приходят и уходят, и все это отпечатывается в архивах, хранящихся в наших телефонах — доступных по движению пальца, но плотно запечатанных — настоящая машина времени.

Я захожу в свою фотоленту и откатываюсь за пятнадцать лет назад на самую раннюю фотографию в моем телефоне — от декабря две тысячи девятого года. На этой картинке я в компании двух людей. У меня роскошная шевелюра, черное пальто с хлястиками под погоны, под ним зеленый свитер, а не шее — пышный оранжевый платок в огурец. Со мной — Агат, дочь женщины, у которой я жил, когда учил французский язык, с которой мы сдружились, и Веня, мой однокурсник и друг из университета, с которым мы учились во Франции — он в Лилле, а я в Лионе. Я не могу припомнить обстоятельства этого фото — скорее всего это в Париже, когда обладателей стипендии того года собирали на торжественный ужин в министерстве.

Это единственное фото того года, оно в ленте, потому что Веня, когда-то мне его отправил. В двенадцатом году на моем телефоне кончилось место, и я удалил архив за четыре года, предварительно
сохранив его на флешку. Теперь с облаком и большим объемом доступной памяти такие проблемы не встают, и я представляю себе как через сорок лет мы будем копаться в полувековых архивах на сотни тысяч фотографий.

Испанские заметки 3

С Аней путешествуем по Испании и после активной недели переместились в курорт под Таррагоной. Тут в отеле мы перемещаемся между столовой и пляжем в неспешном ритме волн, которые существуют, кажется, лишь из-за кораблей изредка показывающихся на горизонте.

Большая часть посетителей этого отеля — пожилые люди. Заходя в столовую, видишь серебряный лес седых голов. В первый день к нам у бассейна подошел английский старичок Пол, чтобы спросить, что мы делаем в их «доме престарелых». Он поделился, что ездит сюда уже десять лет, и что доволен близостью моря, отсутствием музыки и общим спокойствием, царящим в этом месте. Мы ответили, что Аня была в этом отеле с родителями двадцать лет назад, и он уважительно крякнул.

На лифт, после ужина, выстраиваются очереди и мы поднимаемся на третий этаж по лестнице. Из окон на лестничной площадке открывается вид на небо и кроны пальм. Из нашего номера — вид на море, и шум прибоя и только он слышен всю ночь. Сотрудники отеля тоже вошли в солидный возраст вместе с посетителями. Все в этом месте чисто и прибрано, но носит следы времени — серый цвет стен теперь больше напоминает больничный коридор; уличный душ, назначение, которого смыть морскую соль, запущен и еле течет, ведь никто на море и не ходит — на него и так неплохой вид.

В последнее время часто обсуждаем с Аней различные признаки взрослой жизни. Часто они связаны с тем, что что-то кончается — коробка соли, паприка, чёрный перец, банка лаврового листа, мука, сахар, мед, большая упаковка риса. Раньше я не покупал специи больше одного раза в одной и той же квартире. Иногда они связаны с выработкой новых рутин — по совету приятеля я стараюсь не выходить из дома, не увлажнив лицо кремом с защитой от солнца, а вечером перенял у Ани чистку зубов нитью. В субботу с утра, по расписанию, мы с собакой и Аней идем на рынок с тележкой, сумками и бумажными пакетами для овощей, сбереженными с прошлой недели.

Недавно я долго пытался встретиться с одним новым знакомым. Он спонтанно пару раз писал мне вечером, предлагая выпить, а у меня каждый раз все уже было распланировано на пару дней вперед. Раньше меня раздражали люди, с которыми нужно было договариваться заранее, но видимо теперь я и сам двигаюсь в этом направлении.

Если движение к зрелости заключается в уменьшении суеты и связанного с ней страдания, это не так уж и плохо. Внутреннее спокойствие стоит дорого. Сегодня мы как раз на пляже дочитали Пелевина этого года — последнюю часть трилогии об иллюзорности мира, о бесконечном движении от Сансары к Нирване.

Оглавление. Ссылки на заметки в этом канале:
Про жизнь в Америке
Про квартирный вопрос в Париже
Про лодки
Про лестницы и город
Про пятнадцатый округ Парижа
Про дом
Про Балаково
Про организованный спорт
Про период без работы
Про Танжер
Обрывки про конец зимы
Про мышку
Oblique strategies
Испанские заметки
Руан, июнь 24

Испанские заметки 4
Ветреный день

Сегодня облачно и сильный восточный ветер. Тем не менее, на пляже множество людей: на выходные приехали испанцы и расположились на песке, наслаждаясь комфортным загаром — лучи и тепло пробиваются из-за туч, но ветер приятно охлаждает кожу и на солнце можно лежать бесконечно, рискуя обгореть.

Я читаю Ане вслух очередную книжку, она укрывается от ветра нашими пляжными полотенцами. Ветер разогнал волны и они, разбиваясь белыми барашками, докатываются почти до лежаков. Воздух наполнен шумом ветра, прибоя и развевающейся холстины, которая служит крышей навеса под которым стоят наши лежаки. Я беру полотенце и укладываюсь на песок, чтобы безнаказанно принимать солнце.

По кромке волн ходят отпускники, чаще парами. Сухие спортивные старики — в спортивном ритме, молодые уставшие на работе — неспешно. Одинокие мускулистые мужчины щеголяют своим телом. Одинокие женщины — минималистичными купальными костюмами. Неспешно прогуливаются беременные женщины. Дети играют с песком. Продавцы шапок и покрывал спокойно разносят свой скарб, надеясь на выручку. На горизонте, рискуя за него свалиться, ползет лодка, из-за сильного ветра сложившая парус. Чайки, наслаждаясь этим же ветром, проносятся над пляжем.

Испанские заметки 5

Сегодня самый прохладный день отдыха. Ночью прошел дождь, да и во время завтрака моросило. Завтра мы уезжаем обратно в Париж на поезде из Барселоны и решили все-таки выбраться на пляж: Аня в свитере и под полотенцем. Мы читаем вслух, а в перерывах смотрим на море и соседей по пляжу. Почти все уведомления на телефоне у меня отключены, но иногда я захожу проверить социальные сети.

Инстаграм в последнее время начал думать, что мне нужно показывать рекламу аукционов, и я переодически вижу выборки посуды, часов и старого вина. Сегодня просматривая ленту, я увидел часы Ролекс по более-менее доступной цене, и решил посмотреть детали. Простой стальной корпус, стальной циферблат и счетчик даты. Не уверен, влияет ли это на цену, но часы оказались с гравировкой — их подарили в восемьдесят втором году сотруднику IBM на двадцать пятую годовщину трудоустройства.

Поисковик по имени юбиляра выдал некролог от две тысячи тринадцатого года — страницу, которую создал муж его племянницы, где родственники и друзья оставили о нем слова памяти. Владелец часов оказался доктором математики, который одно время преподавал (в том числе в MIT), а в пятьдесят седьмом году устроился математиком в «службу федеральных космических систем» IBM в небольшом городке в штате Нью-Йорк. Судя по словам друзей, он был добрым, скромным, но ярким человеком. Был членом Американского математического общества, научного общества Сигма Кси и братства Фи Бетта Каппа.

Сайт колледжа Гамильтон, где он учился и чьим донором был, упоминает, что родился он в поселке с напоминающем о его будущей карьере названием Triangle. Отец его был агентом по недвижимости, но жили они на ферме в пятьдесят акров. Учебу он начал в сорок пятом году, вернувшись с войны, и полюбил математику, закончив магистратуру в университете Джона Хопкинса и написав докторскую в Корнелле. Он продолжал жить на ферме своих родителей (“boyhood home”) до самой смерти. Он никогда не был женат и не имел прямых наследников. На деньги из его наследства в две тысячи шестнадцатом году колледж учредил стипендию. Через одиннадцать с половиной лет после смерти, часы с гравировкой его имени можно купить на Сотбис.

Руан, июнь 24


Сегодня я встал без десяти пять, умылся, оделся и сел в такси, которое уже ждало у дома. Поездка по пустому Парижу до вокзала Сан-Лазар длилась пятнадцать минут. Таксистка рассказала, что работает по ночам, ее смена начинается полчетвертого утра. Многие ее клиенты — журналисты и их гости, которые едут на утренний эфир; выходящих из клубов она старается не подбирать, поэтому планировала быстро уехать из восьмого округа, в котором находится вокзал и где много клубов.

Оказавшись на вокзале за полчаса до отбытия, я думал выпить кофе, но парижане блюдут свой рабоче-жизненный баланс, и даже на вокзале кафе открываются только полседьмого утра. Я ходил вдоль холла, от которого в направлении Нормандии уходят пути, и смотрел на людей, которые сходят с пригородных поездов, направляясь на работу. Подавляющее большинство из них — эмигрантского происхождения. Полутарочасовой поезд до Руана быстро доезжает до Нормандии, но там уже начинает останавливаться каждые пять минут.

У вокзала я нашел остановку такси и попросил отвезти меня в промышленное предместье, где находился склад, на котором у меня были дела. Ехать согласился только третий таксист, и за двадцать минут мы оказались на месте. Агентство доставки — это вытянутый прямой параллелепипед, у которого с одного торца находятся пара залов для администрации, с другого — доки, куда ночью швартуются полуприцепы для разгрузки посылок, а с длинных сторон — мириада дверей, к которым подъезжают задом фургоны для погрузки, около сотни в общей сложности.

От доков во всю длину параллелепипеда бежит конвейер, на который из полуприцепов выгружают посылки. Доставщики в начале смены становятся вдоль конвейера и ловят свои посылки, пытаясь углядеть свой номер маршрута на этикетках. Когда на конвейере, после пары прогонов взад и вперед, не остается больше коробок, доставщики начинают перестановку посылок в порядок для загрузки в фургон — последние загружаются первыми. Хассан, начальник утренней смены, крупный спортивно-сложенный парень, встретил меня и выдал светоотражающий жилет и защитные стальные носы на обувь — верные спутники любого офисного логистического (хочется сказать логичного) сотрудника.

Хассан отвел меня к водителю, маршрут которого мне был интересен, и попросил взять меня «на дорогу». Он никак не хотел слушать возражения против моего присутствия и начал сильно злиться, взывая к непосредственному руководителю данного водителя через весь склад своим могучим командным голосом. Мои объяснения, что меня можно высадить в городе на середине маршрута и необязательно отвозить на вокзал или в агентство, разрядили ситуацию.

Я помог Али закончить загрузку посылок в фургон, он выкурил сигарету, налил себе кофе и мы выехали на дорогу. После семи лет работы в этой компании на одном и том же маршруте Али не требовалось заглядывать в карту, чтобы выбрать следующий пункт доставки и проехать туда. Более того, ему были знакомы половина клиентов на манифесте — кто они, что заказывают и будут ли сегодня дома. Мы доставили корм в приют для собак (там он останавливается каждый день), шины в автомастерскую его друга, тяжелую посылку с алиэкспресса его приятельнице, которая торгует на местном рынке, коробки лекарств в две разные больницы, посылки Зара, пылесос, беговую дорожку в агентство по найму, автозапчасти гипнотерапевту и многое другое. Али жаловался, что ремесло доставщика нервное: клиенты думают только о себе и своем времени и не понимают, что ему за смену нужно заехать буквально в сто мест, чтобы развезти полторы сотни посылок; что новые электрические автомобили, на которые их пересадили пару лет назад, слишком тихие и, подкрадываясь, пугают людей — особенно старушек, которые начинают на Али ругаться; что клиенты, бывает, крадут посылку, и за это приходится платить самим курьерам. Еще он говорил, что все сейчас спешат, но не очень понятно куда.

До доставки Али работал на стройке, там платили значительно больше, но нужно быть часто вдали от дома и велик риск долгосрочных травм. Доставка ему нравится — это сложное ремесло, но оно честное и в нем всегда есть работа.

Руан — столица Нормандии, известный своим роскошным собором, довольно большой город, где, как я узнал в этот раз, даже есть метро. В эту поездку я побывал в не самых его туристических местах. Например в «неблагополучных» кварталах, где в прошлом году во время бунта связанного с убийством полицейскими подростка в Париже сожгли офис, куда Али раньше часто привозил посылки. Люди, как сказал Али, в этом районе живут хорошие, но, к сожалению, много наркотрафика и еще обосновался цыганский табор.

Али высадил меня у Сены, я прошел пешком до центрального собора. По обычаю я сел на скамью, чуть подумал, осмотрел свод и витражи и направился пообедать. На полпути к вокзалу я нашел приличную брассери, где мне вынесли тартар с картошкой и обеденный бокал красного вина в рабочий день.

На вокзале я обменялся замечаниями с одним из своих сотрудников, который ездил сегодня с другим водителем. В поезде обратно мне было выписано место в последнем вагоне, прямо напротив входа в кабину машиниста. Рядом со мной сидел небольшой сухой, сутулый старичок в синем костюме с зеленым нагрудным платком. Мы обменялись парой слов, я занялся этой заметкой, а он задремал. Позже я заметил его спускаясь в метро на эскалаторе — он в своём неспешном ритме шел куда-то. Я опустился на дно Сан-Лазара и сел на свою зеленую ветку метро.

Неожиданная (и для меня самой) рекомендация, не имеющая отношения к искусству.

Я даже не умею кататься на велосипеде, но мой муж обожает это дело. Месяц назад вышел второй сезон док.сериала про Tour de France — самую важную и престижную велогонку в мире — который я почему-то решила присоединиться посмотреть.

21 день, 22 команды из 176 участников, общая протяженность примерно 4000 км. И вот 10 дней назад начался Тур де Франц этого года — и я неожиданно день за днем нахожу себя следящей за этим событием и сопереживающей разным гонщикам.

Интересно наблюдать не только за самой велогонкой (а это удивительная физическая нагрузка — горные этапы, серпантины, дождь и жара — и невероятно опасный спорт), но и за тем, как устроена структура внутри команд.

У команд поменьше стратегия такая: выиграть хотя бы один этап, любой (это важно, так как победа = большая видимость рекламных партнеров = больше денег в следующем году), каждый в команде фактически сам за себя. У команд-фаворитов, тех, чьи гонщики получают заветную желтую майку, иное мышление: собрать команду, где каждый будет спортсменом самого высокого уровня, но все они будут согласованно работать на победу одного конкретного гонщика.

Отличаются и менеджеры команд и их стили: в командах первого типа это экспрессивные активные управленцы, мотивирующие пламенными речами и яркими обещаниями, в командах второго формата — спокойные взвешенные менеджеры, напоминающие о глобальной цели и не фокусирующиеся на мелких неурядицах, сохраняющие спокойствие и самообладание даже в самые стрессовые периоды.

Еще один интересный момент: у меня в голове сидел стереотип, что спортсмены в целом — это про свободный стиль жизни (бесконечные романы известных футболистов и теннисистов тому доказательство). Тут же почти каждый гонщик постоянно говорит о том, что самое главное в его жизни — поддержка семьи — жены/партнеры и дети ездят с ними на протяжении всех этапов, встречая после каждого проезда. И почти все велогонщики в целом не боятся выглядеть уязвимо и показывать свои эмоции — слезы после сложного этапа или победы, признание силы конкурента — все это как будто бы большой отход от токсичной мускулинности в сторону здорового восприятия себя и реальности.

Аня пишет про наш совместный просмотр тура в этом году

Из палаты, где мы с Аней и малышом находимся, открывается вид на Эйфелеву башню и купол дома Инвалидов. Первые сорок восемь часов после рождения Нико как в тумане — мы спим, кормим его и, периодически, расплываемся в любви к этому новому существу.

От многих я слышал о том, что дети — это сложно, но что отдача от них перекрывает трудности. Это отражает то, что я чувствую, и стоит добавить о связи с малышом, очень похожей на влюбленность, которая громом ударила меня, как только его положили Ане на грудь после рождения, и которая растет во мне и сейчас.

Мне повезло, что во Франции существует месячный отгул для отцов по уходу за ребенком, с сохранением части зарплаты. Я взял три с лишним недели, начиная с момента родов, и не понимаю как можно по-другому.

Николя родился большим — около четырех с половиной килограммов, полностью готовым — с волосами, щеками и милыми перевязочками на руках и ногах. Чем больше дети, тем сложнее в среднем им рождаться, поэтому роды Ани были более трудоемкими, чем ожидалось. Тем не менее, благодаря подготовке, вниманию врачей и взаимной поддержке, мы (более Аня, чем я, конечно) справились. Видеть здорового розового младенца, замечать как проходит его послеродовая желтуха, как сходит шишка от вантуза на голове — самое большое счастье.

Из-за недостатка сна голова становится вязкой, а мысли большими, но как бы, не помещающимися в голову. Из таких мыслей, о закольцованности жизни: мы рождаемся и умираем беспомощными, и о том как критически важно иметь в эти моменты рядом людей, которые с любовью и лаской позаботятся о тебе. О том, что одним из базовых признаков любви является готовность посвятить себя уборке продуктов жизнедеятельности объекта этой любви. В настоящий момент я убираю испражнения за тремя живыми существами — в этом близость и поколенческая честность. Как иначе ласково сменить четвертый за ночь подгузник без раздражения и спешки, позаботившись о том, чтобы руки были не холодными? О том, что моя любовь к Ане преобразилась и выросла, что из нее за девять месяцев беременности и пару дней родов получилось два человека, и что моя любовь к ней, являясь ее отражением в моей голове, тоже раздвоилась и расцвела.

Мы ждали, что малыш родится восьмого числа восьмого месяца, трижды восьмого года, ровно на восемьсот восемьдесят восьмой день с нашей свадьбы, а потом в день рождения Ани, но он, показав дипломатичность и, может быть, расчетливость, родился чуть после полуночи, трижды четвертого числа, дважды четвертого месяца, дважды трижды четвертого года.

Сейчас я уже вышел на работу и должен изо дня в день оставлять и Аню, и малыша, и животных дома. Это кажется неестественным, но диктуется необходимостью добычи. Я встречаю друзей, и они спрашивают меня «ну как?», я отвечаю как могу и думаю о том, как сложно задать точный вопрос и дать складный ответ про такое большое жизненное событие — оно не помещается ни в голову, ни в текст.