4/4
В свое последнее посещение в августе девятнадцатого года я ездил по городу и за городом, по нашей протяженной промзоне, чтобы посмотреть на все заводы, которые построил папа за 30 лет работы. Было высокое, синее, предчувствующее осень, небо, полное мелких магриттских, кучевых облаков. Яркое солнце. Стаи грачей перелетали через город, подпитываясь на только что убранных полях. Часть предприятий — нечеловеческого размера коробки, нагромождение труб, ленточных транспортеров, линий электропередач, градирен — стоит в руинах, часть работает, некоторые перепрофилированы. Я всегда много слышал о тяжелой, важной и увлекательной инженерной работе отца, испытывая заочное благоговение, но не все видел своими глазами. Мне хочется знать истории, стоящие за этими стройками, ходить по этим заводам, понимать их внутренние потоки, производственные процессы, их цепи поставок. Встроить эти образы в память сейчас кажется важным.

С переездом в новую квартиру, мама сменила и дачу, купив участок ближе к городу, с удобным спуском к реке и более обжитым домиком. На этом участке она стала применять все знания, полученные от чтения спец литературы и журнала приусадебное хозяйство в течении десятка лет — удобрение компостом из домашних отходов и илом с водорослями, которые река наносит на берег в больших количествах каждый шторм, построение альпийских горок с десятком видов многолетних растений, самодельные теплицы, богатый цветник, овощи, сажаемые в соответствии с лунным календарем и уважением к правилам соседства на грядке, четким многолетним чередованием для правильной композиции и отдыха почвы. Дачники вокруг и по городу обращаются к маме за советом, саженцами и навыком прививок. Сейчас я понимаю, что мама занимается самым настоящим биодинамическим земледелием, о котором сейчас часто слышишь, когда пьешь натуральное вино. Среди ее продукции: пять видов винограда, абрикосы, черешня, малина, крыжовник, черная смородина, красная смородина, клубника, земляника, арбузы, жимолость, помидоры, огурцы, баклажаны, картошка, капуста, кабачки, патиссоны, физалис, сладкие перцы и множество видов цветов. Я помню, как на эту дачу мы привозили бабушку, которую мама перевезла в город из Сибири, и как мы ели волжского жареного леща со свежими овощами солнечным июльским днем с высоким синим небом. Съезд в этот дачный кооператив сейчас огибает масляный завод, стоящий в облаке дыма. Дым пахнет подсолнечными семечками. Стрекочут высоковольтные линии, тянущиеся от атомной станции к заводу и дальше в город. Волга синяя, широкая и спокойная.

За пятнадцать лет с моего отъезда город похорошел — городские парки привели в порядок, появились неплохие кафе и рестораны, биатлонная станция зимой собирает большое количество народа благодаря ухоженным трассам, открылся новый олимпийский бассейн, построили новый мост через Волгу, чтобы разгрузить шлюзовой мост, отрылась пара свежих заводов, да и старые чувствуют себя неплохо — предоставляя работу и налоги. Город, несмотря на убыль населения, разрастается коттеджными посёлками, новыми микрорайонами с красными пятнами Магнитов — семьи, ютившиеся в небольших хрущевских квартирах, разъезжаются в новые многоэтажки, а кто-то строит свои собственные дома с заборами. Говоря о городе, я чувствую легкую грусть из-за невозможности его посетить и скучаю по виду на ГЭС и широкую Волгу со смотровой площадки рядом с лыжной базой, лыжам зимой, лавочке между березой и сосной на берегу Волги на нашей даче, свежей речной рыбе и ракам, дачным помидорам и пляжу в Девичьих Горках выше по течению. Несмотря на жизнь в Париже, где с хлебом все неплохо, отдельное место в моем сердце занимает магазин Колосок с его замечательными буханками белого и черного хлеба.

В начало

Аня в Базеле в программе unlimited увидела видео-фиксацию работы Anne Imhoh Natures Mortes, которую я видел в Palais de Tokyo 24 октября 2021. Об этом сохранилась заметка.

Anne Imhof — Natures Mortes — 24/10/2021

Длинная очередь, с большим количеством красивых людей. В ней говорят, что ожидание — часть перформанса. Новые люди присоединяются с видимой тревогой. Охранник проверяет билеты. Выдали наклейку — в форме мишени — и программку, сказали, что все поместятся. Могли бы ещё потомить. Из программки понятно, почему на всех клеят мишени. Сотрудники в бордовых свитшотах обходят очередь как овчарки, прижимают ее к стене, чтобы обеспечить проход людей, выходящих из метро.

Подростки спереди созваниваются с друзьями ближе ко входу, чтобы узнать, что там происходит. Кто-то смотрит на телефоне учебные слайды. Медленно заходит солнце, кажется, время специально выбрано для этого — постепенный спуск в темноту представления. Холодает. Я слушаю музыку. Ожидая, я думаю о том, что смотрю на эту улицу и ее лучше узнаю — терпение важно, когда узнаешь что-то новое? Очередь медленно двигается вперёд, передо мной она разрывается — я держу небольшую дистанцию, и, кажется, веду вперёд вторую ее часть. Сзади обсуждают прыжки с парашютом и карьеру.

Через час, внутри молодые худые актеры с отсутствующими лицами танцуют что-то вроде вальса, читают по-немецки, носят своих обездвиженных собратьев, кричат. В первый и не в последний раз вижу ребят, принимающих позы орлов и уверенно гоняющих других участников туда-сюда. Думаю об упомянутых в программке будущих войнах. Крики сливаются с гитарными рифами. Другой зал — страдающему мальчику делают татуировку кричащих театральных масок, он целует гитару. На колонке сзади почему-то стоят кроссовки фирмы Б. Всюду люди в черных кожаных плащах. Колонка двигается по залу — за ней гуляют те же грустные тонкие ребята, кто-то красиво стоит, все в спортивном — отсылки к шоу Б. Вряд ли стоит вопрос о вторичности, скорее общие корни и любовь к бунтарской юности, которая уже давно находится в похожей эстетике, что сейчас на фоне тревоги перед темным будущим с проблемами климата, неравенства, религии, расизма, кажется все уместнее — новая пессимистическая готика.

На сцену вынесли парня с раскинутыми руками. Ребята носятся по другой сцене в броуновском движении, каждый раз, когда на меня бежит один/одна и меняет направление в последний момент, вздрагиваю. Все это — эстетика независимых концертов, уличного пьянства, фланирования, плохого питания — молодого нон-конформизма. Мне это близко из-за нахождения в схожей с этой музыкальной эстетике во время учебы. Проходящий актер делится жвачкой, она приходится кстати. Когда кто-то ныряет в толпу, у меня подскакивает сердце. Всюду очень много людей, высокий рост выделяет и помогает дальше видеть — забытое ощущение после двух лет взаперти (ковид). В толпе тоже непривычно. Люди пользуются телефонами, как перископами, чтобы смотреть, что происходит из-за спин, голов, причесок. Актеры тоже постоянно снимают и получают указания из чатов. Художница давит гранаты похожие на органы о плексиглас. Двое ребят на сцене едят эти же гранаты, красные ручейки стекают под футболку и напоминают мне о морском отпуске и крови.

Это действо — медленный балет-концерт, исследование формата, в который погружен зритель в растерянности. Можно идти в разные места, по разным сценариям создавая свою версию перформанса — и достигать состояние открытого мира. Это понятие в видео-играх, где игроку дается свобода действий и возможность влиять на сюжет — недавно этот прием стал с успехом использовать и нетфликс. В неопределённости следующего шага азарт и некая, ограниченная, свобода. Видео-игры и виртуальная реальность тоже присутствуют, но антонимом — персонажи никак не могут пройти сложный участок известной постапокалиптической игры, раз за разом меланхолично начиная сначала.

Сегодня ходил на собеседование к хедхантерам, которые написали на прошлой неделе и предложили зайти обсудить одну вакансию. Проехав от дома по прямой на метро, я пересек Сену и оказался в чистом и пахнущем деньгами шестнадцатом округе. Я приехал минут за двадцать до встречи, нашел обозначенный адрес, обошел окрестные улицы, выпил кофе в кафе на углу и за десять минут до начала поднялся на этаж, где располагалась нужная мне фирма.

Пятидесятилетний француз Пьер с копной серебряных седых волос пригласил меня в свой кабинет, где я тут же оторопел от огромной, на пол стены, работы, с первого взгляда напоминающей фотографию бульдога, которая обращает на себя внимание наличием у бульдога вымени и доящего его обнаженного мужчины. Заметив мой взгляд, собеседник пояснил, что эта работа перешла ему после смерти его партнера по бизнесу, который был коллекционером. Передо мной оказалась работа Олега Кулика — «известного русского фотографа». Мы коротко обсудили творчество Кулика и приступили к разговору о собственно вакансии, ради которой я и приехал в этот офис.

После окончания собеседования мы вернулись к теме искусства, он даже достал показать мне каталог с посмертного аукциона той коллекции — среди прочих в ней были представлены Нан Голдин, Софи Калль и Джефф Кунс. Несмотря на привлекательную стоимость, продать Кулика не удалось из-за большого размера, и теперь он висит в офисе. Чтобы не пугать посетителей, новые партнеры не позволяют вешать работу в лобби при входе, поэтому бульдог спрятан в кабинете. Тем не менее многие из них к работе прикипели и теперь иногда приходят просто на нее посмотреть. На прощание Пьер спросил у меня, что за книги подставлены по зад доящего, и я пояснил — Татлин, Родченко, Дюшан и атлас Российской архитектуры начала двадцатого века.

Oleg Kulik — Big Milk (The Russian series), 160x215

Читаю продолжение глубоко поразившей меня этой зимой книги о создании атомной бомбы (без связи с вышедшим недавно фильмом). Продолжение освещает создание водородной бомбы и первые двести страниц подробно описывает советскую разведывательную сеть развернутую в Америке и Англии до начала Второй Мировой войны.

Удивительно читать о механике запуска холодной войны и гонки вооружений, рожденных из феноменального научного прорыва и трагического взаимного страха востока и запада. Открытия нескольких поколений математиков и физиков, работа сотен инженеров, разведчиков и военных, чтобы приблизить конец войны, увенчалась концом больших горячих конфликтов и подготовкой к полному уничтожению цивилизации.

Мы пролетаем над лоскутным одеялом сельскохозяственных полей парижского региона. Через пятнадцать минут самолет сядет в Орли, а еще через час мы зайдём домой, где наш пес будет вибрировать от радости. Когда начинается отпуск, есть момент когда я думаю о том, что отдых пролетит за мгновение. В такси в аэропорт я вспоминаю про этот момент и думаю, что отпускная праздность сжимает время — как самолет сжимает пространство. Отпуск — это лифт в будущее.

Рядом в самолете — мужчина, отец семейства отсаженного от него на другой ряд, он читает тоненькую книжку про Арсена Люпина, с большим логотипом Нетфликса на обложке, проваливается в сон, а проснувшись, когда разносят напитки, просматривает фотографии из отпуска. На них семейство исследует остров на машине — горы, монастыри, пляжи и деревни, окруженные полями, виноградниками и оливковыми рощами. Он изредка поправляет заваленный горизонт, накладывает тот или иной фильтр и удаляет дубликаты. Наталкиваясь на фото собаки в кафе, он показывает его жене.

На острове мы читали, наслаждались солнцем и соленой водой, ездили по горам, деревням и пару раз были в столице острова — Пальме. Там, в обеденный зной, мы зашли в фонд Миро, состоящий из трех зданий. Художник построил себе небольшую мастерскую в семидесятых — на склоне холма, с видом на бухту. Затем купил примыкающий участок с домом восемнадцатого века, а уже после его смерти наследники построили последнее здание, для музея. В музее на удивление аскетичная, но бодрая коллекция, красивая столовая и замечательный вид на синее море. Сейчас в самолете Аня волнуется на посадке, ее ладошка становится влажной, и я держу ее в своей длинной сухой пятерне.