Смотреть, как остывает заживо без огня.
Внутри — кадр из фильма, где роль второго плана — не главная.
Ангел на проводе: «абонент покинул сеть»…
Но зависание — привычка, а не боль новая.

Пальцы помнят пульс, но не бьют в ладоши.
Город — декорация, статисты с одной позой.
Строчки на плёнке, где нет ни пломбы,
А вместо любви — сугроб да ключи от чужой подвески.

«Ненавижу» переводится в «бывает».
Playingtheangel в наушниках: «Она забывает».
В чужих снах чужие глаза
Становятся пятном — в никуда, без тактики.

Помнится декабрь: на целой петле качели
Пробовали взлететь — хватило той фальшивки.
Теперь — дым на чужой постели,
А тот самый сон — с улыбкой.
И правда с улыбкой.

Растерял своё горенье — искру не зажечь.
Прометей молчит на скальной полке — печень отросла и болит иначе.
Стал он будничным и серым. Кто его воскресит?
Двойник в зеркале пожал плечами: «Не я. Спроси у тени на стене».

Не уйти ему за грани — он остался тут, внизу,
где Данте перепутал круги и на девятом поставил лифт без кнопок.
Все рывки и все паденья — только наяву.
Свобода кончилась год назад — осталась одна тошнота.

Он хотел быть светом мая — но, увы, сгорел в секунду.
Краткость — сестра таланта, но вдова надежды.
Непредсказуемым мечтал стать — стал занудой.
Мерсо его понимает, но молчит: «Ты сам этого хотел, брат».

И теперь он сидит в кафе «Пустота»,
заказывает чай без сахара и без смысла,
смотрит, как колесо сансары буксует на месте —
и впервые ему спокойно.

Потому что даже серая тишина громче,
чем когда-либо звучал его май.

Мне снилось:
город рассыпался прямо в ладонях,
как сахар из порванных пачек.
люди курили на лестничных пролётах,
и каждый казался прозрачным.
ты молчал так долго,
что тишина начала
походить на отдельного человека.
она садилась между нами
в маршрутках,
на кухнях,
в чужих переписках ночью.
я хотела стать тебе чем-то спокойным —
светом из ванной в три ночи,
старыми песнями в плеере,
руками в карманах пальто.
но стала
очередным сообщением без ответа,
которое страшно удалить.
за окном таял март.
крыши блестели, как битое стекло.
мир был простужен и сер,
будто его слишком долго
держали в холоде.
и мы тоже.
ты знаешь,
иногда любовь —
это не «навсегда».
это просто
сидеть рядом молча,
пока у человека внутри
ничего не рушится хотя бы пару минут.

Мы рассыпали дождь по старым крышам,
Забытые мысли прятались в карманах.
Я шептал тебе слова, пока ты смеялась,
И ночь съедала звук наших шагов.

Твоя кожа горела, как сигарета в темноте,
Я называл это чудом — или заблуждением.
В глазах твоих — молнии, гипноз и огонь,
Я пытался вытащить тепло из твоих слёз.

Мы стояли на крыше, где город дышит,
И каждый миг был как выстрел в сердце.
Я обещал ждать, пока свет не утихнет,
С бутылкой вина и мечтой, что нас спасёт.

Они находят друг друга без слов, Сквозь шум дождей и свет фонарей. А я остаюсь среди серых дворов, Среди одиноких и долгих ночей.

Они берегут своё хрупкое «мы», Укутывая чувства в уют и покой. А я растворяюсь в объятиях тьмы, И эхо шагов остаётся со мной.

Они зажигают огни в окнах домов, Чтоб стало теплее в вечерний час. А я собираю обломки из снов, Которые кто-то оставил для нас.

И если рассвет постучится в стекло, Я снова встречу его в тишине. Всё лучшее будто давно утекло, Оставив лишь музыку где-то во мне.

Пока спит город под пледом из неона,
Пока трамваи видят медленные сны,
Я собираю по кусочкам твоё имя
Из тишины.

Из фонарей, дрожащих в лужах после ливня,
Из старых песен, что случайно нахожу.
Мне кажется, что я тебя не вспоминаю —
Я всё ещё живу.

В тебе.

Как в комнате, где пахнет тёплым чаем,
Где можно говорить о самом страшном вслух.
Где я не прячу сердце за замками
И не боюсь.

Ты появился так негромко, незаметно,
Как первый свет в окне напротив поутру.
И с той поры весь этот мир огромный
Я узнаю

По твоему присутствию.
По смеху.
По привычке поправлять рукав.
По мелочам, которые никто не замечает,
Но я запоминала, как устав.

И если счастье правда существует,
То, думаю, оно совсем не про салют.
Оно про то, как две души однажды
Друг друга узнают

Среди прохожих,
Шума,
Суеты,
Среди дождей, что падают косыми.
И вдруг находят место для весны
Внутри зимы.

И я храню тебя не как мечту, а как реальность,
Как самый драгоценный из земных даров.
Пока спит город под пледом из неона,
Я всё ещё учусь твоей любви.

Иногда так мучительно странно среди улиц, витрин и огней представлять, что однажды случайно не найдёшься средь тысяч людей.

Что не будет ни взгляда, ни жеста, от которого дрогнет душа, и останется только то место, где надежда жила не спеша.

Что любовь не ворвётся внезапно, не собьёт с одиноких дорог, не напишет на сердце небрежно самый важный из всех эпилог.

Не разлука пугает ночами, не дожди за холодным окном — а что чьи-то родные случайно разминутся навечно потом.

Что однажды в толпе многолюдной, где мелькают чужие лица, кто-то самый необходимый мимо сможет пройти и не остановиться.

И останется только привычка провожать уходящий закат, будто счастье — далёкая птичка, что не знает дороги назад.

Иногда так мучительно странно верить сердцу наперекор: может, где-то под небом туманным кто-то ищет такой же взор.

И когда опустеют вокзалы, и затихнет вечерний прибой, все случайности станут началом, чтобы больше не разминуться с тобой.

Между домами оседает свет фонарей,
как будто город учится быть тише.
Дождь переписывает контуры дней
и делает всё чуть честнее, чем выше.

Ветер снимает с витрин имена,
путает улицы в тонкую нить.
И даже у времени нету числа,
когда перестаёт оно спешить.

Где-то под кожей у старых мостов
прячется память о тёплом тепле.
И мир продолжает из сотен шагов
собирать что-то живое в себе.

И кажется — главное вовсе не ждать,
а просто однажды заметить внутри:
как тихо умеет надежда дышать,
когда у неё нет причины уйти.

Не случилось ни бури, ни громких причин.
Только ветер сменился у самых вершин.
И дороги, что рядом ложились вчера,
разошлись, не заметив, что было пора.

Фонари догорели до бледной зари,
словно кто-то стирал все чужие миры.
Даже память не спорит —
молчит, как вода,
унося отражения вглубь без следа.

Где-то город рисует незримый маршрут,
где часы, не сбиваясь, по-прежнему лгут.
И становится странно смотреть в небеса:
все созвездия те же —
иные глаза.

Ничего не исчезло.
Исчез лишь язык,
на котором молчание было на «ты».
И осталась лишь осень в раскрытых окнах,
будто время забыло, кого догонять.