Anne Imhof — Natures Mortes — 24/10/2021

Длинная очередь, с большим количеством красивых людей. В ней говорят, что ожидание — часть перформанса. Новые люди присоединяются с видимой тревогой. Охранник проверяет билеты. Выдали наклейку — в форме мишени — и программку, сказали, что все поместятся. Могли бы ещё потомить. Из программки понятно, почему на всех клеят мишени. Сотрудники в бордовых свитшотах обходят очередь как овчарки, прижимают ее к стене, чтобы обеспечить проход людей, выходящих из метро.

Подростки спереди созваниваются с друзьями ближе ко входу, чтобы узнать, что там происходит. Кто-то смотрит на телефоне учебные слайды. Медленно заходит солнце, кажется, время специально выбрано для этого — постепенный спуск в темноту представления. Холодает. Я слушаю музыку. Ожидая, я думаю о том, что смотрю на эту улицу и ее лучше узнаю — терпение важно, когда узнаешь что-то новое? Очередь медленно двигается вперёд, передо мной она разрывается — я держу небольшую дистанцию, и, кажется, веду вперёд вторую ее часть. Сзади обсуждают прыжки с парашютом и карьеру.

Через час, внутри молодые худые актеры с отсутствующими лицами танцуют что-то вроде вальса, читают по-немецки, носят своих обездвиженных собратьев, кричат. В первый и не в последний раз вижу ребят, принимающих позы орлов и уверенно гоняющих других участников туда-сюда. Думаю об упомянутых в программке будущих войнах. Крики сливаются с гитарными рифами. Другой зал — страдающему мальчику делают татуировку кричащих театральных масок, он целует гитару. На колонке сзади почему-то стоят кроссовки фирмы Б. Всюду люди в черных кожаных плащах. Колонка двигается по залу — за ней гуляют те же грустные тонкие ребята, кто-то красиво стоит, все в спортивном — отсылки к шоу Б. Вряд ли стоит вопрос о вторичности, скорее общие корни и любовь к бунтарской юности, которая уже давно находится в похожей эстетике, что сейчас на фоне тревоги перед темным будущим с проблемами климата, неравенства, религии, расизма, кажется все уместнее — новая пессимистическая готика.

На сцену вынесли парня с раскинутыми руками. Ребята носятся по другой сцене в броуновском движении, каждый раз, когда на меня бежит один/одна и меняет направление в последний момент, вздрагиваю. Все это — эстетика независимых концертов, уличного пьянства, фланирования, плохого питания — молодого нон-конформизма. Мне это близко из-за нахождения в схожей с этой музыкальной эстетике во время учебы. Проходящий актер делится жвачкой, она приходится кстати. Когда кто-то ныряет в толпу, у меня подскакивает сердце. Всюду очень много людей, высокий рост выделяет и помогает дальше видеть — забытое ощущение после двух лет взаперти (ковид). В толпе тоже непривычно. Люди пользуются телефонами, как перископами, чтобы смотреть, что происходит из-за спин, голов, причесок. Актеры тоже постоянно снимают и получают указания из чатов. Художница давит гранаты похожие на органы о плексиглас. Двое ребят на сцене едят эти же гранаты, красные ручейки стекают под футболку и напоминают мне о морском отпуске и крови.

Это действо — медленный балет-концерт, исследование формата, в который погружен зритель в растерянности. Можно идти в разные места, по разным сценариям создавая свою версию перформанса — и достигать состояние открытого мира. Это понятие в видео-играх, где игроку дается свобода действий и возможность влиять на сюжет — недавно этот прием стал с успехом использовать и нетфликс. В неопределённости следующего шага азарт и некая, ограниченная, свобода. Видео-игры и виртуальная реальность тоже присутствуют, но антонимом — персонажи никак не могут пройти сложный участок известной постапокалиптической игры, раз за разом меланхолично начиная сначала.

Сегодня ходил на собеседование к хедхантерам, которые написали на прошлой неделе и предложили зайти обсудить одну вакансию. Проехав от дома по прямой на метро, я пересек Сену и оказался в чистом и пахнущем деньгами шестнадцатом округе. Я приехал минут за двадцать до встречи, нашел обозначенный адрес, обошел окрестные улицы, выпил кофе в кафе на углу и за десять минут до начала поднялся на этаж, где располагалась нужная мне фирма.

Пятидесятилетний француз Пьер с копной серебряных седых волос пригласил меня в свой кабинет, где я тут же оторопел от огромной, на пол стены, работы, с первого взгляда напоминающей фотографию бульдога, которая обращает на себя внимание наличием у бульдога вымени и доящего его обнаженного мужчины. Заметив мой взгляд, собеседник пояснил, что эта работа перешла ему после смерти его партнера по бизнесу, который был коллекционером. Передо мной оказалась работа Олега Кулика — «известного русского фотографа». Мы коротко обсудили творчество Кулика и приступили к разговору о собственно вакансии, ради которой я и приехал в этот офис.

После окончания собеседования мы вернулись к теме искусства, он даже достал показать мне каталог с посмертного аукциона той коллекции — среди прочих в ней были представлены Нан Голдин, Софи Калль и Джефф Кунс. Несмотря на привлекательную стоимость, продать Кулика не удалось из-за большого размера, и теперь он висит в офисе. Чтобы не пугать посетителей, новые партнеры не позволяют вешать работу в лобби при входе, поэтому бульдог спрятан в кабинете. Тем не менее многие из них к работе прикипели и теперь иногда приходят просто на нее посмотреть. На прощание Пьер спросил у меня, что за книги подставлены по зад доящего, и я пояснил — Татлин, Родченко, Дюшан и атлас Российской архитектуры начала двадцатого века.

Oleg Kulik — Big Milk (The Russian series), 160x215

Читаю продолжение глубоко поразившей меня этой зимой книги о создании атомной бомбы (без связи с вышедшим недавно фильмом). Продолжение освещает создание водородной бомбы и первые двести страниц подробно описывает советскую разведывательную сеть развернутую в Америке и Англии до начала Второй Мировой войны.

Удивительно читать о механике запуска холодной войны и гонки вооружений, рожденных из феноменального научного прорыва и трагического взаимного страха востока и запада. Открытия нескольких поколений математиков и физиков, работа сотен инженеров, разведчиков и военных, чтобы приблизить конец войны, увенчалась концом больших горячих конфликтов и подготовкой к полному уничтожению цивилизации.

Мы пролетаем над лоскутным одеялом сельскохозяственных полей парижского региона. Через пятнадцать минут самолет сядет в Орли, а еще через час мы зайдём домой, где наш пес будет вибрировать от радости. Когда начинается отпуск, есть момент когда я думаю о том, что отдых пролетит за мгновение. В такси в аэропорт я вспоминаю про этот момент и думаю, что отпускная праздность сжимает время — как самолет сжимает пространство. Отпуск — это лифт в будущее.

Рядом в самолете — мужчина, отец семейства отсаженного от него на другой ряд, он читает тоненькую книжку про Арсена Люпина, с большим логотипом Нетфликса на обложке, проваливается в сон, а проснувшись, когда разносят напитки, просматривает фотографии из отпуска. На них семейство исследует остров на машине — горы, монастыри, пляжи и деревни, окруженные полями, виноградниками и оливковыми рощами. Он изредка поправляет заваленный горизонт, накладывает тот или иной фильтр и удаляет дубликаты. Наталкиваясь на фото собаки в кафе, он показывает его жене.

На острове мы читали, наслаждались солнцем и соленой водой, ездили по горам, деревням и пару раз были в столице острова — Пальме. Там, в обеденный зной, мы зашли в фонд Миро, состоящий из трех зданий. Художник построил себе небольшую мастерскую в семидесятых — на склоне холма, с видом на бухту. Затем купил примыкающий участок с домом восемнадцатого века, а уже после его смерти наследники построили последнее здание, для музея. В музее на удивление аскетичная, но бодрая коллекция, красивая столовая и замечательный вид на синее море. Сейчас в самолете Аня волнуется на посадке, ее ладошка становится влажной, и я держу ее в своей длинной сухой пятерне.

В городе заканчивается, раскачиваясь, лето — ночная прохлада сменяется ярким и горячим солнцем, а в парках уже лежит листва, по которой нравится шуршать нашему псу. У меня похожее состояние — наслаждение теплой праздностью смешивается с прохладной тревогой продолжительной незанятости.

На этой неделе в мое, сознательно ограниченное, новостное пространство, кроме очередной войны, просочился шум от эпидемии клопов и сопровождающей, а может быть и питающей её медиа-истерики. Эпидемия — это главное слово десятилетия: войны, болезни, тренды на технологии, дезинформация распространяются без сдержек и предохранителей. Возвращаясь к мысли клопах, с присущим высокомерием я подумал сначала о заразности и нерациональности этого страха (низкой вероятности его реализации) и жалком состоянии современного новостного механизма во всех его ипостасях — от рилзов до уважаемых газет, производящий кричащие заголовками и шокирующие анекдоты ради просмотров.

Пару дней назад, после как раз увиденного поста в ИГ, я понял, что эта история сидит во мне крепче, чем остальные — из-за пережитых лично нашествий клопов во время жизни в общежитии в Москве. Ключевые жизненные, как травматические, так и счастливые моменты, отпечатываются в памяти фотографически с окраской сильных чувств, этот оттиск и оставившими. Так от эпидемии клопов у меня осталось несколько таких отпечатков — ночная беспомощность и ожидание, что вот-вот по тебе начнут ползать; сон в штанах, заправленных в носки, свитере заправленном в перчатки и шапке, натянутой на нос, встречающей там горло водолазки, закрывающее нижнюю часть лица. Самое яркое воспоминание — насекомое, выползающее из под рукава рубашки на паре по материаловедению.

Я пишу это в пригородном поезде, на котором еду встречать маму с самолета и переодически борюсь с психосоматическим желанием почесать ту или иную конечность. Соседка напротив подавляет кашель, и я думаю о том, что возраст и пройденное приносят эти нерациональные страхи, но я не обязан быть ими определен. Аня приготовила лосось в печи и батат на пару и после быстрой поездки на такси будем ужинать, а потом пить чай и это будет счастливый отпечаток.