В городе заканчивается, раскачиваясь, лето — ночная прохлада сменяется ярким и горячим солнцем, а в парках уже лежит листва, по которой нравится шуршать нашему псу. У меня похожее состояние — наслаждение теплой праздностью смешивается с прохладной тревогой продолжительной незанятости.

На этой неделе в мое, сознательно ограниченное, новостное пространство, кроме очередной войны, просочился шум от эпидемии клопов и сопровождающей, а может быть и питающей её медиа-истерики. Эпидемия — это главное слово десятилетия: войны, болезни, тренды на технологии, дезинформация распространяются без сдержек и предохранителей. Возвращаясь к мысли клопах, с присущим высокомерием я подумал сначала о заразности и нерациональности этого страха (низкой вероятности его реализации) и жалком состоянии современного новостного механизма во всех его ипостасях — от рилзов до уважаемых газет, производящий кричащие заголовками и шокирующие анекдоты ради просмотров.

Пару дней назад, после как раз увиденного поста в ИГ, я понял, что эта история сидит во мне крепче, чем остальные — из-за пережитых лично нашествий клопов во время жизни в общежитии в Москве. Ключевые жизненные, как травматические, так и счастливые моменты, отпечатываются в памяти фотографически с окраской сильных чувств, этот оттиск и оставившими. Так от эпидемии клопов у меня осталось несколько таких отпечатков — ночная беспомощность и ожидание, что вот-вот по тебе начнут ползать; сон в штанах, заправленных в носки, свитере заправленном в перчатки и шапке, натянутой на нос, встречающей там горло водолазки, закрывающее нижнюю часть лица. Самое яркое воспоминание — насекомое, выползающее из под рукава рубашки на паре по материаловедению.

Я пишу это в пригородном поезде, на котором еду встречать маму с самолета и переодически борюсь с психосоматическим желанием почесать ту или иную конечность. Соседка напротив подавляет кашель, и я думаю о том, что возраст и пройденное приносят эти нерациональные страхи, но я не обязан быть ими определен. Аня приготовила лосось в печи и батат на пару и после быстрой поездки на такси будем ужинать, а потом пить чай и это будет счастливый отпечаток.

В жизни есть определенные моменты, когда приходит понимание, что ты не настолько хорошо все понимаешь как кажется — как пелена сходит с глаз, расширяется видение. Для меня эти моменты выражают саму природу знания — наличие его границ.

Есть у этого явления приятные образцы, например, когда во время учебы узнаешь важное, научный факт, который расставляет по местам до этого смешанные понятия, дает ответы на вопросы или соединяет, казалось бы, независимые явления. Есть и менее приятные, уязвляющие самолюбие, но тем не менее ценные случаи — как, когда ты двадцатилетний приезжаешь домой, уверенный, что познал жизнь, а оброненная отцом или матерью фраза открывает дополнительные контуры сложности этой жизни.

По истечении десяти лет здесь, я как-то, более или менее, познакомился с французской культурой и начал чувствовать некоторый комфорт. На этой неделе встречался с дорогим другом, который был проездом из Испании, на пути домой в Канаду. Он позвал на ужин меня и троих своих друзей французов — однокурсников из инженерной школы. Со всеми ими я через друга уже был знаком. Мы обсуждали наше путешествие в Америку, работу, вино, семью и политику. Один из них в какой-то момент, начал рассказывать про городок в Ардеше, где он вырос, куда перебрался его прадед и где в загсе, из-за того, что прадед не умел читать и писать, из фамилии исчезла двойная эр. Потом рассказывал, что вернувшись из Китая с беременной женой и без работы, нашел квартиру на фейсбуке через одноклассника, родители которого искали жильцов. Эти разговоры с «настоящими» местными вызвали во мне чувство постороннего, который в эту культуру и страну, заглядывает извне. У французов на этот счет есть хорошее выражение — remettre l’église au centre du village — переставить церковь в центр деревни — вправить мозги.

Еще хочу поделиться замечательным короткометражным фильмом, наполненным поэзией, красотой и любовью к родине (правильной). Про него мне в Грузии рассказала скульптор Надя Лихогруд, муж которой, Володя, этот фильм и снял.

Мама гостит в Париже, и мы ходим по музеям. Аня посоветовала съездить в дом Моне в Живерни — на границе Нормандии и Парижского региона. В ночь перед поездкой меня настигло несварение желудка, припоминающего тяжелую и уже непривычную грузинскую кухню. Поэтому на поезд я встал в состоянии особенной хрупкости. До центрально расположенного вокзала Сан-Лазар мы доехали на полупустом метро, избежав утреннего наплыва, посетили вокзальную аптеку, выпили чай и загрузились в плотно упакованный поезд в направлении Руана — столицы Нормандии.

В отделении на четыре человека рядом с нами сидело двое белых воротничков, направляющихся в командировку. Они обсуждали офисные слухи, то, как они побеждали то или иное сопротивление в своих проектах, сыпали жаргоном, не говоря, в общем и целом, ничего интересного и содержательного, но с большим чувством. Я слушал их, проваливаясь в сон и думал о том, сколько подобного высказал и выслушал за последние десять лет, придя к выводу, что хотелось бы избежать этого в следующие десять.

В Верноне, на выходе из вокзала, нас встретил громкий и чрезмерно веселый для раннего утра водитель маршрутного туристического поезда (sic!) до Живерни — на вопрос о наличии других опций он скривил душой и сказал, что «либо я, либо такси», и мы доехали назначения по утренней прохладе в открытой кибитке, слушая через динамик жидкие описания проплывающих мимо исторических объектов. Вернон оказался довольно центральным городом в истории Франции — здесь жили норманнские герцоги, происходили важные битвы и даже, как-то правил бушующий король Англии. Сейчас же интересным фактом для меня явилось наличие в городе завода пылесосов Ровента, которые я закупал отсюда напрямую полными грузовиками, когда работал в Амазоне.

В Живерни мы увидели, что большинство людей приезжает в усадьбу Моне на туристических автобусах, и были удивлены их количеству, в такую рань в низкий сезон. Сам дом-музей, со своими выцветшими репродукциями и толпой туристов не впечатлил (кроме красивых кухни и столовой), а вот прилегающая территория — сад и пруд с кувшинками — стоили путешествия и доставили большое удовольствие. Несмотря на осень, многие растения были в цвету, мокрые от предрассветного дождя. С возрастом, названия растений становятся мне все более и более интересны, и с помощью приложения на телефоне мы то и дело узнавали имена тех редких, что мама не могла определить с первого взгляда. Возраст приближает к земле и идея огорода и загородного дома становится все ближе. Так же мне и сказал друг, с которым мы выехали на выходных в велопоездку. Он рассказывал, что его бабушке, после переезда, сильно не хватало своей земли и после неудавшихся попыток найти подходящий участок в покупку, она, никому не сказав, начала возделывать никем не занятый участок неподалеку от своей квартиры — да так, что со временем, она по существующему до сих пор закону, оформила на этот участок собственность. Друг рассказывал, что приезжая из университета на лето, артачился попыткам бабушки научить его копать землю — «буду программистом, зачем мне все это?». А теперь вот больше чувствует, что все не зря.

На пути обратно я думал о том, что этот красивый, но чуть невзрачный городок на Сене стал местом паломничества десятков тысяч человек — из-за того, что там выбрал построить большой, но уже сто лет назад ушедший, художник. Из этой обычности или невзрачности я выношу, что умение создать для себя пространство — ценный и редкий дар, и, что чтобы увидеть необыкновенное, необязательно ехать в необыкновенное место, можно также долго всматриваться в самое обычное.

В период моего взросления в нашей семье не было интереса к организованному спорту. Папа занимался по выходным с утра гимнастикой дома, безуспешно пытаясь меня к этому привлечь — мне же это было совсем непонятно и скучно. Мама зимой, когда не было дачи, бегала на лыжах, и часто брала нас с двоюродным братом с собой. Ассоциации между этими прогулками на лыжах в заснеженном лесу и спортом у меня не возникало. Интерес беговых лыж я понял гораздо позже, когда на двадцать пятый день рождения мама подарила лыжи для конькового хода, на которых можно было развить приличную скорость и со свистом скатываться с горок на замечательной биатлонной трассе в Балаково.

Лет в двенадцать меня отдали в секцию спортивного плавания, куда я ходил пару лет, но правильно плавать кролем так и не научился. Зато с удовольствием ходил с папой, до школы, в бассейн, имитируя его размеренный широкий брасс — до сих пор, плавая, я думаю про «наплыв» — термин для свободного движения в воде после гребка, о важности которого для брасса рассказывал папа. До бассейна были бальные танцы, куда я попал, кажется, потому что туда ходила одноклассница, которая мне нравилась, а ее мама дружила с моей.

Так, во взрослую жизнь я вошел совершенно без интереса к организованному командному спорту и с полным отсутствием понимания происходящего на экранах во время спортивного вещания — будь то футбол, хоккей или гонки формулы один.

В университете я занимался сначала плаванием, а потом перешел в секцию туризма, которая располагалась прямо в нашем общежитии на станции Измайловской, и с которой мы летом бегали, а зимой катались на лыжах в одноименном парке. Руководил этой маленькой, человек на десять, секцией легендарный Миша Расторгуев, фанат гор и бега, выпускник нашего же университета, который в начале девяностых не нашел работу по своей машиностроительной специальности и решил стать преподавателем спортивного туризма. Миша научил меня, что бегать нужно всегда по тропинке, если она имеется, и своему фанатично-бережному отношению к спортивному усилию и природе.

Так сложилось, что в кругу моих близких друзей никто, кроме Стаса, не болел ни за какой вид спорта, да и со Стасом я это увлечение никогда не обсуждал. Иногда я слышал, как он обсуждает матч предыдущего дня с нашими одногруппниками или прогресс той или иной команды в очередном чемпионате. Эти разговоры я подслушивал с уважением, совершенно не понимая, о чем идет речь и как можно с такой уверенностью говорить о том, что команда играла хорошо или плохо, замечать ошибки и удачные моменты. Со временем я стал понимать, что мимо меня прошел целый пласт культуры. В те редкие моменты, когда я оказывался перед телевизором во время футбольного матча — например, во время чемпионатов мира — внимание быстро улетучивалось, и мысли разбегались далеко от зеленого, обрамленного пестрой рекламой поля — схожим образом мысли набегают при попытках медитировать.

В первый раз я получил настоящее удовольствие от просмотра чего-то связанного со спортом в самый разгар ковида, когда на Нетфликсе вышел сериал про карьеру Майкла Джордана в Чикаго булз — в детстве у меня была их кепка, но красный символ быка ассоциировался больше с каким-то абстрактным понятием Америки, чем с конкретной спортивной командой. Этот сериал рассказывает о том, что такое спортивный дух — воля к долгосрочному и планомерному улучшению своих способностей, чтобы стать лучшим, получение удовольствия от работы над своим телом, нахождение в близости от похожих на тебя людей с общей целью, проживание успехов и неудач.

Этим летом, на волне интереса к велоспорту, я посмотрел на нетфликсе документальный сериал про Tour de France (“В сердце пелотона”) — замечательный экскурс во внутреннюю механику и драму этого невероятного соревнования. Оказывается, что инертная людская масса, которая катится по дороге, и которую я до этого видел в спортивном сегменте новостей летом, или в время освещения допинговых скандалов, наполнена напряжением, интригой и командной работой.

Этот сериал дал мне достаточный заряд интереса и понимания для просмотра практически всех этапов тура этого года. Каждый этап длится три-четыре часа, всего этапов двадцать один, и каждый год траектория меняется, за исключением обязательного заезда в Альпы для проезда по знаменитым перевалам. Благодаря незанятости в этом году, я мог себе позволить включить тур после обеда и медитативно наблюдать за красотами окрестностей, которые показывают с вертолета, следя за перипетиями гонки.

Единственный день, который я пропустил полностью — финальный заезд в Париж, когда судьба гонки уже решена — по джентльменскому соглашению все команды сохраняют дистанцию от лидеров, не меняя классификацию, выстроенную за предыдущие двадцать дней. В тот день мы с Аней вышли с собакой купить снеди, чтобы приготовиться к приезду родителей. Шел дождь, но было тепло, после покупок мы сели пообедать в кафе, а рядом по улице пронесся пелотон тура — на экране кажется, что их много и едут они медленно, но в реальности, на скорости под шестьдесят по ровному, группа из ста бегунов (как их называют французы) быстро пропадает с глаз.

Сегодня у нас дома закончились мусорные пакеты, купленные в Нью-Йорке год назад на распродаже black friday. Пакеты эти были красивые и качественные — из кафельно-белого, прочного пластика с рубиновыми завязками. Коробка для них была, если память не изменяет, синего цвета, делая их, в какой-то мере, для нас символом американской жизни.

В первую неделю жизни там, мы с Аней постоянно удивлялись количеству и качеству пластика, который используется в продаже еды — кусок торта в супермаркете будет упакован в большой и красивый, пластиковый аквариум со своей отдельной пленкой внутри. Мусора поэтому, накапливалось в пару раз больше, чем до этого в Париже. Однако, опрятность и плотная непрозрачность белых мусорных пакетов позволяла не слишком об этом задумываться и потреблять, как ни в чем не бывало.

То, что пакеты эти заканчивались целый год, тоже несет для меня смысловую нагрузку. Цены в Нью-Йорке, подстегнутые постоянно растущим внешним долгом и непрекращающимся печатанием свежих денег в стране, а также концентрацией капитала в самом городе, казались выдуманными, поэтому мы старались экономить на предметах обихода, покупая их впрок. Так в ноябре прошлого года мы обзавелись годовым запасом пакетов, бытовой химии, губок и тряпок.

Когда американское приключение закончилось (раньше, чем мы планировали), мы продали всю мебель, часть гардероба, раздали друзьям коробки с крупами, бутылками масла и косметикой. Тем не менее, мы с Аней решили, что начинать жизнь с нуля в третий раз за двенадцать месяцев не хочется, и решили загрузить в контейнер в Париж часть накопленного в Нью-Йорке, габаритного скарба. Так в мае, вместе с библиотекой и искусством, к нам приехали мусорные пакеты, специи, подушки, постельное белье, светильники, посуда и даже пара стульев.

Подошедшие к концу запасы пакетов означают необходимость перейти на французские — тонкие и грязно-серые, напоминающие о стыдной природе продуктов человеческого потребления. Из повседневности исчезнет еще одно напоминание о прошлом, давая дорогу мыслям о будущем. Я вспоминаю эту черту папы — у нас дома никогда не было фотографий или сувениров из его молодости, но стояла, купленная по подписке и отстоянная в очередях, библиотека. Как мне теперь кажется, он периодически избавлялся от материальных уз, расчищая дорогу вперед.

С Майком приехали к ветеринару в юго-восточный пригород Кретей — врача посоветовали наши друзья, которые к ней возят своего пса аж из Майами. Мы сели на салатовую надземную линию метро недалеко от дома и пересели на, обычно густо набитую, фиолетовую, но в обед понедельника, полупустую, направляющуюся в предместья. Клиника располагается в пригодной офисной зоне — двухэтажные кубики разбросаны среди газонов, заборов, деревьев и извивающихся дорог. Рядом гипермаркет и Бургер Кинг.

Я оставил пса сделать рентгеновские снимки под наркозом, и теперь сижу в зале ожидания, окруженный другими собачниками. Старенький охотничий сеттер очень волнуется, тяжело дышит и скулит. Молоденькая сука Стаффорд спокойно ждёт, посматривая в окно. В клинике две кошки, они невозмутимо спят, иногда переходя с места на место.


Я решаю пройтись и позвонить маме. Она рассказывает как вчера час в минус пятнадцать на улице открывала дверь машины, про новости моих сестер и про свой водонагреватель, который все никак не заменят.

После недели дождей на улице тепло, охапки павших листьев гниют в углублениях тротуаров и на траве. Голые, частые ветки деревьев затягиваю сеткой небо.

Впервые после трех лет удаленной работы во время и после эпидемии и длительного времени без работы, еду в метро на новое место, куда нужно будет приезжать первое время пять раз в неделю. Новая компания — небольшая, в сорок человек, но является филиалом крупного перевозчика, который в свою очередь принадлежит гигантской английской почте.

Шестая линия везет меня к nation, откуда я планирую дойти пешком до офиса. Перед конечной станцией поезд уже полупустой и вселяет оптимизм по поводу качества ежедневного передвижения на работу. В английском языке есть удобное слово commute, обозначающее это передвижение, в русском языке такого сокращения нет — наверное, мы не думали в таких категория раньше. Какая разница, кто и как ездит на работу, если у нас такие широкие реки?

В это время, последние полгода, я обычно приходил с прогулки с собакой, чистил его после улицы, кормил и делал чай. Сейчас Аня в телеграме уточняет, гулял ли я и кормил ли его, потому что пес пытается выжать из нее дополнительный прием пищи, а я смотрю на невыспавшиеся лица горожан, тяжело переживающих вырывание из пододеяльного тепла. Я жду, когда станет потеплее и посуше, чтобы отремонтировать велосипед и пересесть на него для этих ежедневных поездок.

Я иногда переживаю по поводу работы в небольшой структуре — как переведутся мои навыки, хватит ли самостоятельности, чтобы справиться с неопределенностью? Сегодня проснулся ночью и в голове вместо пустоты были обрывки рабочих мыслей — они зацикливались и, разгоняясь, врезались друг в друга, распадались как частицы в ускорителе, но не давали результата. Как только нашлась работа, еще до ее фактического начала, вернулся иррационально тревожный сон — видимо волна ответственности инерционно начала поднимать меня еще до начала нового этапа. Я пытаюсь растворять эту тревогу, когда она подступает, и заменять ее спокойствием. Или безразличием?

На новом месте дела спорятся, эксперименты запускаются, а решения принимаются быстро. А еще — много деятельности, много иногда пересекающихся приоритетов и еще не сформировавшаяся структура, наполненная новыми люди. Они в основном младше, другого склада и других горизонтов, и все это мне тоже интересно изучить.

Semi-permanent vacation


За время без работы я думал, что я изменюсь, что работа определяет большую часть моего существа — поставляет мне большую часть общения, престиж, а также интеллектуальный и эмоциональный жизненный материал, без которого будет пустота. Оказалось, что и без работы мне было, чем заняться. К лету закончилась морока с переездом, поиском квартиры и оформлением документов — я больше готовил, занимался домом, гулял и проводил время с собакой, смотрел кино и сериалы, играл в консоль, читал, иногда писал заметки, посмотрел тур де Франс, катался на велосипеде, встречался с друзьями. К зиме, даже с кошкой у меня выработался лучший контакт — она стала вечером приходить общаться.

Приготовление пищи оказалось увлекательным и приносящим удовлетворение занятием, мы выработали рутину закупки продуктов: в субботу на рынке свежие овощи, фрукты, цветы и рыба, а в понедельник после обеда (но до прихода вечерней волны покупателей), уже в супермаркете — все остальное. Выработалась также и своя рутина уборки, были изучены все щетки пылесоса, типы губок и моющих средств.

Я долго отходил от сокращения — восприняв его как небольшое предательство. Со временем пришло понимание, что предприятия (в особенности, американские) — не люди и не обладают понятием верности, и что нести обиду не имеет смысла. Еще, несмотря на неприятность этого происшествия, пришло понимание, что такие изменения — это расширение поля возможностей, и следующий этап может быть лучше и интереснее. А может и не быть, но рассматривать повышенную неопределенность только в негативном ключе смысла не имеет.

Я понял, как для меня важны возможность работать удалено и быть чаще с семьей и животными.

Я думал, что буду продуктивен, прочитаю много книг, пойду в спортивный зал, пройду курсы по машинному обучению, сдам на права, буду медитировать, придумаю бизнес, помогу Ане, но ничего этого так и не сделал. Все эти стремления зависят не столько от свободного время, сколько от способности это время выделить и построить быт так, чтобы этими вещами заниматься — как говорили на моей работе — работают не намерения, а механизмы. Это не значит, что я жалею о том, чем я наполнил это свое время — провел я его хорошо, но постановка целей и сознательный подход к их достижению необходим и в личной жизни.

Другим сюрпризом стало то, что поиск работы был сложнее, чем я предполагал. Я искал довольно определенную роль на рынке технологических компаний, переживающем спад, тем не менее я (самонадеянно) ожидал, что мой профиль (крупные компании, лидеры своего сектора, неплохое образование, довольно линейный карьерный рост) хотя бы приоткроет для меня многие двери. Я подавал в основном на релевантные и интересные для себя вакансии для которых у меня всегда был как минимум функциональный, а часто и отраслевой опыт. Подав на около сотни вакансий в компании, где у меня не было связей, я услышал отклик на десяток, но дальше звонка с кадровиками дело ни разу не пошло. Параллельно я общался с бывшими коллегами и знакомыми — которые, в основном, работали в той же технологической отрасли, где найм был часто заморожен. В итоге за шесть месяцев поисков, я прошел до последнего этапа собеседования в трех компаниях — в одну меня порекомендовал бывший коллега, во вторую меня привел хед-хантер, который сам вышел на меня, а с основателем третьей, куда я и устроился, я познакомился, когда работал. Таким образом, ощутимый результат был только там, где я кого-то уже знал, и там, где выходили на меня самого. Подозреваю, что на публичные вакансии откликается слишком много людей, и у кадровиков просто не хватает ресурсов на просмотр всех резюме, поэтому отсматриваются только первые икс. В итоге, я вынес еще раз для себя важность построения сети профессиональных знакомств и системного подхода к поиску — аутсорсинг, персонализация, автоматизация и так далее.

Таким образом поиск работы проходит более успешно, когда не ты сам подаешься и пытаешься понравиться, а когда тебя уже знают и пытаются заполучить.