Осознание эмоций является одним из важнейших винтиков в механизме взросления. Эмоции движут нами, лежат в основе нашего поведения и переживаний. То, что человек чувствует – это только верхушка огромного количества процессов, происходящих в организме.
⠀
Когда маленькие дети дерутся, мы задаем вопросы:

«Почему ты его ударил? Зачем ты так поступила?» и часто получаем ответ: «Я не знаю». И это чистая правда.
⠀
Маленькие дети не способы осознавать свои эмоции, импульсы. Очень часто даже взрослые, ведомые эмоциями, не понимают, что побуждает их к тем или иным действиям. Отсюда и рождаются выражения: «бес попутал», «вожжа под хвост попала» и тому подобные.
⠀
Осознание эмоций – это первый шаг к тому, чтобы как-то начать с ними взаимодействовать.
⠀
Есть очень много способов, помогающих подойти поближе к нашим эмоциям и постараться их хотя бы рассмотреть, если не поймать. Одним из таких важных инструментов является проговаривание.
⠀
Продолжение ниже👇🏻

Бывает так, что в моменты очень уязвимых для нас ситуаций невозможно произнести ни слова.

💔Невозможно написать и прочитать.

Как только мы видим или слышим эти слова, то снова переживаем ранящий опыт и закрываемся от него всеми силами.

Однако правильно подобранные ключики слов помогают выпустить запертые внутри эмоции.
⠀
Очень многие люди интуитивно используют проговаривание для проживания эмоций, для калибровки своей тревоги, к примеру.

Наверняка у многих есть такие знакомые, которые «наводят панику».
Всем своим друзьям, во всех доступных чатах они сообщают о подстерегающих опасностях со стороны погодных условий, вируса, политических ситуаций и так далее. Иногда это злит. Но таким образом, через проговаривание, слова выводят наружу все темные страхи, отравляющие человека изнутри.
⠀
Дети часто рассказывают всем о каких-то нестандартных ситуациях. Проговаривают случившееся снова и снова. Таким образом, эмоции приобретают форму, находят свое выражение и выход.
⠀
❣️Что важно помнить о словах, помогающих нам выразить эмоции
⠀
Если ребенок уже в сотый раз рассказывает о том, что в садике на обед была невкусная каша, или его наругал воспитатель, или просто он увидел на улице дерущихся котов, не стоит прерывать этот поток высказываний. Значит, эмоции остались внутри и они все еще не прожиты до конца.
⠀
Мы можем выслушать, проговорить вместе, задать вопросы, возможно, проиграть сюжет, добавляя какие-то детали и усиливая подробности.
В моменты, когда эмоции зашкаливают, не нужно настаивать на их проговаривании. Когда дети дерутся или ребенок сильно напуган, когда уязвимости и так очень много, не следует подбрасывать в костер дровишек.
⠀
Мы сможем вернуться к словам, когда эмоции улягутся.
⠀
💭Представим себе стадо взбесившихся коров, которые закрыты в большом загоне. Мы не будем открывать перед ними узкую дверь и надеяться, что они мирно в нее выйдут. Лучшей тактикой будет подождать, пока животные успокоятся и затем уже выводить их одного за другим.
⠀
Важно подавать пример. Конечно же, лучше, чтобы дети выражали свои эмоции словами, а не колотили друг друга или демонстрировали букет обсессивно-компульсивного поведения в сильной тревоге. Но как они смогут это сделать, если не видят перед собой реальных примеров, если мы сами прячем свои эмоции?
⠀
Принимая в внимание то, в какой форме и сколько ребенок может принять наших собственных эмоций, не стесняемся их демонстрировать.
⠀
«Я так зла, что машину нужно отдать в ремонт на неделю! Просто бесит, когда мастер не приходит вовремя! Я так переживала, что мы не успеем вовремя! Да, это моя вина – не следовало так поступать, я сожалею» и так далее.
⠀
Если о каких-то эмоциях говорить очень уязвимо, мы можем подходить «огородами».
Немного дуть на ранку и тут же уходить в сторону.
Вначале затрагивать наименее уязвимые моменты. «Очень жаль, что твоего любимого сока не осталось» и тут же перевести тему. Не беспокойтесь, мозг успеет понять, что затронули что-то важное, но не успеет отреагировать защитой или противлением.
⠀
И так понемногу можно подходить к более уязвимой территории, показывая, что нам можно доверить нежные и ранимые чувства.
⠀
Если речь идет о чувствах, которые мы не можем выразить, сначала стоит пытаться хотя бы описать их.
Если уязвимо и это, отмечать чувства героев кино, книг. Произносить вслух чувства, которые могли присутствовать у действующих лиц, таким образом, хотя бы признавать право эмоции на существование, приоткрывая ей дверь и в свою жизнь.
⠀
Выражать свои взрослые эмоции с помощью слов мы можем у терапевта, с партнером, подругой. Если говорить пока уязвимо, можно писать в дневник, вести блог с закрытым акаунтом.
⠀
Слова помогают нам обозначать свои эмоции, узнавать их, давать им место. Проговаривание помогает нам установить с эмоцией отношения, указывает нам способ взаимодействия с той или иной динамикой.
⠀
Даже, если никто не может понять нас, тем не менее, есть смысл в словах. Есть смысл их произносить, даже, если нет кого-то, кто слушает нас, кто понимает нас. Просто это приводит нас к слезам и к освобождению. И мы взрослеем».
⠀
Анна Горулько

😶Долгое время эмоции считались досадным недоразумением, но теперь доказано, что они лежат в основе развития и благополучия.

💔Однако о природе эмоций и об их значении в родительстве, обучении и терапии говорят мало.

❗️В этом курсе Гордон Ньюфелд выделяет самую суть из всех современных научных знаний об эмоциях и выводит три базовых закона. Он рассказывает о том, как их использовать в воспитании, обучении и терапии детей, и дает схему из пяти основных шагов на пути к эмоциональному здоровью и развитию.

😍Зная об этих шагах, взрослые смогут способствовать эмоциональному благополучию детей, а также понять корни таких проблем, как тревога, тревожность, ажитация, агрессия, импульсивность, недостаток эмпатии, буллинг.

🤗 Приглашаем на курс «Наука об эмоциях»

🧡Старт курса 12 ноября
🔥Ранняя цена до 8 ноября
📖 Программа курса в карусели 👉🏻

Подробности, стоимость и регистрация по ссылке👇🏻

https://course.neufeldinstitute.ru/emotion?utm_source=tg&utm_medium=post&utm_campaign=Anons&utm_term=&utm_content=3_11_2024

Мне было пять, когда я научилась звонить маме.

Для этого я опасливо кралась в прихожую, к телефону, и набирала цифры, указанные в бабушкиной записной книжке, напротив маминого имени: «Нина, Москва, домашний».

Мой указательный пальчик нырял в нужные кружочки цифр и накручивал телефонный диск.

— Алло!!! Алло!! — разрывал нытье гудков мамин встревоженный голос.

Там, в Москве, она слышала короткие трели междугороднего звонка и понимала: что-то случилось.

Бабушка и дедушка, растившие меня в приморском городе, никогда не звонили просто так.

Никогда.

Так договорились изначально, потому что любой звонок — это деньги, лишних денег ни у кого нет, поэтому, если никто не звонит, значит, все в порядке.

Мама хватала трубку в панике:
— Алло!

— Когда ты меня заберешь? — спрашивала я.
— Все в порядке? — спрашивала мама.

— Когда ты меня заберешь? — спрашивала я.
— Где бабушка? Дедушка? — спрашивала мама.

— Когда ты меня заберешь? — спрашивала я.
— Разве тебе плохо с бабушкой и дедушкой? — спрашивала мама.

Я всегда недоумевала: почему взрослые отвечают не на тот вопрос, который им задают, и чаще всего отвечают вопросами. Ведь на мой вопрос «когда?» ответ должен быть совсем другим. Например, «скоро», или «завтра», или «через неделю». Мама так никогда не отвечала. Никогда.

Меня постоянно наказывали за эти звонки. Ставили в угол.

«Ишь ты, миллионерша, — злилась бабушка на меня и добавляла, обращаясь к дедушке. — Ну сделай что-нибудь!»

Дедушка делал что-нибудь, но это было бесполезно. Он прятал от меня записную книжку, но номер я знала наизусть, он выключал телефонный шнур из розетки, но я быстро нашла, как включить его обратно, он поставил телефон на высокую полку для шапок, но я научилась залезать туда, выстроив лестницу из банкетки и табуретки. Но однажды он просто спрятал от меня телефон. А я пошла и позвонила маме от соседки тети Нади.

— Когда ты меня заберешь? — спросила я у мамы.
А мама вдруг заплакала и сказала:
— Сил моих больше нет… Заберу на неделе… В сад пойдешь здесь…


Вечером был скандал.
Бабушка пила валокордин, дедушка смотрел новости на пределе громкости, я стояла в углу.

— Довела мать! Довела! — кричала бабушка в мою сторону, перекрикивая голос диктора из телевизора. — Будешь ходить теперь с детский сад, как сирота!!! Вот посмотришь!!

Все мои друзья во дворе ходили в детский сад, и никто из них не был сиротой. Я не понимала, почему меня всегда пугали детским садом и призывали радоваться, что я живу с бабушкой и дедушкой и в сад не хожу.

В саду много детей и игрушек, никто оттуда не возвращается несчастным.

Через неделю за мной из Москвы прилетела мама. Она выглядела растерянной. Сказала непонятное мне слово «дожала». Я не поняла, хорошее это слово или плохое, я была в дымке счастья.

Я улетала к маме и папе. Туда, в Москву. Я буду ходить там в детский сад, а вечером мама будет меня забирать и кормить сосиской и зеленым горошком. Я такое видела в кино. А потом мама будет укрывать меня одеялком и рассказывать на ночь сказку.

Мне не нужны ни сосиски, ни сказки, ни горошек, ни одеялки — мне нужна мама и больше никто.

В ночь перед отлетом у бабушки случилась истерика. Я слышала, как она била на кухне посуду, кричала «ЗАЧЕЕЕЕМ???» и «КАК МЫ БЕЗ НЕЕ??? КААААК??? Я ЖЕ ЕЕ ВЫНЯНЧИЛААА!!! С РОЖДЕНИЯ!!!», а дедушка и мама ловили бабушкины руки и успокаивали.


— Успокойся! Успокойся! Никто не умер!!! — кричал дедушка. И это его «Успокойся!» было худшим успокоительным в мире.

— Мы попробуем, мы просто попробуем, может, ей не понравится в саду, — бормотала мама.

Я смотрела в потолок и думала о том, что если мне не понравится в саду, об этом никто не узнает. Я хочу жить с мамой. Хочу и буду.

Мы с мамой улетели в Москву в августе 1987 года.

В сентябре я пошла в московский детский сад около дома. Мне было почти шесть (в ноябре день рождения), я пошла в подготовительную группу.

Моя первая воспитательница отличалась строгостью, которая превращалась в грубость в отсутствии родителей. В группе было 26 детей, я пришла 27-ой, чем вызвала возмущение воспитателя. Мол, и так перебор, а тут пихают и пихают.

Мы, дети, все ее боялись. Утром многие плакали, висли на родителях. Родители силой отдирали от себя детские ладошки.

Я никогда не плакала, даже когда очень хотелось. Я понимала, что на кону — жизнь с мамой и ее поцелуй перед сном.

Каждый вечер мама звонила бабушке и заставляла меня поговорить с ней. По факту я слушала, как бабушка плачет в трубку. Из-за меня. Я слушала, как бабушка всхлипывает в трубку, и смотрела на маму в поисках сочувствия. Но мама качала головой, всем своим видом показывая, что эту кашу заварила я.

Вместо одеяла меня накрывали ответственностью, вместо сказки рассказывали о том, что надо ценить родных и близких. Вероятно, подразумевалось, что я — не ценю.

В саду было мучительно. Я не умела играть с другими детьми, умела только заниматься, как с бабушкой. На занятиях я была выскочкой, всегда тянула руку.


— Какое это животное? — спрашивал воспитательница, показывая группе картинку лося.

— Олень?

— Коза?

— Носорог?

Дети не знали, а я знала.

— Лось! — отвечала я.
Воспитательница кивала, но поджимала губы. Словно была не рада. Она не могла мне простить, что я — двадцать седьмая.

На обед был суп. В супе плавал вареный лук. Я ненавижу лук. Бабушка очень вкусно готовила всегда и знала мою нелюбовь к луку. А тут, в саду, всем плевать, что я люблю и не люблю.

Я аккуратно выпивала бульон, сцеживая его в ложку по краям, а жижу оставляла в тарелке.

Воспитательница зачерпывала ложку жижи, сверху распластался лук.

— Открывай рот, — говорила она.

Я тяжело дышала, умоляюще смотрела на нее, качала головой. Только не это.

— Открывай!
— Я наелась.
— ОТКРЫВАЙ!!! Я КОМУ СКАЗАЛА?!!

Я покорно открывала рот, и мне туда заливали ненавистную луковую жижу и задраивали рот слюнявчиком.

— Жуй. Жуй. ЖУЙ, Я СКАЗАЛА!!!

Я жевала, преодолевая рвотный рефлекс. Проглатывала.
Потом меня отчаянно рвало в группе…

Воспитательница звонила маме.

— Не надо, не надо маме, — умоляла я. — Я больше так не буду. Не надо дергать ее с работы…

— Надо!

Мама приходила дерганная, забирала меня порывисто, нервно.

— Ты не выглядишь больной, — говорила она мне. И я чувствовала свою вину, что я — не больна.

Мне хотелось рассказать про лук, и про злую воспитательницу, и про все, но в пять лет слова «несправедливость» еще не было в моем лексиконе. Я не могла сформулировать свои мысли и просто плакала, тихо поскуливая.

— Хватит реветь, — злилась мама.

Я с собой в сад брала любимую игрушку — деревянного клоуна. Мне его подарил папа. В группу со своими игрушками было нельзя, приходилось оставлять клоуна в шкафчике. Однажды я взяла его с собой на прогулку.

— Нельзя брать с собой игрушки на улицу! — грозно сказала воспитательница.

— Я не знала, я думала, в группу нельзя, — пролепетала я и попыталась запихнуть клоуна в карман курточки. Но промахнулась. Клоун упал в лужу. Я его подняла, снова попыталась спрятать в карман, а он снова выпал.

Воспитательница подняла моего клоуна и… снова бросила в лужу.

Я наклонилась, подняла, она выхватила его и снова бросила. Я снова подняла. Она снова выхватила и снова бросила.

Я не поняла этой игры. Мне хотелось плакать. Вокруг стояли дети из нашей группы. Хулиган Петька смеялся. А тихоня Антон плакал. Все дети разные.

Мой клоун лежал в луже. Я не понимала, зачем поднимать его, если его снова бросят.

— Руки-крюки, — сказала мне воспитательница, наклонилась и забрала моего клоуна. Сказала, что пожалуется маме на мое поведение и отдаст игрушку только маме.

— Я не знала, что нельзя, — крикнула я, чуть не плача, в спину воспитательницы. — Я больше так не буду.

Вечером мама отдала мне клоуна и спросила устало:


— Почему я каждый вечер должна выслушивать жалобы на тебя? Неужели так сложно просто слушаться воспитателя?


Я не знала, как ответить. Ответ получался какой-то очень длинный, я не могла его сформулировать.

— Я больше так не буду, — сказала я, привычно растворяясь в чувстве вины.

— Меня уволят с работы. Мне постоянно жалуются на тебя, звонят из сада. Мне приходится отпрашиваться. Меня уволят, Оля, и нам нечего будет есть.
Я молчу. Я совсем не знаю, что говорить.

Мне казалось, что жить с мамой — это счастье, но пока это совсем не выглядело счастьем. Даже наоборот.
Никаких сказок, горошков, одеялок.
⠀
Только рвота, злость и клоуны в лужах…
⠀
Во время тихого часа в саду полагалось спать или лежать с закрытыми глазами. Я послушно лежала, не спала.
Рядом со мной на своей кровати лежал хулиган и задира Петька, который все время подкалывал другого моего соседа — тихоню Антошку.
⠀
Антошка спал со специальной пеленкой, у него не получалось контролировать свою физиологию. Это было неизменным поводом для шуток Петьки. Вот и в тот день он довел Антошку до слез, потому что, дождавшись, когда воспитатель выйдет, на всю группу громко прошептал: «Антошка — коричневые трусы!! Антошка — какашка». Другие дети смеялись. Антошка лежал рядом и горько плакал. И я плакала от обиды за него.
⠀
— Хватит!!! Хватит!!! Хватит!!! — не выдержала я, крикнула в Петьку зло, что есть силы.
⠀
Мой голос раздался в полной тишине, отскочил от стен.
⠀
— САВЕЛЬЕВА, ВСТАТЬ!
Воспитательница нависла надо мной огромной скалой. Я сползла с кроватки. Она схватила меня за плечо и поволокла на выход. Завела в туалет и поставила в угол.
⠀
— Постой и подумай о том, как орать в тихий час на всю группу!! А я пойду матери позвоню…
⠀
— Не надо, — заплакала я. — Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, я больше так не буду, никогда не буду, не звоните маме…
⠀
— Я ушла звонить, — сказала она и вышла из туалета.
Я стояла в углу, босиком на холодном полу, в клетчатой, сшитой мне бабушкой, пижамке и горько плакала…
⠀
Мама забрала меня пораньше. Ничего не сказала, смотрела с осуждением. Это было самое страшное — молчаливое осуждение. Отчуждение.
⠀
Я в тот день легла спать пораньше, потому что настроения играть не было никакого. К полуночи выяснилось, что я вся горю. Вызвали врача. Ангина. Маме пришлось взять больничный по уходу за ребенком.
⠀
Спустя неделю, когда я немного поправилась, мама позвала меня обедать. Она приготовила вкусные котлеты и пюре. И даже торт купила, кажется, не помню.
⠀
Я поела и сказала: «Спасибо!»
Как здорово жить с мамой!
⠀
И тут вдруг… мама стала метаться по кухне, сжимать волосы кулаками. Потом села напротив меня и сказала: «Ты должна меня понять. Так всем будет лучше. Я взяла билет… Обратно. Тебе не придется ходить в сад. Ты полетишь к любимым бабушке и дедушке. А уже потом, когда в школу… Тут осталось-то…»
⠀
Я не смотрела на маму. Смотрела на клоуна. Он был чумазый, с обломанной ногой, но все равно улыбался… Несломленный клоун.
⠀
Через два дня я вернулась к бабушке и дедушке. Мама пояснила им, что я совсем несадовский ребенок и саботировала походы в сад. Каждый день устраивала скандалы.
⠀
— Надо же, какой характер, — удивился дедушка. — А на первый взгляд тихоня…
⠀
— Сама не знает, чего хочет, — ворчала бабушка. — Вот посмотрела, что такое сад, хоть будет ценить теперь…
⠀
— Ну ничего, в школу тогда уж заберу, а пока годик пусть… — говорит мама.
⠀
У нее ночной обратный рейс.
⠀
На дворе — октябрь. Ветреный, нервный, злой. Как же мама долетит в такую погоду в свою Москву? Мне хочется ее проводить, но я проваливаюсь в сон.
⠀
Мне снится вареный лук.
Я просыпаюсь, и меня тошнит.
⠀
Бабушка, спотыкаясь спросонья, несет на мой зов тазик, и воды, и компресс…
⠀
— А мама улетела? — спрашиваю я, и меня так отчаянно выворачивает, что бабушка испуганно распахивает форточку, хотя обычно боится сквозняков.
⠀
А потом, когда меня уже не рвет, а из меня уже идет только вода, бабушка гладит меня по волосам, прижимая к себе, а я плачу, какими-то совсем глупыми детскими слезами, которые не могу сформулировать.
⠀
— Ну не плачь, ну всё, сейчас станет полегче, — говорит бабушка и, кивая на тазик, велит дедушке. — Вынеси…
⠀
Они оба дежурят у моей кроватки, гладят, накрывают одеялком, успокаивают. Они меня очень любят.
⠀
И я их люблю. И маму люблю.
⠀
Я только лук вареный не люблю. И когда обижают.
⠀
И я согреваюсь в их руках и говорю им, взволнованным:
⠀
— Не бойся, бабушка, я не заболела. Не бойся, дедушка, я больше не буду звонить маме в Москву…
⠀
Я больше и не звонила. Ведь ничего не случилось.