Еще хочу поделиться замечательным короткометражным фильмом, наполненным поэзией, красотой и любовью к родине (правильной). Про него мне в Грузии рассказала скульптор Надя Лихогруд, муж которой, Володя, этот фильм и снял.

Мама гостит в Париже, и мы ходим по музеям. Аня посоветовала съездить в дом Моне в Живерни — на границе Нормандии и Парижского региона. В ночь перед поездкой меня настигло несварение желудка, припоминающего тяжелую и уже непривычную грузинскую кухню. Поэтому на поезд я встал в состоянии особенной хрупкости. До центрально расположенного вокзала Сан-Лазар мы доехали на полупустом метро, избежав утреннего наплыва, посетили вокзальную аптеку, выпили чай и загрузились в плотно упакованный поезд в направлении Руана — столицы Нормандии.

В отделении на четыре человека рядом с нами сидело двое белых воротничков, направляющихся в командировку. Они обсуждали офисные слухи, то, как они побеждали то или иное сопротивление в своих проектах, сыпали жаргоном, не говоря, в общем и целом, ничего интересного и содержательного, но с большим чувством. Я слушал их, проваливаясь в сон и думал о том, сколько подобного высказал и выслушал за последние десять лет, придя к выводу, что хотелось бы избежать этого в следующие десять.

В Верноне, на выходе из вокзала, нас встретил громкий и чрезмерно веселый для раннего утра водитель маршрутного туристического поезда (sic!) до Живерни — на вопрос о наличии других опций он скривил душой и сказал, что «либо я, либо такси», и мы доехали назначения по утренней прохладе в открытой кибитке, слушая через динамик жидкие описания проплывающих мимо исторических объектов. Вернон оказался довольно центральным городом в истории Франции — здесь жили норманнские герцоги, происходили важные битвы и даже, как-то правил бушующий король Англии. Сейчас же интересным фактом для меня явилось наличие в городе завода пылесосов Ровента, которые я закупал отсюда напрямую полными грузовиками, когда работал в Амазоне.

В Живерни мы увидели, что большинство людей приезжает в усадьбу Моне на туристических автобусах, и были удивлены их количеству, в такую рань в низкий сезон. Сам дом-музей, со своими выцветшими репродукциями и толпой туристов не впечатлил (кроме красивых кухни и столовой), а вот прилегающая территория — сад и пруд с кувшинками — стоили путешествия и доставили большое удовольствие. Несмотря на осень, многие растения были в цвету, мокрые от предрассветного дождя. С возрастом, названия растений становятся мне все более и более интересны, и с помощью приложения на телефоне мы то и дело узнавали имена тех редких, что мама не могла определить с первого взгляда. Возраст приближает к земле и идея огорода и загородного дома становится все ближе. Так же мне и сказал друг, с которым мы выехали на выходных в велопоездку. Он рассказывал, что его бабушке, после переезда, сильно не хватало своей земли и после неудавшихся попыток найти подходящий участок в покупку, она, никому не сказав, начала возделывать никем не занятый участок неподалеку от своей квартиры — да так, что со временем, она по существующему до сих пор закону, оформила на этот участок собственность. Друг рассказывал, что приезжая из университета на лето, артачился попыткам бабушки научить его копать землю — «буду программистом, зачем мне все это?». А теперь вот больше чувствует, что все не зря.

На пути обратно я думал о том, что этот красивый, но чуть невзрачный городок на Сене стал местом паломничества десятков тысяч человек — из-за того, что там выбрал построить большой, но уже сто лет назад ушедший, художник. Из этой обычности или невзрачности я выношу, что умение создать для себя пространство — ценный и редкий дар, и, что чтобы увидеть необыкновенное, необязательно ехать в необыкновенное место, можно также долго всматриваться в самое обычное.

В период моего взросления в нашей семье не было интереса к организованному спорту. Папа занимался по выходным с утра гимнастикой дома, безуспешно пытаясь меня к этому привлечь — мне же это было совсем непонятно и скучно. Мама зимой, когда не было дачи, бегала на лыжах, и часто брала нас с двоюродным братом с собой. Ассоциации между этими прогулками на лыжах в заснеженном лесу и спортом у меня не возникало. Интерес беговых лыж я понял гораздо позже, когда на двадцать пятый день рождения мама подарила лыжи для конькового хода, на которых можно было развить приличную скорость и со свистом скатываться с горок на замечательной биатлонной трассе в Балаково.

Лет в двенадцать меня отдали в секцию спортивного плавания, куда я ходил пару лет, но правильно плавать кролем так и не научился. Зато с удовольствием ходил с папой, до школы, в бассейн, имитируя его размеренный широкий брасс — до сих пор, плавая, я думаю про «наплыв» — термин для свободного движения в воде после гребка, о важности которого для брасса рассказывал папа. До бассейна были бальные танцы, куда я попал, кажется, потому что туда ходила одноклассница, которая мне нравилась, а ее мама дружила с моей.

Так, во взрослую жизнь я вошел совершенно без интереса к организованному командному спорту и с полным отсутствием понимания происходящего на экранах во время спортивного вещания — будь то футбол, хоккей или гонки формулы один.

В университете я занимался сначала плаванием, а потом перешел в секцию туризма, которая располагалась прямо в нашем общежитии на станции Измайловской, и с которой мы летом бегали, а зимой катались на лыжах в одноименном парке. Руководил этой маленькой, человек на десять, секцией легендарный Миша Расторгуев, фанат гор и бега, выпускник нашего же университета, который в начале девяностых не нашел работу по своей машиностроительной специальности и решил стать преподавателем спортивного туризма. Миша научил меня, что бегать нужно всегда по тропинке, если она имеется, и своему фанатично-бережному отношению к спортивному усилию и природе.

Так сложилось, что в кругу моих близких друзей никто, кроме Стаса, не болел ни за какой вид спорта, да и со Стасом я это увлечение никогда не обсуждал. Иногда я слышал, как он обсуждает матч предыдущего дня с нашими одногруппниками или прогресс той или иной команды в очередном чемпионате. Эти разговоры я подслушивал с уважением, совершенно не понимая, о чем идет речь и как можно с такой уверенностью говорить о том, что команда играла хорошо или плохо, замечать ошибки и удачные моменты. Со временем я стал понимать, что мимо меня прошел целый пласт культуры. В те редкие моменты, когда я оказывался перед телевизором во время футбольного матча — например, во время чемпионатов мира — внимание быстро улетучивалось, и мысли разбегались далеко от зеленого, обрамленного пестрой рекламой поля — схожим образом мысли набегают при попытках медитировать.

В первый раз я получил настоящее удовольствие от просмотра чего-то связанного со спортом в самый разгар ковида, когда на Нетфликсе вышел сериал про карьеру Майкла Джордана в Чикаго булз — в детстве у меня была их кепка, но красный символ быка ассоциировался больше с каким-то абстрактным понятием Америки, чем с конкретной спортивной командой. Этот сериал рассказывает о том, что такое спортивный дух — воля к долгосрочному и планомерному улучшению своих способностей, чтобы стать лучшим, получение удовольствия от работы над своим телом, нахождение в близости от похожих на тебя людей с общей целью, проживание успехов и неудач.

Этим летом, на волне интереса к велоспорту, я посмотрел на нетфликсе документальный сериал про Tour de France (“В сердце пелотона”) — замечательный экскурс во внутреннюю механику и драму этого невероятного соревнования. Оказывается, что инертная людская масса, которая катится по дороге, и которую я до этого видел в спортивном сегменте новостей летом, или в время освещения допинговых скандалов, наполнена напряжением, интригой и командной работой.

Этот сериал дал мне достаточный заряд интереса и понимания для просмотра практически всех этапов тура этого года. Каждый этап длится три-четыре часа, всего этапов двадцать один, и каждый год траектория меняется, за исключением обязательного заезда в Альпы для проезда по знаменитым перевалам. Благодаря незанятости в этом году, я мог себе позволить включить тур после обеда и медитативно наблюдать за красотами окрестностей, которые показывают с вертолета, следя за перипетиями гонки.

Единственный день, который я пропустил полностью — финальный заезд в Париж, когда судьба гонки уже решена — по джентльменскому соглашению все команды сохраняют дистанцию от лидеров, не меняя классификацию, выстроенную за предыдущие двадцать дней. В тот день мы с Аней вышли с собакой купить снеди, чтобы приготовиться к приезду родителей. Шел дождь, но было тепло, после покупок мы сели пообедать в кафе, а рядом по улице пронесся пелотон тура — на экране кажется, что их много и едут они медленно, но в реальности, на скорости под шестьдесят по ровному, группа из ста бегунов (как их называют французы) быстро пропадает с глаз.

Сегодня у нас дома закончились мусорные пакеты, купленные в Нью-Йорке год назад на распродаже black friday. Пакеты эти были красивые и качественные — из кафельно-белого, прочного пластика с рубиновыми завязками. Коробка для них была, если память не изменяет, синего цвета, делая их, в какой-то мере, для нас символом американской жизни.

В первую неделю жизни там, мы с Аней постоянно удивлялись количеству и качеству пластика, который используется в продаже еды — кусок торта в супермаркете будет упакован в большой и красивый, пластиковый аквариум со своей отдельной пленкой внутри. Мусора поэтому, накапливалось в пару раз больше, чем до этого в Париже. Однако, опрятность и плотная непрозрачность белых мусорных пакетов позволяла не слишком об этом задумываться и потреблять, как ни в чем не бывало.

То, что пакеты эти заканчивались целый год, тоже несет для меня смысловую нагрузку. Цены в Нью-Йорке, подстегнутые постоянно растущим внешним долгом и непрекращающимся печатанием свежих денег в стране, а также концентрацией капитала в самом городе, казались выдуманными, поэтому мы старались экономить на предметах обихода, покупая их впрок. Так в ноябре прошлого года мы обзавелись годовым запасом пакетов, бытовой химии, губок и тряпок.

Когда американское приключение закончилось (раньше, чем мы планировали), мы продали всю мебель, часть гардероба, раздали друзьям коробки с крупами, бутылками масла и косметикой. Тем не менее, мы с Аней решили, что начинать жизнь с нуля в третий раз за двенадцать месяцев не хочется, и решили загрузить в контейнер в Париж часть накопленного в Нью-Йорке, габаритного скарба. Так в мае, вместе с библиотекой и искусством, к нам приехали мусорные пакеты, специи, подушки, постельное белье, светильники, посуда и даже пара стульев.

Подошедшие к концу запасы пакетов означают необходимость перейти на французские — тонкие и грязно-серые, напоминающие о стыдной природе продуктов человеческого потребления. Из повседневности исчезнет еще одно напоминание о прошлом, давая дорогу мыслям о будущем. Я вспоминаю эту черту папы — у нас дома никогда не было фотографий или сувениров из его молодости, но стояла, купленная по подписке и отстоянная в очередях, библиотека. Как мне теперь кажется, он периодически избавлялся от материальных уз, расчищая дорогу вперед.

С Майком приехали к ветеринару в юго-восточный пригород Кретей — врача посоветовали наши друзья, которые к ней возят своего пса аж из Майами. Мы сели на салатовую надземную линию метро недалеко от дома и пересели на, обычно густо набитую, фиолетовую, но в обед понедельника, полупустую, направляющуюся в предместья. Клиника располагается в пригодной офисной зоне — двухэтажные кубики разбросаны среди газонов, заборов, деревьев и извивающихся дорог. Рядом гипермаркет и Бургер Кинг.

Я оставил пса сделать рентгеновские снимки под наркозом, и теперь сижу в зале ожидания, окруженный другими собачниками. Старенький охотничий сеттер очень волнуется, тяжело дышит и скулит. Молоденькая сука Стаффорд спокойно ждёт, посматривая в окно. В клинике две кошки, они невозмутимо спят, иногда переходя с места на место.


Я решаю пройтись и позвонить маме. Она рассказывает как вчера час в минус пятнадцать на улице открывала дверь машины, про новости моих сестер и про свой водонагреватель, который все никак не заменят.

После недели дождей на улице тепло, охапки павших листьев гниют в углублениях тротуаров и на траве. Голые, частые ветки деревьев затягиваю сеткой небо.

Впервые после трех лет удаленной работы во время и после эпидемии и длительного времени без работы, еду в метро на новое место, куда нужно будет приезжать первое время пять раз в неделю. Новая компания — небольшая, в сорок человек, но является филиалом крупного перевозчика, который в свою очередь принадлежит гигантской английской почте.

Шестая линия везет меня к nation, откуда я планирую дойти пешком до офиса. Перед конечной станцией поезд уже полупустой и вселяет оптимизм по поводу качества ежедневного передвижения на работу. В английском языке есть удобное слово commute, обозначающее это передвижение, в русском языке такого сокращения нет — наверное, мы не думали в таких категория раньше. Какая разница, кто и как ездит на работу, если у нас такие широкие реки?

В это время, последние полгода, я обычно приходил с прогулки с собакой, чистил его после улицы, кормил и делал чай. Сейчас Аня в телеграме уточняет, гулял ли я и кормил ли его, потому что пес пытается выжать из нее дополнительный прием пищи, а я смотрю на невыспавшиеся лица горожан, тяжело переживающих вырывание из пододеяльного тепла. Я жду, когда станет потеплее и посуше, чтобы отремонтировать велосипед и пересесть на него для этих ежедневных поездок.

Я иногда переживаю по поводу работы в небольшой структуре — как переведутся мои навыки, хватит ли самостоятельности, чтобы справиться с неопределенностью? Сегодня проснулся ночью и в голове вместо пустоты были обрывки рабочих мыслей — они зацикливались и, разгоняясь, врезались друг в друга, распадались как частицы в ускорителе, но не давали результата. Как только нашлась работа, еще до ее фактического начала, вернулся иррационально тревожный сон — видимо волна ответственности инерционно начала поднимать меня еще до начала нового этапа. Я пытаюсь растворять эту тревогу, когда она подступает, и заменять ее спокойствием. Или безразличием?

На новом месте дела спорятся, эксперименты запускаются, а решения принимаются быстро. А еще — много деятельности, много иногда пересекающихся приоритетов и еще не сформировавшаяся структура, наполненная новыми люди. Они в основном младше, другого склада и других горизонтов, и все это мне тоже интересно изучить.

Semi-permanent vacation


За время без работы я думал, что я изменюсь, что работа определяет большую часть моего существа — поставляет мне большую часть общения, престиж, а также интеллектуальный и эмоциональный жизненный материал, без которого будет пустота. Оказалось, что и без работы мне было, чем заняться. К лету закончилась морока с переездом, поиском квартиры и оформлением документов — я больше готовил, занимался домом, гулял и проводил время с собакой, смотрел кино и сериалы, играл в консоль, читал, иногда писал заметки, посмотрел тур де Франс, катался на велосипеде, встречался с друзьями. К зиме, даже с кошкой у меня выработался лучший контакт — она стала вечером приходить общаться.

Приготовление пищи оказалось увлекательным и приносящим удовлетворение занятием, мы выработали рутину закупки продуктов: в субботу на рынке свежие овощи, фрукты, цветы и рыба, а в понедельник после обеда (но до прихода вечерней волны покупателей), уже в супермаркете — все остальное. Выработалась также и своя рутина уборки, были изучены все щетки пылесоса, типы губок и моющих средств.

Я долго отходил от сокращения — восприняв его как небольшое предательство. Со временем пришло понимание, что предприятия (в особенности, американские) — не люди и не обладают понятием верности, и что нести обиду не имеет смысла. Еще, несмотря на неприятность этого происшествия, пришло понимание, что такие изменения — это расширение поля возможностей, и следующий этап может быть лучше и интереснее. А может и не быть, но рассматривать повышенную неопределенность только в негативном ключе смысла не имеет.

Я понял, как для меня важны возможность работать удалено и быть чаще с семьей и животными.

Я думал, что буду продуктивен, прочитаю много книг, пойду в спортивный зал, пройду курсы по машинному обучению, сдам на права, буду медитировать, придумаю бизнес, помогу Ане, но ничего этого так и не сделал. Все эти стремления зависят не столько от свободного время, сколько от способности это время выделить и построить быт так, чтобы этими вещами заниматься — как говорили на моей работе — работают не намерения, а механизмы. Это не значит, что я жалею о том, чем я наполнил это свое время — провел я его хорошо, но постановка целей и сознательный подход к их достижению необходим и в личной жизни.

Другим сюрпризом стало то, что поиск работы был сложнее, чем я предполагал. Я искал довольно определенную роль на рынке технологических компаний, переживающем спад, тем не менее я (самонадеянно) ожидал, что мой профиль (крупные компании, лидеры своего сектора, неплохое образование, довольно линейный карьерный рост) хотя бы приоткроет для меня многие двери. Я подавал в основном на релевантные и интересные для себя вакансии для которых у меня всегда был как минимум функциональный, а часто и отраслевой опыт. Подав на около сотни вакансий в компании, где у меня не было связей, я услышал отклик на десяток, но дальше звонка с кадровиками дело ни разу не пошло. Параллельно я общался с бывшими коллегами и знакомыми — которые, в основном, работали в той же технологической отрасли, где найм был часто заморожен. В итоге за шесть месяцев поисков, я прошел до последнего этапа собеседования в трех компаниях — в одну меня порекомендовал бывший коллега, во вторую меня привел хед-хантер, который сам вышел на меня, а с основателем третьей, куда я и устроился, я познакомился, когда работал. Таким образом, ощутимый результат был только там, где я кого-то уже знал, и там, где выходили на меня самого. Подозреваю, что на публичные вакансии откликается слишком много людей, и у кадровиков просто не хватает ресурсов на просмотр всех резюме, поэтому отсматриваются только первые икс. В итоге, я вынес еще раз для себя важность построения сети профессиональных знакомств и системного подхода к поиску — аутсорсинг, персонализация, автоматизация и так далее.

Таким образом поиск работы проходит более успешно, когда не ты сам подаешься и пытаешься понравиться, а когда тебя уже знают и пытаются заполучить.

Звучит это тривиально, но определяет для меня осознанный подход к долгосрочному планированию карьеры, у которого есть три составляющие — работа над достижениями и навыками помогает улучшить привлекательность в поле каретных возможностей; работа над сетью профессиональных знакомств и связей помогает это поле расширить; а построение карьерного плана дает понимание для выбора, когда возможности представляются.