Антуан Володин рассказывает, как в пять лет разочаровал Мориса Бланшо (а эхо «Начяла» можно обнаружить в романе «Писатели»):

Когда вы начали писать?

Я написал первый рассказ еще до того, как выучил все буквы алфавита, и, разумеется, до того, как узнал правила их произношения. Текст этот датируется 1955 годом. Он написан свинцовым карандашом на трех тетрадных обложках. Любопытно, что у него было название, «Начало», записанное «Начялом». После этого мне пришлось писать, чтобы продолжить начатое. Сегодня же мне кажется, что я пишу, чтобы с ним закончить. Должен сказать, это первое творение меня очень занимает, потому что в нем были зачатки тех тем, что пронизывают некоторые мои книги: путешествия, контакты между разумными, но нечеловеческими видами, таинственность и страх — следы, по которым можно воссоздать отдельные эпизоды или даже всю историю в целом. 1955-ый — как давно это было! В том же году я повстречался с Морисом Бланшо в первый и последний раз в жизни.

С Морисом Бланшо?

Да. Я учился игре на пианино дома у его сестры, Маргерит Бланшо. Поскольку мы с братом вместе были невыносимы, эта милая женщина занималась с нами по отдельности. И вот, ожидая своей очереди взяться за La Méthode Rose, я сидел на кухне. Мне она казалась странным местом, в котором тревожно было находиться, рядом с холодной плитой, лицом к эмалированной раковине, в окружении запахов старого дома. Я просидел там в неподвижности минут десять, как вдруг кто-то вошел: высокий и устрашающего вида мужчина. Он что-то искал среди расставленных на полке банок. Что-то бормотал себе под нос. И поначалу не замечал моего присутствия.

А затем?

Затем мы немного пообщались. Он спросил, не знаю ли я, где «она» держит сахар. Думаю, он говорил о своей сестре.

И ваш диалог получил какое-то продолжение?

Нет. Я чувствовал себя неловко. И ничего не знал о сахаре. Я поспешно пролепетал ответ. Морис Бланшо ушел. Выглядел он разочарованным. Наши отношения оборвались и с тех пор уже не возобновлялись.

Перевел эссе Бена Маркуса, посвященное Раймону Русселю, одному из самых оригинальных писателей двадцатого века, о котором на русском написано очень и очень мало.

Творчеству Русселя посвящали отдельные книги Фуко и Лейрис; Марсель Дюшан, посетивший театральную постановку «Африканских впечатлений» в компании Аполлинера и Пикабиа, переваривал увиденное на протяжении десятилетий; Сальвадор Дали снял фильм-оммаж «Впечатлениям»; множество скрытых цитат из произведений Русселя можно обнаружить в романе Жоржа Перека «Жизнь способ употребления»; Харри Мэтьюз и Энрике Вила-Матас утверждали, что «Locus Solus» полностью перевернул их представление о том, чем может быть литература, — и это только начало. Но больше всего среди многочисленных поклонников Русселя меня занимает Леонардо Шаша, автор популярных детективных романов про сицилийскую мафию, обнаруживший, что смерть Русселя от передозировки барбитуратов была вовсе не так случайна, как кажется на первый взгляд, ведь «места, где побывал Руссель, выбор отеля, даже положение матраса, на котором его обнаружили, основывались на словесных играх».

В последнее время много слушал Конлона Нанкарроу, в особенности его пьесы для механического пианино, и в какой-то момент задумался – а был ли Нанкарроу знаком с Уильямом Гэддисом? Нет, кажется, главный фанат пианол и главный их ненавистник творчеством друг друга совершенно не интересовались, но по иронии судьбы оба удостоились стипендии Мак-Артура в одном и том же 1982-ом году.

Сама же мысль столкнуть лбами Гэддиса и Нанкарроу довольно очевидна, и не удивительно, что это все-таки кто-то сделал. Благодаря сайту Стивена Мура, где заботливо собраны все упоминания Гэддиса в прозе других писателей, обнаружился небольшой рассказ Дрю Джонсона о воображаемой встрече двух гениев в Мексике – и ничем хорошим она, разумеется, не закончилась.

А картинка к посту — иллюстрация к одноактовому монологу Гэддиса «Torschlusspanik» (боязнь упущенных возможностей), написанного для немецкого радио по мотивам романа «Агония Агапэ». Послушать на английском языке можно здесь.

Be music, night,
That her sleep may go
Where angels have their pale tall choirs

В продолжение прекрасной новости ниже плейлист связанной с Пэтченом музыки, а ее, оказывается, не мало.

Сам поэт был одним из первых, кто начал читать свои стихи под джазовый аккомпанемент (даже в компании Мингуса!), записей осталось немного, но послушать их точно стоит. Помимо джазовых музыкантов он успел посотрудничать и с Джоном Кейджем — над радиопьесой «The City Wears a Slouch Hat».

Кроме того есть огромное количество всевозможных музыкальных посвящений Пэтчену. Его стихи читают на альбоме, посвященном поэзии бит-поколения, зачинателя эмбиента Гарольда Бадда. Отдельные треки ему посвящали великий басист Уильям Паркер и тромбонист Стив Свелл. У главного книгочея в мире авангардной музыки, Джона Зорна, есть трек-посвящение «Альбиону Мунлайту» (соседствующий на одном альбоме с посвящениям «Распознованиям» и «Мэйсону и Диксону» среди прочего). Дэвид Бедфорд, больше известный по сотрудничеству с Майком Олфилдом, писал на тексты Пэтчена образцовую академическую музыку (только послушайте его хоровую пьесу в духе Лигети!)

Ну а главным фанатом Пэтчена среди музыкантов, вероятно, был Питер Брётцман – тут и сольный альбом «14 Love Poems» по мотивам стихотворений Пэтчена, и дань уважения с чигакским тентетом, а на одном из концертников культовой группы Last exit и вовсе каждый трек озаглавлен цитатами из «Альбиона». Кажется, в сердцах обоих гениев горело схожее пламя.