2/2
Один из инструментов, представленных в этом фильме, произвел на меня как раз такое впечатление — он называется “неопределенность, боль и постоянная работа”. Суть заключается в напоминании себе о том, что в любой жизни всегда присутствуют эти три элемента, и нет смысла ждать, когда они пройдут, чтобы начать жить, откладывая возможность счастья на потом. Несмотря на название, этот инструмент не порождает дополнительную тревогу, а уменьшает ее — легче принять то, что всегда будет, чем то, что можно избежать. Неопределенность утомляет разных людей в разной степени — за последние пару месяцев меня она поглощала несколько раз, не давая дышать. В последнее время, с помощью Ани, я смотрю на нее, как на поле возможностей. Кажется, существует некий закон ее сохранения — будущее неясно — зафиксировав одно жизненное условие-параметр, будь то работа, отношения или жилье, всегда будет что-то другое, что сорвется или изменится. И это не беда, а просто часть жизни. Боль, в общем смысле, тоже всегда с нами, будь-то утрата, печаль или необходимость преодолять себя в работе или быту. Тоже самое с постоянной работой — от нее не уйдешь, если хочешь идти вперед, в последнее время часто вдохновляюсь японцами с особым подходом к качеству и мастерству.

Тем не менее, понимая и принимая постоянное присутствие этих трех элементов в жизни, иногда хочется выдохнуть — и тут, кажется, и есть сама суть понятия “дом” для меня сейчас. Это убежище, где можно выдохнуть, замедлиться, где никто не судит, откуда не выгонят, откуда не нужно уехать через неделю. Это постоянная переменная, которая прорывается через неопределенность, утешение для боли и место для отдыха от постоянной работы. В этом смысле понятие дома не ограничивается строением с дверью и кроватью, семья или партнер — это тоже дом. Если, так думать, наверное, есть и люди, для которых дом всегда с ними, где бы они ни оказались — на лодке, в машине, в метро или на улице, но это требует осознанности и присутствия.

Заметка о доме (2) — Балаково

1/4
Размышляя о переездах, я вспоминаю о предыдущих домах. О первой квартире в Балаково, где сидя на качелях, я увидел коллекцию миниатюрных автомобилей на верхней полке шкафа. Эта коллекция захватила мое воображение и, будучи не самым простым ребенком (судя по рассказам), я выпросил со мной ею “поделиться”. Во дворе того дома находилась моя будущая художественная школа, лицей, куда меня в старшие классы не возьмут из-за троек по русскому, и площадка, куда я буду водить нашу собаку заниматься с кинологом — большого, доброго, но немного нервного ротвейлера Бена. На той же улице в паре шагов были картинная галерея, центральная библиотека, магазин художественных товаров и станция юного техника.

Улица заканчивалась внушительным зданием мэрии, построенным в восьмидесятых в красном кирпиче и мраморе. На площади перед мэрией до сих пор стоит памятник Ленину, который в начале девяностых, когда эти памятники сносили по всему бывшему Союзу, был привезён из Львова папиным другом Станиславом Евгеньевичем, работавшим у нас в городе казначеем. От памятника через площадь открывался вид на универмаг Русь, кинотеатр Мир и Саратовский канал. Канал этот Саратовским называется только на карте, которую я сейчас открыл, чтобы не ошибиться. Местные этот узкий и непримечательный водоем, ответвляющийся влево от Волги, зовут просто Сараканал. Пару лет назад его очистили от камыша и одели набережной для прогулок. Канал отделяет район так называемых “новых” панельных микрорайонов, где мы жили, от района Сазанлей, застроенного малоэтажными частными домами. Вид на город сверху в моем сознании появился довольно поздно, когда из города я уже давно уехал и стал иногда открывать его в онлайн картах. Необходимость сверяться с картой, живя там, отсутствовала — большую часть города, мне казалось, я знал. Сейчас же, рассматривая план, я вижу множество улиц и уголков, куда никогда не заглядывал.

Из дома на улице тридцать лет победы, в начале девяносто второго года, мы переехали на улицу Степную в квартиру, окна балкона которой тогда и правда смотрели в степь. Теперь они дают на такие же панельные дома и магазин Fix-price. В этой квартире, пока родители по вечерам читали или смотрели телевизор, я начал лепить из пластилина человеческие фигурки — основное увлечение лет до десяти, превратившееся в повод отдать меня в художественную школу, откуда, к сожалению, после пары месяцев моей там учебы, ушел преподаватель скульптуры. Так и скульптура из моей жизни ушла, но в школе я остался, прикипев к урокам истории искусства, куда я любил притаскивать свои энциклопедии и книги по археологии, которых у меня было немалое количество — из-за мечты стать археологом (после охлаждения интереса к палеонтологии). Попав в первый раз в Москву лет в двенадцать, я потащил тетю и брата в Третьяковскую галерею на три часа, прося фотографировать меня на фоне любимых работ. В расход пошла целая пленка — сейчас на ум приходят Над вечным покоем, Лунная ночь на Днепре и Апофеоз войны.

2/4
Из этой степной квартиры я пошел в школу — помню, как горько я плакал, сидя на охристом линолеуме у себя в комнате, когда для подготовки к школе, для которой нужны были какие-то начальные знания, папа выдал шестилетнему мне учебник по русскому языку. Вполне возможно, что я придумываю детали, но от этого сидения в слезах над учебником и правилами, которые мне до сих пор кажутся ужасно непонятными, началась моя неприязнь к русскому языку как предмету — отношение, которое было взаимным. До сих пор, зачитывая грамматические правила в книгах, я вижу белое и с трудом могу эти правила соединить с реальностью.

Там я начал знакомиться с семейной библиотекой через приключенческие романы Джека Лондона, рассказы Чехова (что, пожалуй, было рановато, может я выдумываю сейчас, что читал их тогда, но память почему-то говорит именно о Чехове) и цикл об Алисе Кира Булычева (купленный уже специально для меня). В девяносто восьмом году родители из своей первой совместной заграничной поездки привезли мне роликовые коньки, которые я тут же и опробовал, катаясь по огромному внутреннему двору того многоподъездного дома, загибающегося в подобие вопросительного знака, если смотреть на него на карте. Примерно тогда же у меня появился и первый набор Лего, который начал долгий интерес к конструированию. Во дворе была детская площадка, куда я сходил только один раз — кто-то отобрал у меня игрушку, и больше в песочницу я не возвращался. Еще во дворе были стойки для выбивания ковров — никогда об этом не думал, но в использовании эти стойки я видел крайне редко — народ выбивал ковры, обычно просто вывешивая их с балкона. Интересно поразмышлять об архитекторе, который эти стойки встроил в планы большинства типовых микрорайонов нашего города — была ли у него личная привязанность к ритуалу выбивания ковра? Может быть он познакомился во время выбивания ковра со своей будущей женой? Понятно, что реальность более тривиальна, но мне представлять, что в этом есть своя внутренняя история.

В той квартире в девяносто втором году зимой, умер мой дедушка Моисей Исаакович, которого папа перевез к нам незадолго до этого — я помню хлопок, когда он упал, и как папа у нас в зале ручной дрелью рассверливал отверстия в его могильной табличке. О дедушке я помню совсем немного — его густую белую шевелюру и трогательные доброту и интеллигентность. Папа, будучи строителем, нашел хороший белый белый мрамор для памятника и серый для таблички, а также завод в Саратове, который химически вытравил на ней имя дедушки, его даты жизни и пару гвоздик. Когда мы хоронили папу — в могилу к дедушке, — я решил оставить памятник, потому что его выбрал папа. Подобрать похожую табличку удалось только задействовав хорошего друга папы, тоже строителя — в самом городе остались только гравировальные станки и глянцевый черный гранит.

3/4
В девяносто девятом году папа купил для нас большую и светлую квартиру на Набережной Леонова. Он рассказывал, как приехал в этот новый дом, и начал спускаться с верхнего этажа, пока не нашел самый лучший вид на Волгу. За двадцать лет на валу, который отделяет реку от города, выросли высокие тополя, которые, к сожалению, частично перекрыли тот вид, но приезжая домой, я все еще им наслаждаюсь. С переездом мама отдала меня в новую более сильную школу на бульваре Роз, где через пару лет я попал в класс к преподавателю математики с подходящим именем — Роза Львовна. Она развила мою любовь к этому предмету и полностью изменила отношение к учебе — пришел в школу я с тройками, а выпустился с одной четверкой (по русскому). Балкон в моей комнате давал вид на девятиэтажку красного кирпича — общежитие, которое славилось своим неблагополучием, кафе Бриг, в котором иногда заседал папа с друзьями, и армянскую церковь, которую долго и постепенно строили на пожертвования прихожан. Сам балкон был вотчиной мамы — она выращивала свою рассаду, там же стояла емкость для компоста в недачный сезон, а летом сушились яблоки. В моей комнате были небольшой раскладной диван перед нашим старым телевизором и мой рабочий стол с компьютером, который стоял между двух книжных шкафов.

Самая большая комната в квартире — зал — был объединен из двух комнат поменьше и загибался буквой «Г», в одном его углу той же буквой загибался диван (изначально кожаный, но из-за когтей наших кошек уже несколько раз перетянутый). Обеих черных кошек у себя на работе подобрал папа больше пятнадцати лет назад и очень их любил. Они приходили к нему вечерами, и он относил их на кухню подкрепиться. Той, что половчее, он через всю комнату, как собаке, бросал мячик, попадая в форточку — куда она влетала стрелой, оказываясь на лоджии, чтобы принести его обратно. На журнальном столике у этого дивана папа раскладывал пасьянс во время вечернего просмотра телевизора, куря сигареты. Если была хорошая передача или фильм, он доставал коньяк из шкафчика и выпивал рюмку, закусывая горьким шоколадом. В мои приезды во время рекламы он иногда задавал мне вопросы — где я учусь или работаю, с кем общаюсь, что читаю. Папа говорил, что единственная важная оценка — по математике, что важно быть порядочным, а когда я уезжал учиться, в качестве напутствия процитировал гулаговскую поговорку — “не верь, не бойся, не проси”. Когда я каждый год приезжал домой, мне казалось, что я вырос, что теперь я вижу дальше и шире, но вступая в беседу с отцом, всегда открывались близорукость моих суждений с плеча и отсутствие тонкости в понимании. Я очень дорожил этими моментами — упражнениями в скромности — и ищу их по сей день.

После отъезда в Москву на учебу, я приезжал в Балаково зимой до и после сессии и летом на каникулы. Мама в мои приезды устраивала бурю активности, чтобы, наверное, компенсировать отсутствие опеки надо мной в течении года — зимой мы катались на лыжах и ходили в бассейн через день, летом — дача. Дача была и остается маминым увлечением всю мою жизнь — сколько я себя помню, мы всегда с весны до начала осени ездили на дачу работать и купаться, благо обе наши дачи были на Волге. Только во взрослом возрасте я начал больше понимать и с большим уважением относиться к этому увлечению, в которое мама вложила много труда и усилий. Первая дача находилась подальше — к ней нужно было ехать по косе, опоясывающей искусственный пруд-охладитель внешнего контура городской атомной станции. Доступ к реке там был через насыпь огромных бетонных обломков, наваленных вдоль побережья для сохранения вышеупомянутой косы — тем не менее я очень хорошо помню, как весело было лазать по этим искусственным валунам и как здорово было там купаться летом и всматриваться в подернутый синей дымкой далекий и крутой правый берег реки. Близость атомной станции и тот факт, что наша дача находилась практически через дорогу и пруд от нее, никогда меня не пугал — это было в порядке вещей. В этом месте (чуть выше по течению от Балаково) Волга раздулась Саратовским водохранилищем — еще одним искусственным водоемом, созданным так же для производства электроэнергии на гидроэлектростанции ниже по течению — на выезде из города. Именно на эту большую стройку посоветовал поехать моему папе после института дедушка. Позже моя мама, тоже строитель по образованию, также приехала в город за возможностью работать на крупных стройках химической промышленности, питаемой наличием и доступностью энергии ГЭС и АЭС.