С Майком приехали к ветеринару в юго-восточный пригород Кретей — врача посоветовали наши друзья, которые к ней возят своего пса аж из Майами. Мы сели на салатовую надземную линию метро недалеко от дома и пересели на, обычно густо набитую, фиолетовую, но в обед понедельника, полупустую, направляющуюся в предместья. Клиника располагается в пригодной офисной зоне — двухэтажные кубики разбросаны среди газонов, заборов, деревьев и извивающихся дорог. Рядом гипермаркет и Бургер Кинг.

Я оставил пса сделать рентгеновские снимки под наркозом, и теперь сижу в зале ожидания, окруженный другими собачниками. Старенький охотничий сеттер очень волнуется, тяжело дышит и скулит. Молоденькая сука Стаффорд спокойно ждёт, посматривая в окно. В клинике две кошки, они невозмутимо спят, иногда переходя с места на место.


Я решаю пройтись и позвонить маме. Она рассказывает как вчера час в минус пятнадцать на улице открывала дверь машины, про новости моих сестер и про свой водонагреватель, который все никак не заменят.

После недели дождей на улице тепло, охапки павших листьев гниют в углублениях тротуаров и на траве. Голые, частые ветки деревьев затягиваю сеткой небо.

Впервые после трех лет удаленной работы во время и после эпидемии и длительного времени без работы, еду в метро на новое место, куда нужно будет приезжать первое время пять раз в неделю. Новая компания — небольшая, в сорок человек, но является филиалом крупного перевозчика, который в свою очередь принадлежит гигантской английской почте.

Шестая линия везет меня к nation, откуда я планирую дойти пешком до офиса. Перед конечной станцией поезд уже полупустой и вселяет оптимизм по поводу качества ежедневного передвижения на работу. В английском языке есть удобное слово commute, обозначающее это передвижение, в русском языке такого сокращения нет — наверное, мы не думали в таких категория раньше. Какая разница, кто и как ездит на работу, если у нас такие широкие реки?

В это время, последние полгода, я обычно приходил с прогулки с собакой, чистил его после улицы, кормил и делал чай. Сейчас Аня в телеграме уточняет, гулял ли я и кормил ли его, потому что пес пытается выжать из нее дополнительный прием пищи, а я смотрю на невыспавшиеся лица горожан, тяжело переживающих вырывание из пододеяльного тепла. Я жду, когда станет потеплее и посуше, чтобы отремонтировать велосипед и пересесть на него для этих ежедневных поездок.

Я иногда переживаю по поводу работы в небольшой структуре — как переведутся мои навыки, хватит ли самостоятельности, чтобы справиться с неопределенностью? Сегодня проснулся ночью и в голове вместо пустоты были обрывки рабочих мыслей — они зацикливались и, разгоняясь, врезались друг в друга, распадались как частицы в ускорителе, но не давали результата. Как только нашлась работа, еще до ее фактического начала, вернулся иррационально тревожный сон — видимо волна ответственности инерционно начала поднимать меня еще до начала нового этапа. Я пытаюсь растворять эту тревогу, когда она подступает, и заменять ее спокойствием. Или безразличием?

На новом месте дела спорятся, эксперименты запускаются, а решения принимаются быстро. А еще — много деятельности, много иногда пересекающихся приоритетов и еще не сформировавшаяся структура, наполненная новыми люди. Они в основном младше, другого склада и других горизонтов, и все это мне тоже интересно изучить.

Semi-permanent vacation


За время без работы я думал, что я изменюсь, что работа определяет большую часть моего существа — поставляет мне большую часть общения, престиж, а также интеллектуальный и эмоциональный жизненный материал, без которого будет пустота. Оказалось, что и без работы мне было, чем заняться. К лету закончилась морока с переездом, поиском квартиры и оформлением документов — я больше готовил, занимался домом, гулял и проводил время с собакой, смотрел кино и сериалы, играл в консоль, читал, иногда писал заметки, посмотрел тур де Франс, катался на велосипеде, встречался с друзьями. К зиме, даже с кошкой у меня выработался лучший контакт — она стала вечером приходить общаться.

Приготовление пищи оказалось увлекательным и приносящим удовлетворение занятием, мы выработали рутину закупки продуктов: в субботу на рынке свежие овощи, фрукты, цветы и рыба, а в понедельник после обеда (но до прихода вечерней волны покупателей), уже в супермаркете — все остальное. Выработалась также и своя рутина уборки, были изучены все щетки пылесоса, типы губок и моющих средств.

Я долго отходил от сокращения — восприняв его как небольшое предательство. Со временем пришло понимание, что предприятия (в особенности, американские) — не люди и не обладают понятием верности, и что нести обиду не имеет смысла. Еще, несмотря на неприятность этого происшествия, пришло понимание, что такие изменения — это расширение поля возможностей, и следующий этап может быть лучше и интереснее. А может и не быть, но рассматривать повышенную неопределенность только в негативном ключе смысла не имеет.

Я понял, как для меня важны возможность работать удалено и быть чаще с семьей и животными.

Я думал, что буду продуктивен, прочитаю много книг, пойду в спортивный зал, пройду курсы по машинному обучению, сдам на права, буду медитировать, придумаю бизнес, помогу Ане, но ничего этого так и не сделал. Все эти стремления зависят не столько от свободного время, сколько от способности это время выделить и построить быт так, чтобы этими вещами заниматься — как говорили на моей работе — работают не намерения, а механизмы. Это не значит, что я жалею о том, чем я наполнил это свое время — провел я его хорошо, но постановка целей и сознательный подход к их достижению необходим и в личной жизни.

Другим сюрпризом стало то, что поиск работы был сложнее, чем я предполагал. Я искал довольно определенную роль на рынке технологических компаний, переживающем спад, тем не менее я (самонадеянно) ожидал, что мой профиль (крупные компании, лидеры своего сектора, неплохое образование, довольно линейный карьерный рост) хотя бы приоткроет для меня многие двери. Я подавал в основном на релевантные и интересные для себя вакансии для которых у меня всегда был как минимум функциональный, а часто и отраслевой опыт. Подав на около сотни вакансий в компании, где у меня не было связей, я услышал отклик на десяток, но дальше звонка с кадровиками дело ни разу не пошло. Параллельно я общался с бывшими коллегами и знакомыми — которые, в основном, работали в той же технологической отрасли, где найм был часто заморожен. В итоге за шесть месяцев поисков, я прошел до последнего этапа собеседования в трех компаниях — в одну меня порекомендовал бывший коллега, во вторую меня привел хед-хантер, который сам вышел на меня, а с основателем третьей, куда я и устроился, я познакомился, когда работал. Таким образом, ощутимый результат был только там, где я кого-то уже знал, и там, где выходили на меня самого. Подозреваю, что на публичные вакансии откликается слишком много людей, и у кадровиков просто не хватает ресурсов на просмотр всех резюме, поэтому отсматриваются только первые икс. В итоге, я вынес еще раз для себя важность построения сети профессиональных знакомств и системного подхода к поиску — аутсорсинг, персонализация, автоматизация и так далее.

Таким образом поиск работы проходит более успешно, когда не ты сам подаешься и пытаешься понравиться, а когда тебя уже знают и пытаются заполучить.

Звучит это тривиально, но определяет для меня осознанный подход к долгосрочному планированию карьеры, у которого есть три составляющие — работа над достижениями и навыками помогает улучшить привлекательность в поле каретных возможностей; работа над сетью профессиональных знакомств и связей помогает это поле расширить; а построение карьерного плана дает понимание для выбора, когда возможности представляются.

Танжер 36

По работе выдалось на пару дней полететь в Танжер, где в моей новой компании работают операторы колл-центра и часть программистов. До рейса я немного поработал, а в самолете взялся за книжку по древнеримской истории, которая уже давно лежит, начатая еще до поездки в Америку. Иногда книги не идут долгое время, при чтении ум отвлекается и пускается в размышления, приходится постоянно перечитывать параграфы. Я их откладываю, чтобы вернуться в правильное время.

Ночью до полёта, друг прислал сообщение про трансцендентный опыт, полученный ночью после чтения Пелевина — в самолете за полярным кругом, глядя на снежную бурю в иллюминаторе. За двадцать минут до прилета я тоже отложил книгу, посмотрел в окно и не смог от него оторваться вплоть до посадки. Под нами почти не было облаков и была видимость на много километров — казалось, я смотрю на живую карту. Там были изрезанные петлями дорог лесистые горные склоны Андалусии, озера, в которых отражается солнце, редкие облака и их тени, вереницы машин на автостраде — все это было как на ладони.

Минут через пять мы подлетели к Гибралтарскому проливу. По его поверхности, испещренной белыми клочьями пены, друг за другом ползли гигантские контейнеровозы, настолько большие, что их названия были видны с воздуха. Затем самолет пролетел над Танжером и сделал поворот, чтобы зайти на посадку со стороны многокилометрового океанского пляжа. Пляж уходил в горизонт прямой песчаной линией, принимающей на себя бесконечную вереницу волн. Внизу виднелись фермы солнечных батарей, вереницы ветряков и напоминающий римскую арену заброшенный стадион для боя быков, построенный испанцами в начале пятидесятых, а в дымке на горизонте — Атласские горы.

Развернувшись над океаном, самолет снижается на посадку, двигаясь в унисон с волнами в направлении пляжа. Приземлившись, он тормозит двигателем и закрылками, а я смотрю на пустырь между посадочной полосой и забором, густо заросший желтыми полевыми цветами. В маленький аэропорт, спустившись по трапу, я иду пешком и вспоминаю старый саратовский аэропорт на Соколиной горе.

В январе здесь солнечно, около пятнадцати градусов. Танжер находится на мысе, где сходятся Средиземное море и Атлантический океан, и издавна является мировым перекрестком и крупным портом. Считается, что город основал сын Посейдона, Антей. Тут и там — римские руины. Живут здесь скромные, но знающие себе цену, гостеприимные и негромкие люди и эту ироничную, узнаваемую манеру держаться, увозят с собой, куда бы они не ехали.

Коллега за обедом, сетует, что уровень жизни после ковида здесь заметно упал. На улице то и дело встречаешь попрошаек, бабушки продают бумажные платочки, а ребята разносят нарезанные ломтиками пирожные. Тем не менее, по его ощущениям люди довольны, а король делает правильные вещи — в следующем году Морокко примет чемпионат африканских наций по футболу, а в тридцатом году разделит мировой чемпионат с Испанией и Португалией.

Наше рабочее пространство находится на шестом этаже невзрачного офисного центра, расположенного в паре кварталов от порта, рядом с историческим кварталом — Мединой. Это пара комнат с белыми стенами, светлым кафелем и большой лоджией с широким видом на город. На лоджии сотрудники выходят выпить чаю, выкурить сигарету и посмотреть, как вокруг летают портовые чайки. Отсюда видно как на школьную спортивную площадку в перерыв выходят подростки, и как одинокий строитель в здании напротив шпатлюет стену. На улицах много людей, снуют курьеры, пожилые женщины куда-то идут с тяжелыми сумками, мужчины разных возрастов слоняются. Многие здания покрашены в красивый, кирпично-красный цвет. Коллега объясняет, что это исторический цвет краски, которую используют для снижения уровня влажности в зданиях, что сейчас уже научились ее производить разных цветов, но что люди по традиции считают, что этот красный справляется лучше. Могу их понять.

Он рассказывает, что только вернулся из Мадагаскара, где провел четыре лучших года своей жизни. К сожалению, контракт закончился, и он должен был вернуться домой.

Мадагаскар служил также местом ссылки Мухаммеда Пятого, который отстоял у европейцев марокканскую государственность, что помогло этой стране обеспечить свои относительные стабильность и благополучие, поэтому в его честь названы главные улицы всех городов страны. Его внук Мухаммед Шестой (Мухаммеды и Хасаны чередуются, подчеркивая вышеупомянутую стабильность) даже отстроил на Мадагаскаре целый город. Под его управлением страна сейчас пытается занять в Африке место Франции и разрешить с Алжиром давний спор за западную Сахару, ловко используя в переговорах с Францией, которая поддерживает Алжир, свое географическое положение — врат в Европу, через которые поступают наркотики, эмигранты и террористы.

Танжер, ровесник Рима, всегда выделялся, даже во время европейского протектората, когда, благодаря своему порту, остался под международным контролем. Сейчас он переживает большой подъем — недавно построили новый большой порт за городом, а старый перестроили, открыв гражданский и рыбацкий порты и большую яхтенную гавань, ресторан и прогулочную набережную.

По всему городу идут стройки жилья и офисов, ремонтируются исторические здания, а рядом с аэропортом уже стоит, готовый к чемпионату следующего года, свежий большой стадион. Здесь нельзя рубить пальмы. Они находятся под королевским покровительством, так как предки королевской династии прославились тем, что смогли вылечить заболевшие в то время финиковые пальмы, обеспечив процветание региона. Поэтому архитекторы встраивают в свои планы специальные защитные короба, которые уважительно возводятся вокруг стволов. Это редкое место, где в пяти минутах ходьбы друг от друга стоят действующие церковь, мечеть и синагога. Тем не менее с холма, на котором стоит портовая крепость (казба), видно, что минарет мечети предусмотрительно выше креста на церкви, а синагоги вообще не заметно.

В Танжер хочется вернуться.

Мне сегодня тридцать шесть. Это хорошее число — дважды восемнадцать, трижды двенадцать, четырежды девять, шесть в квадрате, два в квадрате на три в квадрате, двадцать четыре плюс двенадцать, три в кубе плюс три в квадрате. Из книжки по римской империи я узнал (пожалуй, поздновато для своего возраста), что в году умещается двенадцать полных лунных циклов, поэтому у нас двенадцать месяцев. Двенадцать знаков зодиака и этот мой — год дракона. В двенадцать я учился в школе, в двадцать четыре доучивался в университете, а в тридцать шесть меня тянет чему-то еще поучиться.

Сегодня, улетая из Танжера, римлянами захваченного, перелетая через Гибралтар, я досматриваю на экране, закрепленном на потолке кабины, немой фильм с Бастером Китоном и берусь за свою книжку по истории.