За стеклом остывает рыжий рассвет,
Контур тени на подоконнике.
Пишу тебе смс, будто снов переплет,
Но стираю в безмолвной тишине.

В наушниках шум — тот самый трек,
Где мы были почти бессмертны.
Знать, что тебя больше нет —
Значит помнить, что были worth it.

Как дела? Это код для «помню твой смех в метро»,
Белый пар на морозе, что таял у губ.
Это значит, мне снова так легко
Помнить вечер, где кончился шум.

Как дела? Это «знаю, ты счастлив, знаю»,
Пыль на гитаре, певшей про нас.
Это небо такое же синее,
Даже если твоих глаз в нем сейчас.

Ты, наверное, спишь, у тебя свой рассвет,
Кто-то новый согреет ладони.
А я слушаю эхо проигранных лет,
Где мы были такими же клонами.

И я знаю, ты не ответишь, я знаю,
Просто где-то далеко ты смеешься.
И пускай между нами километры, года,
Я у окна улыбнусь не спеша.

Как дела?
Просто небо такое же синее...
Даже если твоих глаз в нем сейчас.
Просто знай, что где-то далеко...
Я желаю тебе светлых дней.

6.10.25
Эхо проигранных лет.
Тиша.

Твой образ искажён в кривых зеркалах сознанья,
Любовь — догмат тот, что я сама себе сложила.
Библия из плоти, где любая из глав — молчанье,
Я знаю, ты не придёшь и наизусть твою ложь.

Моя аскеза — платье из колючей проволоки,
В часовне из ребёр твой лик я отчеканила.
И в этом теле-храме, где лишь эхо отдаёт поклоны,
Я бы приняла за тебя пулю, но ты сам держишь пистолет.

Сакральная геометрия нашего паденья —
Треугольник из вины, отчаянья и тлена.
Ты — демон-литургист, творящий чудо Претворенья:
Мою плоть — в алтарь, мою душу — в бледную мишень.

И в этом готическом романе, где финал предопределён,
Я лишь тень, что целует край свинцовой благодати.
Ты канон прочёл о нас, и выстрелом в висок
Поставил точку. Я же могла лишь причаститься распадом.

7.10.25
Литургия свинцовой благодати
Тиша.

Опять в стакане — цифровой потолок, мертвым светом давящий виски.
Мои ангелы пали,и стынет во тьме проводной их электросвятая плоть.
Я — свой собственный бог и свой одинокий пророк
В аду, что струится пикселями, где каждый шаг — лишь симулякр.

И я ломаюсь, бьюсь в стеклянных стенах, рвусь на части
Подметаллический вой машин, под фантомный гул в своей крови.
Мой грех — последний спасительный шприц от власти
Того, что я в наивной слепоте звала "Любовь".

Мой алтарь — потухший экран, где каплями кода тает твой портрет,
Мои молитвы — белый шум, шипение в стерильных наушниках.
Прошу: «Дай шанс. Дай новый препарат» — мой сдавленный сленг.
Ноцифровой хор ответит лишь проклятыми помехами в динамиках.

И в петле времен, где мой дух окончательно истлел,
Я ежесекундно просыпаюсь, чтобы снова пасть.
Я сама свой палач-спаситель и сама свой последний предел.
Не молись. Не надейся. Просто сыграй свою роль. Просто дай доиграться.

9.10.25
Предельный цикл
Тиша.

Она носила занозу в груди — невытащенный страх.
Выходила на улицу, и город был пуст и глух.
Сердце,комок мокрой ваты, сжималось в рубахе-коже,
Узнавая его силуэт в очертаниях прохожих.

Мир стал ловушкою с липкими стенами из тьмы,
Где из любого дыханья возникали его черты.
Но оказалось, капкан — не в подъездах, не в толчее маршруток,
А под рёбрами, где поселился его холодный утробный выводок.

Однажды у зеркала, с лицом, расплывшимся от сна,
Она вдруг поняла, отчего её тошнит от окна.
Не нужно искать его спину в чужом пальто —
Он в скулах, что он целовал, давно истлев в болото.

Он в изгибе бровей, в этой перенятой гримасе,
В жёсткой складке у губ, что впилась в её лицо, как в пластилин.
Она боялась найти его в любом перекрёстке,
Только не в себе — сгнившей и проросшей сквозняком посудке.

Самый чужой призрак глядит из зеркальной тюрьмы
И шевелит её губами, её же глазами.

25.04.25
Самый чужой призрак
Тиша.

Она носила этот страх в себе, как занозу. Выходя на улицу, она непроизвольно сканировала толпу, ее сердце замирало при виде похожей спины, знакомого наклона головы. Мир превратился в ловушку, где в любой момент мог материализоваться его призрак.

Но самая изощренная ловушка оказалась не снаружи, а внутри. Однажды утром, протирая глаза у зеркала, она вдруг поняла. Поняла, отчего ее собственное отражение порой вызывало у нее смутную тошноту. Не нужно искать его в толпе — он уже здесь. Он в очертаниях ее скул, которые он когда-то называл прекрасными. В изгибе бровей, которые хмурились так же, как и его. В жесткой складке у губ, которую она переняла у него за годы совместной жизни.

Она так боялась встретить его где угодно, только не там, где он поселился навсегда, — в самой себе. Самый большой страх смотрел на нее из зеркала ее же глазами.