Чертить узоры пальцами на шее,
Мы в тишине, как в панцире от шума.
Их рыжий след — теплее и роднее,
Чем этот мир, где мы с тобой — не души,
А просто двое. Я молюсь не небу,
А карте из веснушек на плечах.
В тех линиях я нахожу опору,
Когда слова застревают в зубах.

Считать веснушки — тихий, вечный счет,
Молчанье лечит... Мы так искусно ранены.
Их столько, сколько бед на нас найдет,
Но мы в узоре этом — долгожданные.

Толкай меня, кричи, что я не та,
Что между нами только ветра маета.
Но даже в самой черной пустоте
Я помню свет, что прячется в черте
Твоих веснушек. Мы — неправильно-сложные,
Любовь как миф, но держимся за ложное.
Скажи мне, если это всё не всерьез,
Я разожму ладони, и град вопросов
Разбудит звезды, что спали на коже твоей.
Я соберу их в горсть и стану пылью.
Но пока есть узор — мне не быть бессильным,
Ведь в этих крапинках я — твой музей.

Я тебя отпущу, но знай:
Нам друг к другу не достучаться.
Я хотела украсть твой рай,
Да не мне в нем должно остаться.

За оградой твой сад уснул,
Где белеют немые лилии —
Их холодный, вощеный пул
Охраняют шипы и крылья.

Этот цвет — не моя вина,
Не моей он согрет заботой.
В нем слепая живет луна,
Что ведет с темнотой расчеты.

Я касалась их стеблей во сне,
Но на пальцах остался пепел.
В этом готическом полусвете
Я сгораю, как свечи на окне.

Я не та, кто согреет дом,
Не умею беречь и верить.
Этот дом прорастет плющом,
Замыкая на ставнях двери.

Там, где лилии стерегут тишину,
Где надгробьями стынут ступени,
Я своею лишь тенью шагну
В перекрестья скрестившихся теней.

Я пройду лишь слепым дождём,
Что хлестал по стеклу, но двери
Не открою тому, кто снаружи теперь,
Потому что никто не вправе

В этот траурный, белый рай,
Где ты дышишь, меня не раня
Тебя отпускаю. Знай:
Теперь в тишине, навсегда...

Хочешь, я стану твоей тишиной?
Сядем на лавку, где тает снег,
Будем следить за одной волной
Облаков, что меняют бег.

Видишь, как верба в пух распустилась?
В каждой серёжке — немного сна.
Где-то земля уже обнажилась,
Где-то стоит, холодна.

Я устала быть для других «весной»,
Зеленеть по чужой мольбе.
Мир сквозной — сам себе сквозной,
И не нужен ни мне, ни тебе.

Просто дождь на стекле рисует леса,
Просто ветки чертят в ответ.
У весны набухают голоса,
А внутри — тишины конверт.

Хочешь, я стану тем первым листом,
Что проклюнулся и замер в ожидании?
Мы не спросим ни о чём потом,
Просто канем в тумане... в названии...

В этом воздухе, пахнущем талой водой,
В этой робкой, хмельной зелени.
Я не буду больше твоей бедой,
Я — примета весны... на верени...

Тает оттепель в проводах,
И капель возвращается в лужи.
Я устала быть светом в чужих глазах.
Пусть весна просто будет снаружи.

❤️‍🔥

За окнами — ветер гоняет песок,
Срывая афиши с промокших досок.
А город застыл в ожидании грёз,
Припудрив виски серебром от берёз.

Здесь каждый фонарь — это вздох фонаря,
Что ловит уставшего, грустного дня
Случайный трамвай, что уносит в никуда
Осколки вчерашнего, талого льда.

Твои провода — это нервы системы,
По ним убегают гудки и поэмы.
Мы включены в сеть, где так много помех,
Но слышим сквозь шорох лишь собственный смех.

На экране телефона — осенний пейзаж,
Размытый дождём в безутешный мираж.
Мы ищем опору в пустых новостях,
А время, как вор, тает в тёплых руках.

Забыли пароли от вечных архивов,
Где вместо любви — лишь пустые префиксы.
И только антенны, как руки мольбы,
Ловят обрывки чужой судьбы.

Хочешь, я выключу звук, стану белым листом,
На котором не пишут, где пусто и просто?
Сядем на крыше, где небо — крестом,
И будем смотреть, как растут перекрёстки.

Видишь, как светофоры мигают в такт
Пульсу уставшего мегаполиса?
Где-то любовь, как последний контакт,
Искрит, но не лечится холодом.

Я устану быть сигналом в чужом эфире,
Дрожать на ветру, отражаясь в витрине.
Мир — просто шум в говорящем эфире,
Где мы лишь тени в чужой картине.

Просто граффити на серой стене,
Просто окурок в потоке воды.
Мы растворимся в немой тишине,
Не оставляя следа... и беды.

В этом городе, пахнущем гарью и мятой,
В этом свете, больном, незнакомом,
Я не буду твоею утратой,
Я — всего лишь сигнал... за кордоном...

Тает вечер в руках у домов,
И прохожие тают в подъездах.
Я устану быть ответом на сотни звонков.
Пусть ночь будет просто... беззвёздной.

А за окном, ломая старый лёд,
Весна спешит, безумна и щедра.
Она свое белье полощет и поет,
Ей откровения и ссоры — все вчера.
И в этом шуме, в предвкушенье гроз,
Где каждый куст готов расцвести,
Ты существуешь в этой весне параллельно мне.
И чем ярче цветут сады, тем отчетливее я понимаю,
Что для тебя я — уже перезимовавший лист,
Которому пора сойти.

Ветер треплет штору, как письмо,
Что никак не могут дочитать.
В чашке остывает молоко,
Солнце успевает лечь в кровать.

За окном — огромный летний сад,
Он шумит, как будто бы морской.
Мы с тобой не глядя говорим,
Зная, что продолжим за чертой.

Пахнет деревом, травой, теплом,
Где-то на крыльце заснул щенок.
Времени осталось лишь на то,
Чтоб понять, как прожитой денек

Был не зря, не мимо, не во сне,
А как луч, что падает на плод.
Счастье — это быть не в вышине,
А там, где всё просто растет.

Босиком по лестнице наверх,
Где нас ждет не вечность, а уют.
Самый тихий, самый близкий свет
Зажигают те, кто рядом ждут.

Мы не спорим больше ни о чем,
Словно сговорились: «хватит слов».
Просто стелется за плечиком
Легкость не придуманных миров.

В капле на стекле — не города,
А размытый, добрый силуэт.
И такая в комнате свобода,
Словно никого счастливей нет.

Если б на час заглянуть в чужую голову —
но тайна навсегда за семью замками.
Может, в одном всё дело, может, в другом —
а под утро так надоедает ворошить мысли кругами.

И никогда не узнать, что прячется под маской,
где слова кончаются и начинается только звук дыхания.
Видно только, как краска сходит с лица — и фраза
«да» тихо меняется на «нет», а потом — молчание.

Остаётся надеяться: в ночных кошмарах, в беззвучном бреду
чьи-то глаза вдруг встретятся — и не отвести их.
Кто-то вправе на холод, на злость, на любую вражду,
но в памяти всё ещё тепло от чужих когда-то дыханий.

Можно делать вид, что все мосты сгорели дотла,
но внутри всё ещё светит тот самый угол,
где когда-то, не зная ни лжи, ни фальшивого тепла,
любили просто так — по-настоящему, глупо.

Смотреть, как остывает заживо без огня.
Внутри — кадр из фильма, где роль второго плана — не главная.
Ангел на проводе: «абонент покинул сеть»…
Но зависание — привычка, а не боль новая.

Пальцы помнят пульс, но не бьют в ладоши.
Город — декорация, статисты с одной позой.
Строчки на плёнке, где нет ни пломбы,
А вместо любви — сугроб да ключи от чужой подвески.

«Ненавижу» переводится в «бывает».
Playingtheangel в наушниках: «Она забывает».
В чужих снах чужие глаза
Становятся пятном — в никуда, без тактики.

Помнится декабрь: на целой петле качели
Пробовали взлететь — хватило той фальшивки.
Теперь — дым на чужой постели,
А тот самый сон — с улыбкой.
И правда с улыбкой.

Растерял своё горенье — искру не зажечь.
Прометей молчит на скальной полке — печень отросла и болит иначе.
Стал он будничным и серым. Кто его воскресит?
Двойник в зеркале пожал плечами: «Не я. Спроси у тени на стене».

Не уйти ему за грани — он остался тут, внизу,
где Данте перепутал круги и на девятом поставил лифт без кнопок.
Все рывки и все паденья — только наяву.
Свобода кончилась год назад — осталась одна тошнота.

Он хотел быть светом мая — но, увы, сгорел в секунду.
Краткость — сестра таланта, но вдова надежды.
Непредсказуемым мечтал стать — стал занудой.
Мерсо его понимает, но молчит: «Ты сам этого хотел, брат».

И теперь он сидит в кафе «Пустота»,
заказывает чай без сахара и без смысла,
смотрит, как колесо сансары буксует на месте —
и впервые ему спокойно.

Потому что даже серая тишина громче,
чем когда-либо звучал его май.

Мне снилось:
город рассыпался прямо в ладонях,
как сахар из порванных пачек.
люди курили на лестничных пролётах,
и каждый казался прозрачным.
ты молчал так долго,
что тишина начала
походить на отдельного человека.
она садилась между нами
в маршрутках,
на кухнях,
в чужих переписках ночью.
я хотела стать тебе чем-то спокойным —
светом из ванной в три ночи,
старыми песнями в плеере,
руками в карманах пальто.
но стала
очередным сообщением без ответа,
которое страшно удалить.
за окном таял март.
крыши блестели, как битое стекло.
мир был простужен и сер,
будто его слишком долго
держали в холоде.
и мы тоже.
ты знаешь,
иногда любовь —
это не «навсегда».
это просто
сидеть рядом молча,
пока у человека внутри
ничего не рушится хотя бы пару минут.

Мы рассыпали дождь по старым крышам,
Забытые мысли прятались в карманах.
Я шептал тебе слова, пока ты смеялась,
И ночь съедала звук наших шагов.

Твоя кожа горела, как сигарета в темноте,
Я называл это чудом — или заблуждением.
В глазах твоих — молнии, гипноз и огонь,
Я пытался вытащить тепло из твоих слёз.

Мы стояли на крыше, где город дышит,
И каждый миг был как выстрел в сердце.
Я обещал ждать, пока свет не утихнет,
С бутылкой вина и мечтой, что нас спасёт.

Они находят друг друга без слов, Сквозь шум дождей и свет фонарей. А я остаюсь среди серых дворов, Среди одиноких и долгих ночей.

Они берегут своё хрупкое «мы», Укутывая чувства в уют и покой. А я растворяюсь в объятиях тьмы, И эхо шагов остаётся со мной.

Они зажигают огни в окнах домов, Чтоб стало теплее в вечерний час. А я собираю обломки из снов, Которые кто-то оставил для нас.

И если рассвет постучится в стекло, Я снова встречу его в тишине. Всё лучшее будто давно утекло, Оставив лишь музыку где-то во мне.

Пока спит город под пледом из неона,
Пока трамваи видят медленные сны,
Я собираю по кусочкам твоё имя
Из тишины.

Из фонарей, дрожащих в лужах после ливня,
Из старых песен, что случайно нахожу.
Мне кажется, что я тебя не вспоминаю —
Я всё ещё живу.

В тебе.

Как в комнате, где пахнет тёплым чаем,
Где можно говорить о самом страшном вслух.
Где я не прячу сердце за замками
И не боюсь.

Ты появился так негромко, незаметно,
Как первый свет в окне напротив поутру.
И с той поры весь этот мир огромный
Я узнаю

По твоему присутствию.
По смеху.
По привычке поправлять рукав.
По мелочам, которые никто не замечает,
Но я запоминала, как устав.

И если счастье правда существует,
То, думаю, оно совсем не про салют.
Оно про то, как две души однажды
Друг друга узнают

Среди прохожих,
Шума,
Суеты,
Среди дождей, что падают косыми.
И вдруг находят место для весны
Внутри зимы.

И я храню тебя не как мечту, а как реальность,
Как самый драгоценный из земных даров.
Пока спит город под пледом из неона,
Я всё ещё учусь твоей любви.

Иногда так мучительно странно среди улиц, витрин и огней представлять, что однажды случайно не найдёшься средь тысяч людей.

Что не будет ни взгляда, ни жеста, от которого дрогнет душа, и останется только то место, где надежда жила не спеша.

Что любовь не ворвётся внезапно, не собьёт с одиноких дорог, не напишет на сердце небрежно самый важный из всех эпилог.

Не разлука пугает ночами, не дожди за холодным окном — а что чьи-то родные случайно разминутся навечно потом.

Что однажды в толпе многолюдной, где мелькают чужие лица, кто-то самый необходимый мимо сможет пройти и не остановиться.

И останется только привычка провожать уходящий закат, будто счастье — далёкая птичка, что не знает дороги назад.

Иногда так мучительно странно верить сердцу наперекор: может, где-то под небом туманным кто-то ищет такой же взор.

И когда опустеют вокзалы, и затихнет вечерний прибой, все случайности станут началом, чтобы больше не разминуться с тобой.

Между домами оседает свет фонарей,
как будто город учится быть тише.
Дождь переписывает контуры дней
и делает всё чуть честнее, чем выше.

Ветер снимает с витрин имена,
путает улицы в тонкую нить.
И даже у времени нету числа,
когда перестаёт оно спешить.

Где-то под кожей у старых мостов
прячется память о тёплом тепле.
И мир продолжает из сотен шагов
собирать что-то живое в себе.

И кажется — главное вовсе не ждать,
а просто однажды заметить внутри:
как тихо умеет надежда дышать,
когда у неё нет причины уйти.