Заметка о доме (2) — Балаково

1/4
Размышляя о переездах, я вспоминаю о предыдущих домах. О первой квартире в Балаково, где сидя на качелях, я увидел коллекцию миниатюрных автомобилей на верхней полке шкафа. Эта коллекция захватила мое воображение и, будучи не самым простым ребенком (судя по рассказам), я выпросил со мной ею “поделиться”. Во дворе того дома находилась моя будущая художественная школа, лицей, куда меня в старшие классы не возьмут из-за троек по русскому, и площадка, куда я буду водить нашу собаку заниматься с кинологом — большого, доброго, но немного нервного ротвейлера Бена. На той же улице в паре шагов были картинная галерея, центральная библиотека, магазин художественных товаров и станция юного техника.

Улица заканчивалась внушительным зданием мэрии, построенным в восьмидесятых в красном кирпиче и мраморе. На площади перед мэрией до сих пор стоит памятник Ленину, который в начале девяностых, когда эти памятники сносили по всему бывшему Союзу, был привезён из Львова папиным другом Станиславом Евгеньевичем, работавшим у нас в городе казначеем. От памятника через площадь открывался вид на универмаг Русь, кинотеатр Мир и Саратовский канал. Канал этот Саратовским называется только на карте, которую я сейчас открыл, чтобы не ошибиться. Местные этот узкий и непримечательный водоем, ответвляющийся влево от Волги, зовут просто Сараканал. Пару лет назад его очистили от камыша и одели набережной для прогулок. Канал отделяет район так называемых “новых” панельных микрорайонов, где мы жили, от района Сазанлей, застроенного малоэтажными частными домами. Вид на город сверху в моем сознании появился довольно поздно, когда из города я уже давно уехал и стал иногда открывать его в онлайн картах. Необходимость сверяться с картой, живя там, отсутствовала — большую часть города, мне казалось, я знал. Сейчас же, рассматривая план, я вижу множество улиц и уголков, куда никогда не заглядывал.

Из дома на улице тридцать лет победы, в начале девяносто второго года, мы переехали на улицу Степную в квартиру, окна балкона которой тогда и правда смотрели в степь. Теперь они дают на такие же панельные дома и магазин Fix-price. В этой квартире, пока родители по вечерам читали или смотрели телевизор, я начал лепить из пластилина человеческие фигурки — основное увлечение лет до десяти, превратившееся в повод отдать меня в художественную школу, откуда, к сожалению, после пары месяцев моей там учебы, ушел преподаватель скульптуры. Так и скульптура из моей жизни ушла, но в школе я остался, прикипев к урокам истории искусства, куда я любил притаскивать свои энциклопедии и книги по археологии, которых у меня было немалое количество — из-за мечты стать археологом (после охлаждения интереса к палеонтологии). Попав в первый раз в Москву лет в двенадцать, я потащил тетю и брата в Третьяковскую галерею на три часа, прося фотографировать меня на фоне любимых работ. В расход пошла целая пленка — сейчас на ум приходят Над вечным покоем, Лунная ночь на Днепре и Апофеоз войны.

2/4
Из этой степной квартиры я пошел в школу — помню, как горько я плакал, сидя на охристом линолеуме у себя в комнате, когда для подготовки к школе, для которой нужны были какие-то начальные знания, папа выдал шестилетнему мне учебник по русскому языку. Вполне возможно, что я придумываю детали, но от этого сидения в слезах над учебником и правилами, которые мне до сих пор кажутся ужасно непонятными, началась моя неприязнь к русскому языку как предмету — отношение, которое было взаимным. До сих пор, зачитывая грамматические правила в книгах, я вижу белое и с трудом могу эти правила соединить с реальностью.

Там я начал знакомиться с семейной библиотекой через приключенческие романы Джека Лондона, рассказы Чехова (что, пожалуй, было рановато, может я выдумываю сейчас, что читал их тогда, но память почему-то говорит именно о Чехове) и цикл об Алисе Кира Булычева (купленный уже специально для меня). В девяносто восьмом году родители из своей первой совместной заграничной поездки привезли мне роликовые коньки, которые я тут же и опробовал, катаясь по огромному внутреннему двору того многоподъездного дома, загибающегося в подобие вопросительного знака, если смотреть на него на карте. Примерно тогда же у меня появился и первый набор Лего, который начал долгий интерес к конструированию. Во дворе была детская площадка, куда я сходил только один раз — кто-то отобрал у меня игрушку, и больше в песочницу я не возвращался. Еще во дворе были стойки для выбивания ковров — никогда об этом не думал, но в использовании эти стойки я видел крайне редко — народ выбивал ковры, обычно просто вывешивая их с балкона. Интересно поразмышлять об архитекторе, который эти стойки встроил в планы большинства типовых микрорайонов нашего города — была ли у него личная привязанность к ритуалу выбивания ковра? Может быть он познакомился во время выбивания ковра со своей будущей женой? Понятно, что реальность более тривиальна, но мне представлять, что в этом есть своя внутренняя история.

В той квартире в девяносто втором году зимой, умер мой дедушка Моисей Исаакович, которого папа перевез к нам незадолго до этого — я помню хлопок, когда он упал, и как папа у нас в зале ручной дрелью рассверливал отверстия в его могильной табличке. О дедушке я помню совсем немного — его густую белую шевелюру и трогательные доброту и интеллигентность. Папа, будучи строителем, нашел хороший белый белый мрамор для памятника и серый для таблички, а также завод в Саратове, который химически вытравил на ней имя дедушки, его даты жизни и пару гвоздик. Когда мы хоронили папу — в могилу к дедушке, — я решил оставить памятник, потому что его выбрал папа. Подобрать похожую табличку удалось только задействовав хорошего друга папы, тоже строителя — в самом городе остались только гравировальные станки и глянцевый черный гранит.

3/4
В девяносто девятом году папа купил для нас большую и светлую квартиру на Набережной Леонова. Он рассказывал, как приехал в этот новый дом, и начал спускаться с верхнего этажа, пока не нашел самый лучший вид на Волгу. За двадцать лет на валу, который отделяет реку от города, выросли высокие тополя, которые, к сожалению, частично перекрыли тот вид, но приезжая домой, я все еще им наслаждаюсь. С переездом мама отдала меня в новую более сильную школу на бульваре Роз, где через пару лет я попал в класс к преподавателю математики с подходящим именем — Роза Львовна. Она развила мою любовь к этому предмету и полностью изменила отношение к учебе — пришел в школу я с тройками, а выпустился с одной четверкой (по русскому). Балкон в моей комнате давал вид на девятиэтажку красного кирпича — общежитие, которое славилось своим неблагополучием, кафе Бриг, в котором иногда заседал папа с друзьями, и армянскую церковь, которую долго и постепенно строили на пожертвования прихожан. Сам балкон был вотчиной мамы — она выращивала свою рассаду, там же стояла емкость для компоста в недачный сезон, а летом сушились яблоки. В моей комнате были небольшой раскладной диван перед нашим старым телевизором и мой рабочий стол с компьютером, который стоял между двух книжных шкафов.

Самая большая комната в квартире — зал — был объединен из двух комнат поменьше и загибался буквой «Г», в одном его углу той же буквой загибался диван (изначально кожаный, но из-за когтей наших кошек уже несколько раз перетянутый). Обеих черных кошек у себя на работе подобрал папа больше пятнадцати лет назад и очень их любил. Они приходили к нему вечерами, и он относил их на кухню подкрепиться. Той, что половчее, он через всю комнату, как собаке, бросал мячик, попадая в форточку — куда она влетала стрелой, оказываясь на лоджии, чтобы принести его обратно. На журнальном столике у этого дивана папа раскладывал пасьянс во время вечернего просмотра телевизора, куря сигареты. Если была хорошая передача или фильм, он доставал коньяк из шкафчика и выпивал рюмку, закусывая горьким шоколадом. В мои приезды во время рекламы он иногда задавал мне вопросы — где я учусь или работаю, с кем общаюсь, что читаю. Папа говорил, что единственная важная оценка — по математике, что важно быть порядочным, а когда я уезжал учиться, в качестве напутствия процитировал гулаговскую поговорку — “не верь, не бойся, не проси”. Когда я каждый год приезжал домой, мне казалось, что я вырос, что теперь я вижу дальше и шире, но вступая в беседу с отцом, всегда открывались близорукость моих суждений с плеча и отсутствие тонкости в понимании. Я очень дорожил этими моментами — упражнениями в скромности — и ищу их по сей день.

После отъезда в Москву на учебу, я приезжал в Балаково зимой до и после сессии и летом на каникулы. Мама в мои приезды устраивала бурю активности, чтобы, наверное, компенсировать отсутствие опеки надо мной в течении года — зимой мы катались на лыжах и ходили в бассейн через день, летом — дача. Дача была и остается маминым увлечением всю мою жизнь — сколько я себя помню, мы всегда с весны до начала осени ездили на дачу работать и купаться, благо обе наши дачи были на Волге. Только во взрослом возрасте я начал больше понимать и с большим уважением относиться к этому увлечению, в которое мама вложила много труда и усилий. Первая дача находилась подальше — к ней нужно было ехать по косе, опоясывающей искусственный пруд-охладитель внешнего контура городской атомной станции. Доступ к реке там был через насыпь огромных бетонных обломков, наваленных вдоль побережья для сохранения вышеупомянутой косы — тем не менее я очень хорошо помню, как весело было лазать по этим искусственным валунам и как здорово было там купаться летом и всматриваться в подернутый синей дымкой далекий и крутой правый берег реки. Близость атомной станции и тот факт, что наша дача находилась практически через дорогу и пруд от нее, никогда меня не пугал — это было в порядке вещей. В этом месте (чуть выше по течению от Балаково) Волга раздулась Саратовским водохранилищем — еще одним искусственным водоемом, созданным так же для производства электроэнергии на гидроэлектростанции ниже по течению — на выезде из города. Именно на эту большую стройку посоветовал поехать моему папе после института дедушка. Позже моя мама, тоже строитель по образованию, также приехала в город за возможностью работать на крупных стройках химической промышленности, питаемой наличием и доступностью энергии ГЭС и АЭС.