2/4
Из этой степной квартиры я пошел в школу — помню, как горько я плакал, сидя на охристом линолеуме у себя в комнате, когда для подготовки к школе, для которой нужны были какие-то начальные знания, папа выдал шестилетнему мне учебник по русскому языку. Вполне возможно, что я придумываю детали, но от этого сидения в слезах над учебником и правилами, которые мне до сих пор кажутся ужасно непонятными, началась моя неприязнь к русскому языку как предмету — отношение, которое было взаимным. До сих пор, зачитывая грамматические правила в книгах, я вижу белое и с трудом могу эти правила соединить с реальностью.
Там я начал знакомиться с семейной библиотекой через приключенческие романы Джека Лондона, рассказы Чехова (что, пожалуй, было рановато, может я выдумываю сейчас, что читал их тогда, но память почему-то говорит именно о Чехове) и цикл об Алисе Кира Булычева (купленный уже специально для меня). В девяносто восьмом году родители из своей первой совместной заграничной поездки привезли мне роликовые коньки, которые я тут же и опробовал, катаясь по огромному внутреннему двору того многоподъездного дома, загибающегося в подобие вопросительного знака, если смотреть на него на карте. Примерно тогда же у меня появился и первый набор Лего, который начал долгий интерес к конструированию. Во дворе была детская площадка, куда я сходил только один раз — кто-то отобрал у меня игрушку, и больше в песочницу я не возвращался. Еще во дворе были стойки для выбивания ковров — никогда об этом не думал, но в использовании эти стойки я видел крайне редко — народ выбивал ковры, обычно просто вывешивая их с балкона. Интересно поразмышлять об архитекторе, который эти стойки встроил в планы большинства типовых микрорайонов нашего города — была ли у него личная привязанность к ритуалу выбивания ковра? Может быть он познакомился во время выбивания ковра со своей будущей женой? Понятно, что реальность более тривиальна, но мне представлять, что в этом есть своя внутренняя история.
В той квартире в девяносто втором году зимой, умер мой дедушка Моисей Исаакович, которого папа перевез к нам незадолго до этого — я помню хлопок, когда он упал, и как папа у нас в зале ручной дрелью рассверливал отверстия в его могильной табличке. О дедушке я помню совсем немного — его густую белую шевелюру и трогательные доброту и интеллигентность. Папа, будучи строителем, нашел хороший белый белый мрамор для памятника и серый для таблички, а также завод в Саратове, который химически вытравил на ней имя дедушки, его даты жизни и пару гвоздик. Когда мы хоронили папу — в могилу к дедушке, — я решил оставить памятник, потому что его выбрал папа. Подобрать похожую табличку удалось только задействовав хорошего друга папы, тоже строителя — в самом городе остались только гравировальные станки и глянцевый черный гранит.
Из этой степной квартиры я пошел в школу — помню, как горько я плакал, сидя на охристом линолеуме у себя в комнате, когда для подготовки к школе, для которой нужны были какие-то начальные знания, папа выдал шестилетнему мне учебник по русскому языку. Вполне возможно, что я придумываю детали, но от этого сидения в слезах над учебником и правилами, которые мне до сих пор кажутся ужасно непонятными, началась моя неприязнь к русскому языку как предмету — отношение, которое было взаимным. До сих пор, зачитывая грамматические правила в книгах, я вижу белое и с трудом могу эти правила соединить с реальностью.
Там я начал знакомиться с семейной библиотекой через приключенческие романы Джека Лондона, рассказы Чехова (что, пожалуй, было рановато, может я выдумываю сейчас, что читал их тогда, но память почему-то говорит именно о Чехове) и цикл об Алисе Кира Булычева (купленный уже специально для меня). В девяносто восьмом году родители из своей первой совместной заграничной поездки привезли мне роликовые коньки, которые я тут же и опробовал, катаясь по огромному внутреннему двору того многоподъездного дома, загибающегося в подобие вопросительного знака, если смотреть на него на карте. Примерно тогда же у меня появился и первый набор Лего, который начал долгий интерес к конструированию. Во дворе была детская площадка, куда я сходил только один раз — кто-то отобрал у меня игрушку, и больше в песочницу я не возвращался. Еще во дворе были стойки для выбивания ковров — никогда об этом не думал, но в использовании эти стойки я видел крайне редко — народ выбивал ковры, обычно просто вывешивая их с балкона. Интересно поразмышлять об архитекторе, который эти стойки встроил в планы большинства типовых микрорайонов нашего города — была ли у него личная привязанность к ритуалу выбивания ковра? Может быть он познакомился во время выбивания ковра со своей будущей женой? Понятно, что реальность более тривиальна, но мне представлять, что в этом есть своя внутренняя история.
В той квартире в девяносто втором году зимой, умер мой дедушка Моисей Исаакович, которого папа перевез к нам незадолго до этого — я помню хлопок, когда он упал, и как папа у нас в зале ручной дрелью рассверливал отверстия в его могильной табличке. О дедушке я помню совсем немного — его густую белую шевелюру и трогательные доброту и интеллигентность. Папа, будучи строителем, нашел хороший белый белый мрамор для памятника и серый для таблички, а также завод в Саратове, который химически вытравил на ней имя дедушки, его даты жизни и пару гвоздик. Когда мы хоронили папу — в могилу к дедушке, — я решил оставить памятник, потому что его выбрал папа. Подобрать похожую табличку удалось только задействовав хорошего друга папы, тоже строителя — в самом городе остались только гравировальные станки и глянцевый черный гранит.
❤14🖕1
3/4
В девяносто девятом году папа купил для нас большую и светлую квартиру на Набережной Леонова. Он рассказывал, как приехал в этот новый дом, и начал спускаться с верхнего этажа, пока не нашел самый лучший вид на Волгу. За двадцать лет на валу, который отделяет реку от города, выросли высокие тополя, которые, к сожалению, частично перекрыли тот вид, но приезжая домой, я все еще им наслаждаюсь. С переездом мама отдала меня в новую более сильную школу на бульваре Роз, где через пару лет я попал в класс к преподавателю математики с подходящим именем — Роза Львовна. Она развила мою любовь к этому предмету и полностью изменила отношение к учебе — пришел в школу я с тройками, а выпустился с одной четверкой (по русскому). Балкон в моей комнате давал вид на девятиэтажку красного кирпича — общежитие, которое славилось своим неблагополучием, кафе Бриг, в котором иногда заседал папа с друзьями, и армянскую церковь, которую долго и постепенно строили на пожертвования прихожан. Сам балкон был вотчиной мамы — она выращивала свою рассаду, там же стояла емкость для компоста в недачный сезон, а летом сушились яблоки. В моей комнате были небольшой раскладной диван перед нашим старым телевизором и мой рабочий стол с компьютером, который стоял между двух книжных шкафов.
Самая большая комната в квартире — зал — был объединен из двух комнат поменьше и загибался буквой «Г», в одном его углу той же буквой загибался диван (изначально кожаный, но из-за когтей наших кошек уже несколько раз перетянутый). Обеих черных кошек у себя на работе подобрал папа больше пятнадцати лет назад и очень их любил. Они приходили к нему вечерами, и он относил их на кухню подкрепиться. Той, что половчее, он через всю комнату, как собаке, бросал мячик, попадая в форточку — куда она влетала стрелой, оказываясь на лоджии, чтобы принести его обратно. На журнальном столике у этого дивана папа раскладывал пасьянс во время вечернего просмотра телевизора, куря сигареты. Если была хорошая передача или фильм, он доставал коньяк из шкафчика и выпивал рюмку, закусывая горьким шоколадом. В мои приезды во время рекламы он иногда задавал мне вопросы — где я учусь или работаю, с кем общаюсь, что читаю. Папа говорил, что единственная важная оценка — по математике, что важно быть порядочным, а когда я уезжал учиться, в качестве напутствия процитировал гулаговскую поговорку — “не верь, не бойся, не проси”. Когда я каждый год приезжал домой, мне казалось, что я вырос, что теперь я вижу дальше и шире, но вступая в беседу с отцом, всегда открывались близорукость моих суждений с плеча и отсутствие тонкости в понимании. Я очень дорожил этими моментами — упражнениями в скромности — и ищу их по сей день.
В девяносто девятом году папа купил для нас большую и светлую квартиру на Набережной Леонова. Он рассказывал, как приехал в этот новый дом, и начал спускаться с верхнего этажа, пока не нашел самый лучший вид на Волгу. За двадцать лет на валу, который отделяет реку от города, выросли высокие тополя, которые, к сожалению, частично перекрыли тот вид, но приезжая домой, я все еще им наслаждаюсь. С переездом мама отдала меня в новую более сильную школу на бульваре Роз, где через пару лет я попал в класс к преподавателю математики с подходящим именем — Роза Львовна. Она развила мою любовь к этому предмету и полностью изменила отношение к учебе — пришел в школу я с тройками, а выпустился с одной четверкой (по русскому). Балкон в моей комнате давал вид на девятиэтажку красного кирпича — общежитие, которое славилось своим неблагополучием, кафе Бриг, в котором иногда заседал папа с друзьями, и армянскую церковь, которую долго и постепенно строили на пожертвования прихожан. Сам балкон был вотчиной мамы — она выращивала свою рассаду, там же стояла емкость для компоста в недачный сезон, а летом сушились яблоки. В моей комнате были небольшой раскладной диван перед нашим старым телевизором и мой рабочий стол с компьютером, который стоял между двух книжных шкафов.
Самая большая комната в квартире — зал — был объединен из двух комнат поменьше и загибался буквой «Г», в одном его углу той же буквой загибался диван (изначально кожаный, но из-за когтей наших кошек уже несколько раз перетянутый). Обеих черных кошек у себя на работе подобрал папа больше пятнадцати лет назад и очень их любил. Они приходили к нему вечерами, и он относил их на кухню подкрепиться. Той, что половчее, он через всю комнату, как собаке, бросал мячик, попадая в форточку — куда она влетала стрелой, оказываясь на лоджии, чтобы принести его обратно. На журнальном столике у этого дивана папа раскладывал пасьянс во время вечернего просмотра телевизора, куря сигареты. Если была хорошая передача или фильм, он доставал коньяк из шкафчика и выпивал рюмку, закусывая горьким шоколадом. В мои приезды во время рекламы он иногда задавал мне вопросы — где я учусь или работаю, с кем общаюсь, что читаю. Папа говорил, что единственная важная оценка — по математике, что важно быть порядочным, а когда я уезжал учиться, в качестве напутствия процитировал гулаговскую поговорку — “не верь, не бойся, не проси”. Когда я каждый год приезжал домой, мне казалось, что я вырос, что теперь я вижу дальше и шире, но вступая в беседу с отцом, всегда открывались близорукость моих суждений с плеча и отсутствие тонкости в понимании. Я очень дорожил этими моментами — упражнениями в скромности — и ищу их по сей день.
❤16👍2🖕1
После отъезда в Москву на учебу, я приезжал в Балаково зимой до и после сессии и летом на каникулы. Мама в мои приезды устраивала бурю активности, чтобы, наверное, компенсировать отсутствие опеки надо мной в течении года — зимой мы катались на лыжах и ходили в бассейн через день, летом — дача. Дача была и остается маминым увлечением всю мою жизнь — сколько я себя помню, мы всегда с весны до начала осени ездили на дачу работать и купаться, благо обе наши дачи были на Волге. Только во взрослом возрасте я начал больше понимать и с большим уважением относиться к этому увлечению, в которое мама вложила много труда и усилий. Первая дача находилась подальше — к ней нужно было ехать по косе, опоясывающей искусственный пруд-охладитель внешнего контура городской атомной станции. Доступ к реке там был через насыпь огромных бетонных обломков, наваленных вдоль побережья для сохранения вышеупомянутой косы — тем не менее я очень хорошо помню, как весело было лазать по этим искусственным валунам и как здорово было там купаться летом и всматриваться в подернутый синей дымкой далекий и крутой правый берег реки. Близость атомной станции и тот факт, что наша дача находилась практически через дорогу и пруд от нее, никогда меня не пугал — это было в порядке вещей. В этом месте (чуть выше по течению от Балаково) Волга раздулась Саратовским водохранилищем — еще одним искусственным водоемом, созданным так же для производства электроэнергии на гидроэлектростанции ниже по течению — на выезде из города. Именно на эту большую стройку посоветовал поехать моему папе после института дедушка. Позже моя мама, тоже строитель по образованию, также приехала в город за возможностью работать на крупных стройках химической промышленности, питаемой наличием и доступностью энергии ГЭС и АЭС.
❤12👍2🖕1
4/4
В свое последнее посещение в августе девятнадцатого года я ездил по городу и за городом, по нашей протяженной промзоне, чтобы посмотреть на все заводы, которые построил папа за 30 лет работы. Было высокое, синее, предчувствующее осень, небо, полное мелких магриттских, кучевых облаков. Яркое солнце. Стаи грачей перелетали через город, подпитываясь на только что убранных полях. Часть предприятий — нечеловеческого размера коробки, нагромождение труб, ленточных транспортеров, линий электропередач, градирен — стоит в руинах, часть работает, некоторые перепрофилированы. Я всегда много слышал о тяжелой, важной и увлекательной инженерной работе отца, испытывая заочное благоговение, но не все видел своими глазами. Мне хочется знать истории, стоящие за этими стройками, ходить по этим заводам, понимать их внутренние потоки, производственные процессы, их цепи поставок. Встроить эти образы в память сейчас кажется важным.
С переездом в новую квартиру, мама сменила и дачу, купив участок ближе к городу, с удобным спуском к реке и более обжитым домиком. На этом участке она стала применять все знания, полученные от чтения спец литературы и журнала приусадебное хозяйство в течении десятка лет — удобрение компостом из домашних отходов и илом с водорослями, которые река наносит на берег в больших количествах каждый шторм, построение альпийских горок с десятком видов многолетних растений, самодельные теплицы, богатый цветник, овощи, сажаемые в соответствии с лунным календарем и уважением к правилам соседства на грядке, четким многолетним чередованием для правильной композиции и отдыха почвы. Дачники вокруг и по городу обращаются к маме за советом, саженцами и навыком прививок. Сейчас я понимаю, что мама занимается самым настоящим биодинамическим земледелием, о котором сейчас часто слышишь, когда пьешь натуральное вино. Среди ее продукции: пять видов винограда, абрикосы, черешня, малина, крыжовник, черная смородина, красная смородина, клубника, земляника, арбузы, жимолость, помидоры, огурцы, баклажаны, картошка, капуста, кабачки, патиссоны, физалис, сладкие перцы и множество видов цветов. Я помню, как на эту дачу мы привозили бабушку, которую мама перевезла в город из Сибири, и как мы ели волжского жареного леща со свежими овощами солнечным июльским днем с высоким синим небом. Съезд в этот дачный кооператив сейчас огибает масляный завод, стоящий в облаке дыма. Дым пахнет подсолнечными семечками. Стрекочут высоковольтные линии, тянущиеся от атомной станции к заводу и дальше в город. Волга синяя, широкая и спокойная.
За пятнадцать лет с моего отъезда город похорошел — городские парки привели в порядок, появились неплохие кафе и рестораны, биатлонная станция зимой собирает большое количество народа благодаря ухоженным трассам, открылся новый олимпийский бассейн, построили новый мост через Волгу, чтобы разгрузить шлюзовой мост, отрылась пара свежих заводов, да и старые чувствуют себя неплохо — предоставляя работу и налоги. Город, несмотря на убыль населения, разрастается коттеджными посёлками, новыми микрорайонами с красными пятнами Магнитов — семьи, ютившиеся в небольших хрущевских квартирах, разъезжаются в новые многоэтажки, а кто-то строит свои собственные дома с заборами. Говоря о городе, я чувствую легкую грусть из-за невозможности его посетить и скучаю по виду на ГЭС и широкую Волгу со смотровой площадки рядом с лыжной базой, лыжам зимой, лавочке между березой и сосной на берегу Волги на нашей даче, свежей речной рыбе и ракам, дачным помидорам и пляжу в Девичьих Горках выше по течению. Несмотря на жизнь в Париже, где с хлебом все неплохо, отдельное место в моем сердце занимает магазин Колосок с его замечательными буханками белого и черного хлеба.
В начало
В свое последнее посещение в августе девятнадцатого года я ездил по городу и за городом, по нашей протяженной промзоне, чтобы посмотреть на все заводы, которые построил папа за 30 лет работы. Было высокое, синее, предчувствующее осень, небо, полное мелких магриттских, кучевых облаков. Яркое солнце. Стаи грачей перелетали через город, подпитываясь на только что убранных полях. Часть предприятий — нечеловеческого размера коробки, нагромождение труб, ленточных транспортеров, линий электропередач, градирен — стоит в руинах, часть работает, некоторые перепрофилированы. Я всегда много слышал о тяжелой, важной и увлекательной инженерной работе отца, испытывая заочное благоговение, но не все видел своими глазами. Мне хочется знать истории, стоящие за этими стройками, ходить по этим заводам, понимать их внутренние потоки, производственные процессы, их цепи поставок. Встроить эти образы в память сейчас кажется важным.
С переездом в новую квартиру, мама сменила и дачу, купив участок ближе к городу, с удобным спуском к реке и более обжитым домиком. На этом участке она стала применять все знания, полученные от чтения спец литературы и журнала приусадебное хозяйство в течении десятка лет — удобрение компостом из домашних отходов и илом с водорослями, которые река наносит на берег в больших количествах каждый шторм, построение альпийских горок с десятком видов многолетних растений, самодельные теплицы, богатый цветник, овощи, сажаемые в соответствии с лунным календарем и уважением к правилам соседства на грядке, четким многолетним чередованием для правильной композиции и отдыха почвы. Дачники вокруг и по городу обращаются к маме за советом, саженцами и навыком прививок. Сейчас я понимаю, что мама занимается самым настоящим биодинамическим земледелием, о котором сейчас часто слышишь, когда пьешь натуральное вино. Среди ее продукции: пять видов винограда, абрикосы, черешня, малина, крыжовник, черная смородина, красная смородина, клубника, земляника, арбузы, жимолость, помидоры, огурцы, баклажаны, картошка, капуста, кабачки, патиссоны, физалис, сладкие перцы и множество видов цветов. Я помню, как на эту дачу мы привозили бабушку, которую мама перевезла в город из Сибири, и как мы ели волжского жареного леща со свежими овощами солнечным июльским днем с высоким синим небом. Съезд в этот дачный кооператив сейчас огибает масляный завод, стоящий в облаке дыма. Дым пахнет подсолнечными семечками. Стрекочут высоковольтные линии, тянущиеся от атомной станции к заводу и дальше в город. Волга синяя, широкая и спокойная.
За пятнадцать лет с моего отъезда город похорошел — городские парки привели в порядок, появились неплохие кафе и рестораны, биатлонная станция зимой собирает большое количество народа благодаря ухоженным трассам, открылся новый олимпийский бассейн, построили новый мост через Волгу, чтобы разгрузить шлюзовой мост, отрылась пара свежих заводов, да и старые чувствуют себя неплохо — предоставляя работу и налоги. Город, несмотря на убыль населения, разрастается коттеджными посёлками, новыми микрорайонами с красными пятнами Магнитов — семьи, ютившиеся в небольших хрущевских квартирах, разъезжаются в новые многоэтажки, а кто-то строит свои собственные дома с заборами. Говоря о городе, я чувствую легкую грусть из-за невозможности его посетить и скучаю по виду на ГЭС и широкую Волгу со смотровой площадки рядом с лыжной базой, лыжам зимой, лавочке между березой и сосной на берегу Волги на нашей даче, свежей речной рыбе и ракам, дачным помидорам и пляжу в Девичьих Горках выше по течению. Несмотря на жизнь в Париже, где с хлебом все неплохо, отдельное место в моем сердце занимает магазин Колосок с его замечательными буханками белого и черного хлеба.
В начало
❤24👍3😢1🖕1