🎠 Про Щелкунчика, кукушку и волшебство
Мой самый верный и проверенный способ сохранить остатки себя под конец года, который неизменно, каждый год, дается мне тяжело — это «Щелкунчик». Удивительно, как набор гранд батманов способен удержать мою кукушку, которая так и просится на волю, — но неизменно удерживает.
Найти классную постановку в Германии — задача со звездочкой, ромбиком и параллелепипедом одновременно. Последняя такая попытка нанесла мне серьезную травму, которую будь у меня лишние деньги, я бы пошла прорабатывать с психологом.
Первым шоком стало отсутствие оркестровой ямы — я сначала списала на новаторство, может, оркестр на акробатических полотнах спустится сверху, а челесту выкатят из близлежащих кустов. Но нет. Музыку включали на диджейском пульте. Декорации пару раз просвечивали работников сцены, а Дроссельмейер пару раз забывал движения и застывал в режиме ошибки 404, задумчиво опускаясь с пуантов на пол.
В этом году я решила себя пощадить, и, отчаявшись, начала искать билеты в Париже и Милане. Но вместе с ресурсом под конец года у меня закончились и лишние деньги тоже, поэтому план на миллион — ворваться в боа из перьев в фойе Ла Скалы — пришлось отложить.
В Берлине мне не понравилось ни-че-го, вот просто ничего, поэтому я доверилась Баварской опере, куда нас позвали друзья. Решение было больше от отчаяния, чем от искреннего желания.
«Это все же театр оперы, а не балета, — думала я. — Еще и Баварский, никаких предрассудков, но я не слышала о великой баварской школе балета».
Но баварцы не подвели.
Не скажу, что это самая гениальная постановка, которую я видела. Во-первых, авторы довольно смело вычеркнули к крысиной матери партии Мышиного короля, Феи Драже и даже Щелкунчика. Во-вторых, всех исполнителей «Испанского танца» я прямо во время спектакля про себя сослала в ближайший ТЮЗ без права переписки и ношения пачки на ближайшие пять лет, потому что танцевать так плохо — преступление.
Но. Оркестр — был (слава Моцарту). Волшебная музыка Чайковского — была. Прекрасная Мари (танцевала её экс-прима Немировича-Данченко) — была. Потрясающей красоты театр — был. Шампанское и канапе в буфете — тоже были.
А во время «Вальса цветов» я почувствовала то самое, давно забытое ощущение искрящегося детского счастья.
В конце концов, именно за этим я каждый год и хожу на Щелкунчика. И буду ходить. Снова и снова.
На этом у меня заканчиваются тексты, припасенные на 2025 год.
Хочется верить, что они смешили вас, поддерживали, вдохновляли.
По традиции поздравляю вас словами Льва Николаевича:
Если у вас есть приятные слова для меня, пишите обязательно!
Обнимаю и целую (в рамках приличия)!
Ваша
Саша
Мой самый верный и проверенный способ сохранить остатки себя под конец года, который неизменно, каждый год, дается мне тяжело — это «Щелкунчик». Удивительно, как набор гранд батманов способен удержать мою кукушку, которая так и просится на волю, — но неизменно удерживает.
Найти классную постановку в Германии — задача со звездочкой, ромбиком и параллелепипедом одновременно. Последняя такая попытка нанесла мне серьезную травму, которую будь у меня лишние деньги, я бы пошла прорабатывать с психологом.
Первым шоком стало отсутствие оркестровой ямы — я сначала списала на новаторство, может, оркестр на акробатических полотнах спустится сверху, а челесту выкатят из близлежащих кустов. Но нет. Музыку включали на диджейском пульте. Декорации пару раз просвечивали работников сцены, а Дроссельмейер пару раз забывал движения и застывал в режиме ошибки 404, задумчиво опускаясь с пуантов на пол.
В этом году я решила себя пощадить, и, отчаявшись, начала искать билеты в Париже и Милане. Но вместе с ресурсом под конец года у меня закончились и лишние деньги тоже, поэтому план на миллион — ворваться в боа из перьев в фойе Ла Скалы — пришлось отложить.
В Берлине мне не понравилось ни-че-го, вот просто ничего, поэтому я доверилась Баварской опере, куда нас позвали друзья. Решение было больше от отчаяния, чем от искреннего желания.
«Это все же театр оперы, а не балета, — думала я. — Еще и Баварский, никаких предрассудков, но я не слышала о великой баварской школе балета».
Но баварцы не подвели.
Не скажу, что это самая гениальная постановка, которую я видела. Во-первых, авторы довольно смело вычеркнули к крысиной матери партии Мышиного короля, Феи Драже и даже Щелкунчика. Во-вторых, всех исполнителей «Испанского танца» я прямо во время спектакля про себя сослала в ближайший ТЮЗ без права переписки и ношения пачки на ближайшие пять лет, потому что танцевать так плохо — преступление.
Но. Оркестр — был (слава Моцарту). Волшебная музыка Чайковского — была. Прекрасная Мари (танцевала её экс-прима Немировича-Данченко) — была. Потрясающей красоты театр — был. Шампанское и канапе в буфете — тоже были.
А во время «Вальса цветов» я почувствовала то самое, давно забытое ощущение искрящегося детского счастья.
В конце концов, именно за этим я каждый год и хожу на Щелкунчика. И буду ходить. Снова и снова.
На этом у меня заканчиваются тексты, припасенные на 2025 год.
Хочется верить, что они смешили вас, поддерживали, вдохновляли.
По традиции поздравляю вас словами Льва Николаевича:
Дай вам бог здоровья и спокойствия душевного.
Если у вас есть приятные слова для меня, пишите обязательно!
Обнимаю и целую (в рамках приличия)!
Ваша
Саша
❤113❤🔥26💔12
Про боль, память и миллион имен
27 января — день памяти жертв Холокоста.
Говорить об этой теме сложно, не говорить — не получается.
В детстве у меня было очень живое воображение, и я ярко представляла себе все, что мы проходили по истории.
Я выросла и узнала, что та самая история была намного ближе моей семье — ближе, чем всем нам хотелось бы.
Вот мой двоюродный прадедушка, Гирша Якубович, идет по улицам Лиепаи с желтой шестиконечной звездой на спине и груди. Он идет по мостовой, избегая тротуаров — евреям запрещено пользоваться тротуарами. Ему немного за 50, но он по-прежнему высок и статен, без намека на сутулость, присущую многим в его возрасте. Он идет к очередному пациенту — еврею, потому что не-евреи у него больше не лечатся. В больших городах — в Риге, Лиепае — евреи еще остаются. В его родной Елгаве на въезде висит табличка Judenrein («очищено от евреев»).
Он знает, что расстрелы евреев идут повсеместно. Знает, что нацисты заставляют евреев выкапывать трупы расстрелянных, отвозить их за город — а потом расстреливают и тех, кто выкапывал. В большой синагоге сожгли заживо четыреста человек — по тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Он не был рядом, но их стоны стоят в ушах у каждого в этом городе.
Он также знает, что унтерштурмфюрер СС Вольфганг Кюглер приказал не трогать еврейских врачей для работы в амбулаториях. Знает, что конкретно ему предложили работать вне гетто, гарантируя семье безопасность. Знает, что он отказался оставить своих. После войны Кюглера обвинят в военных преступлениях, а он сошлется, что был в отпуске, когда проходили расстрелы. Его приговорят сначала всего к восьми месяцам заключения, но потом арестуют повторно — и он покончит с собой в тюрьме.
Гирша еще не знает, хотя наверняка догадывается, что через пару месяцев расстреляют и его. В гетто все живут странной надеждой, что если ты сильный и можешь работать, ты избежишь расстрела — никто не верил, что фашисты уничтожат столько народу разом.
В ноябре настанет его черед. Худой, со впалыми щеками, с уже выцветшей звездой Давида на рукаве, он идет рядом со своей женой Сарой, с ними маленькая Мириам. Рядом в колонне идет его сестра Шейна — которую в детстве называли «Хвостик», потому что она хвостиком ходила за старшим братом — и её 13-летний сын Иоахим. По бокам колонны беснуются собаки конвоиров, отставших и оступившихся сразу добивают на месте.
Якубовичи — курляндские евреи, прекрасно говорят по-немецки и отлично понимают речь немецких солдат. Те говорят об «ускорении решения еврейской проблемы» и вызове дополнительных айнзатцкоманд.
Всю семью Якубовичей расстреляют одновременно, пулеметными очередями — как еще тысячи и тысячи евреев.
Спустя несколько дней, в рижском гетто расстреляют мою двоюродную прабабушку, Фанни-Сару Арест.
Гирша никогда не узнает, что его брат встретится с сестрой Фанни, они поженятся, у них родится сын, у сына тоже родится сын, а у него родится дочь —
я.
Во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Из них только пять миллионов жертв были установлены поименно. Миллион — остается без имени и без следов.
Поэтому я берегу каждую крупицу, каждую букву семейной истории, которую — если очень честно — так хочется забыть.
Вот только забывать её нельзя — ради Гирши, Фанни и миллиона других, чьих семейных историй не сохранилось.
Ни 27 января, никогда вообще.
Nie wieder.
Le'olam lo od.
לעולם לא עוד
אמן
27 января — день памяти жертв Холокоста.
Говорить об этой теме сложно, не говорить — не получается.
В детстве у меня было очень живое воображение, и я ярко представляла себе все, что мы проходили по истории.
Я выросла и узнала, что та самая история была намного ближе моей семье — ближе, чем всем нам хотелось бы.
Вот мой двоюродный прадедушка, Гирша Якубович, идет по улицам Лиепаи с желтой шестиконечной звездой на спине и груди. Он идет по мостовой, избегая тротуаров — евреям запрещено пользоваться тротуарами. Ему немного за 50, но он по-прежнему высок и статен, без намека на сутулость, присущую многим в его возрасте. Он идет к очередному пациенту — еврею, потому что не-евреи у него больше не лечатся. В больших городах — в Риге, Лиепае — евреи еще остаются. В его родной Елгаве на въезде висит табличка Judenrein («очищено от евреев»).
Он знает, что расстрелы евреев идут повсеместно. Знает, что нацисты заставляют евреев выкапывать трупы расстрелянных, отвозить их за город — а потом расстреливают и тех, кто выкапывал. В большой синагоге сожгли заживо четыреста человек — по тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Он не был рядом, но их стоны стоят в ушах у каждого в этом городе.
Он также знает, что унтерштурмфюрер СС Вольфганг Кюглер приказал не трогать еврейских врачей для работы в амбулаториях. Знает, что конкретно ему предложили работать вне гетто, гарантируя семье безопасность. Знает, что он отказался оставить своих. После войны Кюглера обвинят в военных преступлениях, а он сошлется, что был в отпуске, когда проходили расстрелы. Его приговорят сначала всего к восьми месяцам заключения, но потом арестуют повторно — и он покончит с собой в тюрьме.
Гирша еще не знает, хотя наверняка догадывается, что через пару месяцев расстреляют и его. В гетто все живут странной надеждой, что если ты сильный и можешь работать, ты избежишь расстрела — никто не верил, что фашисты уничтожат столько народу разом.
В ноябре настанет его черед. Худой, со впалыми щеками, с уже выцветшей звездой Давида на рукаве, он идет рядом со своей женой Сарой, с ними маленькая Мириам. Рядом в колонне идет его сестра Шейна — которую в детстве называли «Хвостик», потому что она хвостиком ходила за старшим братом — и её 13-летний сын Иоахим. По бокам колонны беснуются собаки конвоиров, отставших и оступившихся сразу добивают на месте.
Якубовичи — курляндские евреи, прекрасно говорят по-немецки и отлично понимают речь немецких солдат. Те говорят об «ускорении решения еврейской проблемы» и вызове дополнительных айнзатцкоманд.
Всю семью Якубовичей расстреляют одновременно, пулеметными очередями — как еще тысячи и тысячи евреев.
Люди горько рыдают, прощаются друг с другом, и тысячами все бегут и бегут в пропасть. Пулеметы непрерывно стрекочут, а шуцманы все орут и гонят: «Быстрей! Быстрей!», — дубасят дубинками, нагайками. Так длится много часов. Наконец, стихают крики, прекращается бег, смолкает стрельба. Доносятся где-то рядом из глубины звуки, как при работе лопатами, — это, должно быть, закапывают расстрелянных.
Вдруг неподалеку в стороне от ямы тишину прорезал
детский плач и крики:
— Мама! Мама!
Раздались беспорядочные одиночные выстрелы. Плач
ребенка смолк. Убили. Опять тишина.
— Из нашего котла никто не выходит живым.
Фрида Михельсон
«Я пережила Румбалу»
Спустя несколько дней, в рижском гетто расстреляют мою двоюродную прабабушку, Фанни-Сару Арест.
Гирша никогда не узнает, что его брат встретится с сестрой Фанни, они поженятся, у них родится сын, у сына тоже родится сын, а у него родится дочь —
я.
Во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Из них только пять миллионов жертв были установлены поименно. Миллион — остается без имени и без следов.
Поэтому я берегу каждую крупицу, каждую букву семейной истории, которую — если очень честно — так хочется забыть.
Вот только забывать её нельзя — ради Гирши, Фанни и миллиона других, чьих семейных историй не сохранилось.
Ни 27 января, никогда вообще.
Nie wieder.
Le'olam lo od.
לעולם לא עוד
אמן
💔135❤26
Про Песах, потери переезда и мацу
Я уверена, что люди, советующие выходить из зоны комфорта, никогда не переезжали. Потому что с переездом эта зона становится запретной, огороженной колючей проволокой и такой же доступной, как Западный Берлин для восточных немцев во времена Стены.
Я приехала в 2021 году, прошло пять лет, и казалось бы, все хераусфордерунги должны быть уже позади. Но нет. На прошлой неделе я потратила целый день и пожертвовала ухом, приклеенным к телефону, чтобы выяснить свой налоговый номер, запрошенный восемь месяцев назад. Получила ли я в итоге номер? Нет, только постреливания в ухе.
Но еще, оказалось, что после переезда надо активно работать над обретением друзей. Оказалось, что послать в космос запрос «молодой крокодил хочет обрести друзей» — недостаточно. Оказалось, друзья не образуются сами собой. А еще — все традиции и праздники, которые существовали когда-то не переедут с тобой автоматически. Не появится по взмаху палочки волшебника из голубого вертолета стол со скатертью-самобранкой и десятки смеющихся лиц за ним.
И так в мою жизнь пришел Песах.
Вообще Песах был в моей жизни задоооолго до моего рождения — просто я об этом не знала.
Но все это я узнала на прошлой неделе, когда рассказала папе, что хочу в этом году отмечать Песах.
Потому что после переезда я осознала ясно, яснее, чем рассвет на горе Синай, что если ты не придумаешь семейные традиции и не организуешь праздник — у тебя не будет ни традиций, ни праздника, ни стола с десятком смеющихся лиц. Ни-че-го.
Так мы решили отмечать Песах. Я подошла со всей пылкостью и рвением к этому проекту — мы совершили битуль хамец («аннулировали» все квасное в доме), изучили историю, прочитали Агаду, я купила красивую тарелку для Седера и рассчитала количество вина, чтобы всем хватило на обязательные четыре бокала (эта традиция особенно понравилась М🤍).
Но самое главное — мы собрали за столом людей. Которые беспрекословно внимали моим приказам макать петрушку в соленую воду, восхищались моим авторским супом с клецками из мацы — и много смеялись. Никто из них не свалился на нас подобно манне небесной — это мы как упорные крокодилы-гены каждый день, шаг за шагом из искали. И нашли.
Теперь у нас есть большая и светлая традиция — не привезенная в чемодане, не упакованная в посылку, а взращенная уже здесь.
И много мацы — для нас, для друзей, для папы, когда он приедет. И для памяти о дедушке Гирше.
Я уверена, что люди, советующие выходить из зоны комфорта, никогда не переезжали. Потому что с переездом эта зона становится запретной, огороженной колючей проволокой и такой же доступной, как Западный Берлин для восточных немцев во времена Стены.
Я приехала в 2021 году, прошло пять лет, и казалось бы, все хераусфордерунги должны быть уже позади. Но нет. На прошлой неделе я потратила целый день и пожертвовала ухом, приклеенным к телефону, чтобы выяснить свой налоговый номер, запрошенный восемь месяцев назад. Получила ли я в итоге номер? Нет, только постреливания в ухе.
Но еще, оказалось, что после переезда надо активно работать над обретением друзей. Оказалось, что послать в космос запрос «молодой крокодил хочет обрести друзей» — недостаточно. Оказалось, друзья не образуются сами собой. А еще — все традиции и праздники, которые существовали когда-то не переедут с тобой автоматически. Не появится по взмаху палочки волшебника из голубого вертолета стол со скатертью-самобранкой и десятки смеющихся лиц за ним.
И так в мою жизнь пришел Песах.
Вообще Песах был в моей жизни задоооолго до моего рождения — просто я об этом не знала.
Мой прекрасный прапрадедушка, Гирша Нахимович Арест, очень трепетно относился к Песаху и регулярно просил племянника, Абрашу Ареста (он был заместителем мэра Иерусалима) присылать ему посылки с мацой, которую в 1960-х достать было сложно.
Мацу, которую ему присылали из Израиля, он обязательно приносил своему правнуку — моему папе, который поедал ее с огромным удовольствием, болтая ногами на садовой лавке прадедушкиной дачи.
Но в 1975 году посылка задержалась. За две недели до Песаха вышло одиозное распоряжение Андропова конфисковать посылки с мацой, «вызывающие негативные процессы среди еврейского населения СССР». Потом выяснилось, что частные посылки конфискации не подлежат, и в итоге прапрадедушка посылку получил — спустя месяц после праздника.
Но все это я узнала на прошлой неделе, когда рассказала папе, что хочу в этом году отмечать Песах.
Потому что после переезда я осознала ясно, яснее, чем рассвет на горе Синай, что если ты не придумаешь семейные традиции и не организуешь праздник — у тебя не будет ни традиций, ни праздника, ни стола с десятком смеющихся лиц. Ни-че-го.
Так мы решили отмечать Песах. Я подошла со всей пылкостью и рвением к этому проекту — мы совершили битуль хамец («аннулировали» все квасное в доме), изучили историю, прочитали Агаду, я купила красивую тарелку для Седера и рассчитала количество вина, чтобы всем хватило на обязательные четыре бокала (эта традиция особенно понравилась М🤍).
Но самое главное — мы собрали за столом людей. Которые беспрекословно внимали моим приказам макать петрушку в соленую воду, восхищались моим авторским супом с клецками из мацы — и много смеялись. Никто из них не свалился на нас подобно манне небесной — это мы как упорные крокодилы-гены каждый день, шаг за шагом из искали. И нашли.
Теперь у нас есть большая и светлая традиция — не привезенная в чемодане, не упакованная в посылку, а взращенная уже здесь.
И много мацы — для нас, для друзей, для папы, когда он приедет. И для памяти о дедушке Гирше.
❤97❤🔥33
Короткий этюд про папу ❤️
Когда я проводила прошлой весной большую встречу с подписчиками, десять человек точно подошли ко мне с вопросом: «а твой папа не собирается к тебе в гости в Берлин? Вот бы организовать с ним встречу».
Приоткрывая завесу тайны: я работаю над этим проектом.
Но по жизни мой папа — сдержанный человек.
Очень.
Очень-очень.
Очень-очень-преочень.
Особенно в переписках.
Иногда у меня закрадываются подозрения, что клавиатура его телефона состоит из 👍👍👍. Потому что так в принципе выглядит наш семейный чат.
Но вчера папа прислал шахматную задачку — и так я узнала, что его клавиатура намноооооого больше.
Для контекста: мы — шахматная семья. Пока в детстве все читали сказки про принцесс, я зачитывала до потертых корешков «Учитесь шахматам» Карпова. Справедливости ради, учебник был сделан с героями Disney с вставками комиксов типа «Гуфи в шахматной стране», но это был настоящий учебник с задачками.
К пяти годам я знала всех советских чемпионов по шахаматам в хронологическом порядке (а еще кто из них был диссидентом), к шести решила, что моим любимым дебютом будет защита Каро-Канн.
Но даже с такой базой в нашей семья я была конем на краю доски. У папы разряд и партии против Карпова за спиной, вместе с братом они разыгрывают первые ходы в голове, а что я? А у меня только Каро-Канн.
Так вот, как обычно выглядит наш чат, когда я пишу папе вообще любую новость:
Также папа вчера в чате, после сообщения «Белые Кр f5, Л a8, Л f8 | Черные Кр b4, пешки a2, a6, a7»:
Как вы поняли, встрече теперь точно быть. Заявки на сеанс одновременной игры будут приниматься в порядке очереди (я первая в этой очереди).
Потому что я очень скучаю. Очень-очень. Очень-очень-преочень.
P.S. Если вы знаете классные шахматные задачки, присылайте в комментарии — я обязательно перешлю их папе 🧡
Когда я проводила прошлой весной большую встречу с подписчиками, десять человек точно подошли ко мне с вопросом: «а твой папа не собирается к тебе в гости в Берлин? Вот бы организовать с ним встречу».
Приоткрывая завесу тайны: я работаю над этим проектом.
Но по жизни мой папа — сдержанный человек.
Очень.
Очень-очень.
Очень-очень-преочень.
Особенно в переписках.
Иногда у меня закрадываются подозрения, что клавиатура его телефона состоит из 👍👍👍. Потому что так в принципе выглядит наш семейный чат.
Но вчера папа прислал шахматную задачку — и так я узнала, что его клавиатура намноооооого больше.
Для контекста: мы — шахматная семья. Пока в детстве все читали сказки про принцесс, я зачитывала до потертых корешков «Учитесь шахматам» Карпова. Справедливости ради, учебник был сделан с героями Disney с вставками комиксов типа «Гуфи в шахматной стране», но это был настоящий учебник с задачками.
К пяти годам я знала всех советских чемпионов по шахаматам в хронологическом порядке (а еще кто из них был диссидентом), к шести решила, что моим любимым дебютом будет защита Каро-Канн.
Но даже с такой базой в нашей семья я была конем на краю доски. У папы разряд и партии против Карпова за спиной, вместе с братом они разыгрывают первые ходы в голове, а что я? А у меня только Каро-Канн.
Так вот, как обычно выглядит наш чат, когда я пишу папе вообще любую новость:
Пап, я получила наконец ВНЖ!
👍
Пап, я открыла свой бизнес в Германии!
👍
Пап, меня позвал на интервью Ургант!
👍
Также папа вчера в чате, после сообщения «Белые Кр f5, Л a8, Л f8 | Черные Кр b4, пешки a2, a6, a7»:
ЭТО ФАНТАСТИКА КАКОЙ ПОТРЯСАЮЩЕЙ КРАСОТЫ ЭТЮД Я ДОЛЖЕН ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ РЕШЕНИЕ ПРИ ВСТРЕЧЕ 😍😍😍
Как вы поняли, встрече теперь точно быть. Заявки на сеанс одновременной игры будут приниматься в порядке очереди (я первая в этой очереди).
Потому что я очень скучаю. Очень-очень. Очень-очень-преочень.
P.S. Если вы знаете классные шахматные задачки, присылайте в комментарии — я обязательно перешлю их папе 🧡
❤99❤🔥29💔19
Про немецкую медицину, красное платье и дигитализацию
Вчера я была невероятно зла — из-за немецкой медицины.
И нет, причина была не в отсутствии терминов или записи через полгода — после того, как я перешла на частную страховку, было обнаружено, что термины можно получать день в день без звонков-регистрации-смс.
И квалификация врачей была тоже не причём — хотя скажу честно, у меня были разные опыты взаимодействия со специалистами. Был гинеколог, который посоветовал мне срочно найти мужика и родить. Был терапевт, который отрицал прививки. Но большинство были хорошими и компетентными специалистами.
Меня выбесили процессы.
На прошлой неделе я записалась по телефону в клинику — на 27 мая 10 утра. Всегда, когда я записываюсь по телефону, я несколько раз повторяю дату и время — чтобы быть уверенной, что коммуникация состоялась и мы поняли друг друга.
Клиника — не буду назвать имен, на всякий случай — университетская, с огромным кампусом и, очевидно, огромным потоком пациентов.
Приезжаю. Подхожу в регистратуру — там сидит обмахиваясь журналом девушка в облегающем красном платье. Выглядит безусловно сногсшибательно, но я приехала натощак, хочу есть, пить, поэтому просто протягиваю карточку и говорю время термина.
— Но такой записи нет.
Еще раз бухштабирую фамилию, уточняю, что записывалась по телефону.
— У меня?
Пытаюсь подставить голос в трубке к её сногсшибательному красному платью, но образы не совпадают, поэтому делаю робкое предположение, что возможно, меня записывала ее коллега.
— Тогда ничего не знаю, записи нет.
Но я решительно уверена, что запись есть. Вот только доказать сей факт я, конечно, не могу, потому что разговор не записывала, а аргумент «ну она должна быть, я же записывалась» не срабатывает.
Какое-то время мы смотрим друг на друга в полном недоумении, я решаю проявить гибкость и спрашиваю, можно ли сейчас пройти к специалисту, потому что у меня вопрос ровно на пять минут.
— Нет, сейчас доктора нет, могу попробовать записать вас после обеда.
А мне надо идти натощак, это значит, что прием будет не после обеда, а вместо обеда — возможно, уже после моего голодного обморока.
Как говорили мне друзья, когда я начинала поиски квартиры в Берлине — beggars can't be choosers, поэтому соглашаюсь на все условия.
Но мой главный вопрос: университетский центр, тысячи пациентов, которые записываются, переносят, отменяют термины, человечки фактор, дикция, помехи связи.
И насколько проще стало бы всем, если бы была онлайн-система записи — которая отражалась и у пациента, и у врача, и в регистратуре? Тем более, такие системы уже существуют.
Тогда и у сотрудников освободилось бы время, пациенты не злились бы, а прекрасным девушкам в красных платьях доставалось бы больше комплиментов.
Но нет.
Вчера я была невероятно зла — из-за немецкой медицины.
И нет, причина была не в отсутствии терминов или записи через полгода — после того, как я перешла на частную страховку, было обнаружено, что термины можно получать день в день без звонков-регистрации-смс.
И квалификация врачей была тоже не причём — хотя скажу честно, у меня были разные опыты взаимодействия со специалистами. Был гинеколог, который посоветовал мне срочно найти мужика и родить. Был терапевт, который отрицал прививки. Но большинство были хорошими и компетентными специалистами.
Меня выбесили процессы.
На прошлой неделе я записалась по телефону в клинику — на 27 мая 10 утра. Всегда, когда я записываюсь по телефону, я несколько раз повторяю дату и время — чтобы быть уверенной, что коммуникация состоялась и мы поняли друг друга.
Клиника — не буду назвать имен, на всякий случай — университетская, с огромным кампусом и, очевидно, огромным потоком пациентов.
Приезжаю. Подхожу в регистратуру — там сидит обмахиваясь журналом девушка в облегающем красном платье. Выглядит безусловно сногсшибательно, но я приехала натощак, хочу есть, пить, поэтому просто протягиваю карточку и говорю время термина.
— Но такой записи нет.
Еще раз бухштабирую фамилию, уточняю, что записывалась по телефону.
— У меня?
Пытаюсь подставить голос в трубке к её сногсшибательному красному платью, но образы не совпадают, поэтому делаю робкое предположение, что возможно, меня записывала ее коллега.
— Тогда ничего не знаю, записи нет.
Но я решительно уверена, что запись есть. Вот только доказать сей факт я, конечно, не могу, потому что разговор не записывала, а аргумент «ну она должна быть, я же записывалась» не срабатывает.
Какое-то время мы смотрим друг на друга в полном недоумении, я решаю проявить гибкость и спрашиваю, можно ли сейчас пройти к специалисту, потому что у меня вопрос ровно на пять минут.
— Нет, сейчас доктора нет, могу попробовать записать вас после обеда.
А мне надо идти натощак, это значит, что прием будет не после обеда, а вместо обеда — возможно, уже после моего голодного обморока.
Как говорили мне друзья, когда я начинала поиски квартиры в Берлине — beggars can't be choosers, поэтому соглашаюсь на все условия.
Но мой главный вопрос: университетский центр, тысячи пациентов, которые записываются, переносят, отменяют термины, человечки фактор, дикция, помехи связи.
И насколько проще стало бы всем, если бы была онлайн-система записи — которая отражалась и у пациента, и у врача, и в регистратуре? Тем более, такие системы уже существуют.
Тогда и у сотрудников освободилось бы время, пациенты не злились бы, а прекрасным девушкам в красных платьях доставалось бы больше комплиментов.
Но нет.
💔77❤14❤🔥6