Мы пролетаем над лоскутным одеялом сельскохозяственных полей парижского региона. Через пятнадцать минут самолет сядет в Орли, а еще через час мы зайдём домой, где наш пес будет вибрировать от радости. Когда начинается отпуск, есть момент когда я думаю о том, что отдых пролетит за мгновение. В такси в аэропорт я вспоминаю про этот момент и думаю, что отпускная праздность сжимает время — как самолет сжимает пространство. Отпуск — это лифт в будущее.

Рядом в самолете — мужчина, отец семейства отсаженного от него на другой ряд, он читает тоненькую книжку про Арсена Люпина, с большим логотипом Нетфликса на обложке, проваливается в сон, а проснувшись, когда разносят напитки, просматривает фотографии из отпуска. На них семейство исследует остров на машине — горы, монастыри, пляжи и деревни, окруженные полями, виноградниками и оливковыми рощами. Он изредка поправляет заваленный горизонт, накладывает тот или иной фильтр и удаляет дубликаты. Наталкиваясь на фото собаки в кафе, он показывает его жене.

На острове мы читали, наслаждались солнцем и соленой водой, ездили по горам, деревням и пару раз были в столице острова — Пальме. Там, в обеденный зной, мы зашли в фонд Миро, состоящий из трех зданий. Художник построил себе небольшую мастерскую в семидесятых — на склоне холма, с видом на бухту. Затем купил примыкающий участок с домом восемнадцатого века, а уже после его смерти наследники построили последнее здание, для музея. В музее на удивление аскетичная, но бодрая коллекция, красивая столовая и замечательный вид на синее море. Сейчас в самолете Аня волнуется на посадке, ее ладошка становится влажной, и я держу ее в своей длинной сухой пятерне.

В городе заканчивается, раскачиваясь, лето — ночная прохлада сменяется ярким и горячим солнцем, а в парках уже лежит листва, по которой нравится шуршать нашему псу. У меня похожее состояние — наслаждение теплой праздностью смешивается с прохладной тревогой продолжительной незанятости.

На этой неделе в мое, сознательно ограниченное, новостное пространство, кроме очередной войны, просочился шум от эпидемии клопов и сопровождающей, а может быть и питающей её медиа-истерики. Эпидемия — это главное слово десятилетия: войны, болезни, тренды на технологии, дезинформация распространяются без сдержек и предохранителей. Возвращаясь к мысли клопах, с присущим высокомерием я подумал сначала о заразности и нерациональности этого страха (низкой вероятности его реализации) и жалком состоянии современного новостного механизма во всех его ипостасях — от рилзов до уважаемых газет, производящий кричащие заголовками и шокирующие анекдоты ради просмотров.

Пару дней назад, после как раз увиденного поста в ИГ, я понял, что эта история сидит во мне крепче, чем остальные — из-за пережитых лично нашествий клопов во время жизни в общежитии в Москве. Ключевые жизненные, как травматические, так и счастливые моменты, отпечатываются в памяти фотографически с окраской сильных чувств, этот оттиск и оставившими. Так от эпидемии клопов у меня осталось несколько таких отпечатков — ночная беспомощность и ожидание, что вот-вот по тебе начнут ползать; сон в штанах, заправленных в носки, свитере заправленном в перчатки и шапке, натянутой на нос, встречающей там горло водолазки, закрывающее нижнюю часть лица. Самое яркое воспоминание — насекомое, выползающее из под рукава рубашки на паре по материаловедению.

Я пишу это в пригородном поезде, на котором еду встречать маму с самолета и переодически борюсь с психосоматическим желанием почесать ту или иную конечность. Соседка напротив подавляет кашель, и я думаю о том, что возраст и пройденное приносят эти нерациональные страхи, но я не обязан быть ими определен. Аня приготовила лосось в печи и батат на пару и после быстрой поездки на такси будем ужинать, а потом пить чай и это будет счастливый отпечаток.

В жизни есть определенные моменты, когда приходит понимание, что ты не настолько хорошо все понимаешь как кажется — как пелена сходит с глаз, расширяется видение. Для меня эти моменты выражают саму природу знания — наличие его границ.

Есть у этого явления приятные образцы, например, когда во время учебы узнаешь важное, научный факт, который расставляет по местам до этого смешанные понятия, дает ответы на вопросы или соединяет, казалось бы, независимые явления. Есть и менее приятные, уязвляющие самолюбие, но тем не менее ценные случаи — как, когда ты двадцатилетний приезжаешь домой, уверенный, что познал жизнь, а оброненная отцом или матерью фраза открывает дополнительные контуры сложности этой жизни.

По истечении десяти лет здесь, я как-то, более или менее, познакомился с французской культурой и начал чувствовать некоторый комфорт. На этой неделе встречался с дорогим другом, который был проездом из Испании, на пути домой в Канаду. Он позвал на ужин меня и троих своих друзей французов — однокурсников из инженерной школы. Со всеми ими я через друга уже был знаком. Мы обсуждали наше путешествие в Америку, работу, вино, семью и политику. Один из них в какой-то момент, начал рассказывать про городок в Ардеше, где он вырос, куда перебрался его прадед и где в загсе, из-за того, что прадед не умел читать и писать, из фамилии исчезла двойная эр. Потом рассказывал, что вернувшись из Китая с беременной женой и без работы, нашел квартиру на фейсбуке через одноклассника, родители которого искали жильцов. Эти разговоры с «настоящими» местными вызвали во мне чувство постороннего, который в эту культуру и страну, заглядывает извне. У французов на этот счет есть хорошее выражение — remettre l’église au centre du village — переставить церковь в центр деревни — вправить мозги.

Еще хочу поделиться замечательным короткометражным фильмом, наполненным поэзией, красотой и любовью к родине (правильной). Про него мне в Грузии рассказала скульптор Надя Лихогруд, муж которой, Володя, этот фильм и снял.

Мама гостит в Париже, и мы ходим по музеям. Аня посоветовала съездить в дом Моне в Живерни — на границе Нормандии и Парижского региона. В ночь перед поездкой меня настигло несварение желудка, припоминающего тяжелую и уже непривычную грузинскую кухню. Поэтому на поезд я встал в состоянии особенной хрупкости. До центрально расположенного вокзала Сан-Лазар мы доехали на полупустом метро, избежав утреннего наплыва, посетили вокзальную аптеку, выпили чай и загрузились в плотно упакованный поезд в направлении Руана — столицы Нормандии.

В отделении на четыре человека рядом с нами сидело двое белых воротничков, направляющихся в командировку. Они обсуждали офисные слухи, то, как они побеждали то или иное сопротивление в своих проектах, сыпали жаргоном, не говоря, в общем и целом, ничего интересного и содержательного, но с большим чувством. Я слушал их, проваливаясь в сон и думал о том, сколько подобного высказал и выслушал за последние десять лет, придя к выводу, что хотелось бы избежать этого в следующие десять.

В Верноне, на выходе из вокзала, нас встретил громкий и чрезмерно веселый для раннего утра водитель маршрутного туристического поезда (sic!) до Живерни — на вопрос о наличии других опций он скривил душой и сказал, что «либо я, либо такси», и мы доехали назначения по утренней прохладе в открытой кибитке, слушая через динамик жидкие описания проплывающих мимо исторических объектов. Вернон оказался довольно центральным городом в истории Франции — здесь жили норманнские герцоги, происходили важные битвы и даже, как-то правил бушующий король Англии. Сейчас же интересным фактом для меня явилось наличие в городе завода пылесосов Ровента, которые я закупал отсюда напрямую полными грузовиками, когда работал в Амазоне.

В Живерни мы увидели, что большинство людей приезжает в усадьбу Моне на туристических автобусах, и были удивлены их количеству, в такую рань в низкий сезон. Сам дом-музей, со своими выцветшими репродукциями и толпой туристов не впечатлил (кроме красивых кухни и столовой), а вот прилегающая территория — сад и пруд с кувшинками — стоили путешествия и доставили большое удовольствие. Несмотря на осень, многие растения были в цвету, мокрые от предрассветного дождя. С возрастом, названия растений становятся мне все более и более интересны, и с помощью приложения на телефоне мы то и дело узнавали имена тех редких, что мама не могла определить с первого взгляда. Возраст приближает к земле и идея огорода и загородного дома становится все ближе. Так же мне и сказал друг, с которым мы выехали на выходных в велопоездку. Он рассказывал, что его бабушке, после переезда, сильно не хватало своей земли и после неудавшихся попыток найти подходящий участок в покупку, она, никому не сказав, начала возделывать никем не занятый участок неподалеку от своей квартиры — да так, что со временем, она по существующему до сих пор закону, оформила на этот участок собственность. Друг рассказывал, что приезжая из университета на лето, артачился попыткам бабушки научить его копать землю — «буду программистом, зачем мне все это?». А теперь вот больше чувствует, что все не зря.

На пути обратно я думал о том, что этот красивый, но чуть невзрачный городок на Сене стал местом паломничества десятков тысяч человек — из-за того, что там выбрал построить большой, но уже сто лет назад ушедший, художник. Из этой обычности или невзрачности я выношу, что умение создать для себя пространство — ценный и редкий дар, и, что чтобы увидеть необыкновенное, необязательно ехать в необыкновенное место, можно также долго всматриваться в самое обычное.