Про немецкую медицину, ипохондрию и имбирь
Скажу сразу — я ипохондрик. Да-да, я тот самый человек, у которого ёкнуло сердце, а он ставит себе инфарктный инфарктт в последней степени и готовится прощаться с этим миром.
Вообще я думаю, что это у меня от папы. Когда я была в седьмом классе, мы всей семьей поехали в Диснейленд. Для меня это было мечтой всего детства, когда я прилипала к нашему старому телевизору — громкость надо было регулировать прямо на нем, ни о каком пульте, заботливо укутанным в целофан, речи не было, и я постоянно бегала от тахты до телевизора, то прибавляя звук на любимом интро ТОЛЬКО СВИСТНИ, ОН ПОЯВИТСЯ, то убавляя на Русалочке, которая уже тогда жутко меня бесила своей инфантильностью и красными волосами.
И вот, я, тот самый постсоветский ребенок ехала в тот самый Диснейленд (все же видели завирусившийся рилс "никуда-ты-блять-не-поедешь-потому-что-ты-всего-лишь постсоветский-ребенок-тебя-здесь-никто-не-ждет"?) А я — поехала. И вот, мы с папой идем на горку — даже не американскую, обычную горку что-то там из Алладина, восточные узоры, арабские мотивы, микро-подъемы и, разумеется, никаких мертвых петель и прочего ужаса людей с плохим вестибулярным аппаратом. Но уже на первом повороте папа начинает буквально расплющивать своими огромными ручищами ручку вагонетки, на втором повороте он издает мычащее "Сашууууль", а на третьем — выдает тираду, что он уже чувствует, как его сердце останавливается и кажется, это инфаркт, он завещает всё мне, валюта лежит в вазе. Спустя пару поворотов папу отпустило, умирать и оформлять завещание он передумал, потом даже похихикивал, но всем, кто спрашивал его, как прошла поездка, оглашал версию, что смерть была на расстоянии вагонетки.
Все это я к чему: я тоже мнительная. И когда я жила в России, система мою мнительность сильно питала. Кольнуло в боку — и уже через час я записалась на УЗИ, гастроскопию, сдала анализы на генетические мутации бока и купила пачку анти-боко-лекарств. Я утрирую, но направление мысли вы поняли.
Когда я переехала пять лент назад в Германию — мне было тяжело. Даже ближе к мучительно тяжело. Я жила в вечном всепоглощающем истощающем страхе, что если что-то случится — я обречена. Как папа на вагонетке.
Несколько раз я пробовала сунуться с простудой к врачу — все это закончилось назначением мне мороженого Magnum (подробно рассказывала об этом здесь).
Прошло пять лет — и я не заметила сама, как поменялась полностью. На днях я заболела так, что напрягся даже мой молодой человек, а он не склонен ставить диагноз инфарктный инфаркт, если ёкнуло сердце. И вчера мы созванивались с родителями, и они спросили, чем я лечусь.
А я ничем не лечусь. Ну то есть если лезет температура и болит голова, я пью парацетамол. Но в остальном — все, как говорят те самые немецкие врачи из мемов: пью, пью, пью, пью, закидываюсь имбирем и лимоном, снова много пью и уговариваю иммунитет взять себя в руки и изгнать наконец сопли из моего носа. Имбирь я ем, потому что мне нравится вкус, в его спасительные свойства я тоже не особо верю, разве что имбирь и иммунитет начинаются с одной буквы, поэтому должны действовать сообща.
Ровно также я лечила пару лет назад корону, разбавляя кипятком малиновое варенье и заливая в себя литры этой малиновой жидкости с плавающими косточками.
Недавно я опрашивала знакомых немцев, чем лечат простуду они — ожидаемый ответ был "чаем", но 90 процентов ответили "ничем". Ну потому что что лечить простуду, она сама пройдет.
Да, простуда — вещь тоже коварная, есть грипп, есть разные группы риска, за всем надо следить и не пускать на самотек. Да, иногда немецкие врачи уж слишком на чилле и расслабоне, и да, не всё на свете можно поправить имбирем и прогулками на свежем воздухе.
Но Германия сильно мне помогла в борьбе с ипохондрией. Потому что хоть она и начинается с той же буквы, что имбирь и иммунитет — она точно не помогает.
Скажу сразу — я ипохондрик. Да-да, я тот самый человек, у которого ёкнуло сердце, а он ставит себе инфарктный инфарктт в последней степени и готовится прощаться с этим миром.
Вообще я думаю, что это у меня от папы. Когда я была в седьмом классе, мы всей семьей поехали в Диснейленд. Для меня это было мечтой всего детства, когда я прилипала к нашему старому телевизору — громкость надо было регулировать прямо на нем, ни о каком пульте, заботливо укутанным в целофан, речи не было, и я постоянно бегала от тахты до телевизора, то прибавляя звук на любимом интро ТОЛЬКО СВИСТНИ, ОН ПОЯВИТСЯ, то убавляя на Русалочке, которая уже тогда жутко меня бесила своей инфантильностью и красными волосами.
И вот, я, тот самый постсоветский ребенок ехала в тот самый Диснейленд (все же видели завирусившийся рилс "никуда-ты-блять-не-поедешь-потому-что-ты-всего-лишь постсоветский-ребенок-тебя-здесь-никто-не-ждет"?) А я — поехала. И вот, мы с папой идем на горку — даже не американскую, обычную горку что-то там из Алладина, восточные узоры, арабские мотивы, микро-подъемы и, разумеется, никаких мертвых петель и прочего ужаса людей с плохим вестибулярным аппаратом. Но уже на первом повороте папа начинает буквально расплющивать своими огромными ручищами ручку вагонетки, на втором повороте он издает мычащее "Сашууууль", а на третьем — выдает тираду, что он уже чувствует, как его сердце останавливается и кажется, это инфаркт, он завещает всё мне, валюта лежит в вазе. Спустя пару поворотов папу отпустило, умирать и оформлять завещание он передумал, потом даже похихикивал, но всем, кто спрашивал его, как прошла поездка, оглашал версию, что смерть была на расстоянии вагонетки.
Все это я к чему: я тоже мнительная. И когда я жила в России, система мою мнительность сильно питала. Кольнуло в боку — и уже через час я записалась на УЗИ, гастроскопию, сдала анализы на генетические мутации бока и купила пачку анти-боко-лекарств. Я утрирую, но направление мысли вы поняли.
Когда я переехала пять лент назад в Германию — мне было тяжело. Даже ближе к мучительно тяжело. Я жила в вечном всепоглощающем истощающем страхе, что если что-то случится — я обречена. Как папа на вагонетке.
Несколько раз я пробовала сунуться с простудой к врачу — все это закончилось назначением мне мороженого Magnum (подробно рассказывала об этом здесь).
Прошло пять лет — и я не заметила сама, как поменялась полностью. На днях я заболела так, что напрягся даже мой молодой человек, а он не склонен ставить диагноз инфарктный инфаркт, если ёкнуло сердце. И вчера мы созванивались с родителями, и они спросили, чем я лечусь.
А я ничем не лечусь. Ну то есть если лезет температура и болит голова, я пью парацетамол. Но в остальном — все, как говорят те самые немецкие врачи из мемов: пью, пью, пью, пью, закидываюсь имбирем и лимоном, снова много пью и уговариваю иммунитет взять себя в руки и изгнать наконец сопли из моего носа. Имбирь я ем, потому что мне нравится вкус, в его спасительные свойства я тоже не особо верю, разве что имбирь и иммунитет начинаются с одной буквы, поэтому должны действовать сообща.
Ровно также я лечила пару лет назад корону, разбавляя кипятком малиновое варенье и заливая в себя литры этой малиновой жидкости с плавающими косточками.
Недавно я опрашивала знакомых немцев, чем лечат простуду они — ожидаемый ответ был "чаем", но 90 процентов ответили "ничем". Ну потому что что лечить простуду, она сама пройдет.
Да, простуда — вещь тоже коварная, есть грипп, есть разные группы риска, за всем надо следить и не пускать на самотек. Да, иногда немецкие врачи уж слишком на чилле и расслабоне, и да, не всё на свете можно поправить имбирем и прогулками на свежем воздухе.
Но Германия сильно мне помогла в борьбе с ипохондрией. Потому что хоть она и начинается с той же буквы, что имбирь и иммунитет — она точно не помогает.
❤88❤🔥37
Про маму, Хиросиму — и любовь
Исчезнут все,
Только ты не из их числа,
Будь из всех исключением —
Не исчезай.
Удивительный момент ведения блога и вообще публичности — людям кажется, что они знают всё про твою жизнь. Что ты любишь, а что не любишь, с кем дружишь, чем занимаешься по вечерам, а чем — по утрам, где находишь радость и в каких парках тебя можно встретить на пробежке.
Мой ноябрь в блоге выглядел сплошной феерией: я сходила на интервью к Урганту (и это правда milestone), вкусно ела, много шутила, читала, красиво красилась и вообще жила отличную жизнь.
Но еще — каждый ноябрь внутри меня Хиросима. Одиннадцать лет назад в ноябре очень долго и очень мучительно умирала моя мама. Её не стало 24 ноября.
Каждый ноябрь я снова и снова проживаю эти дни, один за одним.
Я снова оказываюсь той растерянной 20-летней девочкой, только-только вышедшей на свою первую взрослую работу, только-только перешедшей на четвертый курс, только-только купившей свои первые кроссовки Nike, потому что до этого денег на них не было. И буквально за пару недель я взрослею до очень-очень взрослой женщины, которой надо растить 13-летнего подростка, поддерживать потерянного папу, между учебой и работой варить бульоны и ехать в больницу — ночевать. Искать врачей, искать помощи, искать лекарства и каждый день видеть, как мамы становится все меньше. Как сначала она перестает ходить. Потом — вставать. Потом — есть. Потом — дышать. Как она кричит от боли, как теряет сознание, как все реже и реже приходит в себя.
Утром 24 ноября я сварила свежий бульон, залила его в термос и поехала в больницу. В восемь утра мне позвонили, чтобы сказать — её больше нет.
Я была абсолютно, вот до последней капли своей уверенности уверена, что когда мамы не станет — я просто перестану дышать. Просто не буду больше дышать — и все. Оказалось, это так не работает. И даже если ты сам не хочешь дышать — твое тело сделает все за тебя: будет дышать, спать, жить, несмотря на килотонны боли, расплющивающий тебя под собой.
Месяц я практически не могла есть. Целый год я не могла надеть на себя ничего, кроме черного свитера. До самого отъезда я постоянно нюхала духи Ив Роше, которыми мама душилась.
Но я продолжала жить, спать, дышать. Я приняла сто и одно неправильное решение, которые бы не случились, если бы рядом была она. Впутывалась в странные отношения просто ради желания хотя-бы-кого-то-хотя-бы-отдаленно-меня-любящего. Совершала дурацкие протестные подростковые поступки. Пробовала курить, пробовала пить, пробовала неистово веровать — ничего из этого не помогло.
Говорят, что у горевания есть несколько стадий, пройдя которые ты неизбежно оказываешься в принятии. Это не так. Горевания циклично — каждую стадию ты проживаешь ни один, не два раза, иногда в совершенно случайном порядке.
Мне понадобились годы, чтобы при упоминании мамы не рыдать навзрыд. Годы, чтобы снова готовить шарлотку без слез — потому что это был её любимый пирог. Годы на принятие мысли, что любить меня обязательно еще будут.
Но вот ТАК — никогда.
Я по-прежнему принимаю иногда неправильные решения и совершаю дурацкие поступки. В странные отношение, справедливости ради, больше не впутываюсь, потому что год назад мне повезло впутаться в прекрасные.
Но мне очень страшно, что маму забудут. И поэтому каждую свою феерию, каждый успех, каждое верное решение — я посвящаю ей.
Потому что все мои одиннадцать Хиросим ничто по сравнению с секундой её любви. А настоящая любовь — она никогда не перестает.
Исчезнут все,
Только ты не из их числа,
Будь из всех исключением —
Не исчезай.
Удивительный момент ведения блога и вообще публичности — людям кажется, что они знают всё про твою жизнь. Что ты любишь, а что не любишь, с кем дружишь, чем занимаешься по вечерам, а чем — по утрам, где находишь радость и в каких парках тебя можно встретить на пробежке.
Мой ноябрь в блоге выглядел сплошной феерией: я сходила на интервью к Урганту (и это правда milestone), вкусно ела, много шутила, читала, красиво красилась и вообще жила отличную жизнь.
Но еще — каждый ноябрь внутри меня Хиросима. Одиннадцать лет назад в ноябре очень долго и очень мучительно умирала моя мама. Её не стало 24 ноября.
Каждый ноябрь я снова и снова проживаю эти дни, один за одним.
Я снова оказываюсь той растерянной 20-летней девочкой, только-только вышедшей на свою первую взрослую работу, только-только перешедшей на четвертый курс, только-только купившей свои первые кроссовки Nike, потому что до этого денег на них не было. И буквально за пару недель я взрослею до очень-очень взрослой женщины, которой надо растить 13-летнего подростка, поддерживать потерянного папу, между учебой и работой варить бульоны и ехать в больницу — ночевать. Искать врачей, искать помощи, искать лекарства и каждый день видеть, как мамы становится все меньше. Как сначала она перестает ходить. Потом — вставать. Потом — есть. Потом — дышать. Как она кричит от боли, как теряет сознание, как все реже и реже приходит в себя.
Утром 24 ноября я сварила свежий бульон, залила его в термос и поехала в больницу. В восемь утра мне позвонили, чтобы сказать — её больше нет.
Я была абсолютно, вот до последней капли своей уверенности уверена, что когда мамы не станет — я просто перестану дышать. Просто не буду больше дышать — и все. Оказалось, это так не работает. И даже если ты сам не хочешь дышать — твое тело сделает все за тебя: будет дышать, спать, жить, несмотря на килотонны боли, расплющивающий тебя под собой.
Месяц я практически не могла есть. Целый год я не могла надеть на себя ничего, кроме черного свитера. До самого отъезда я постоянно нюхала духи Ив Роше, которыми мама душилась.
Но я продолжала жить, спать, дышать. Я приняла сто и одно неправильное решение, которые бы не случились, если бы рядом была она. Впутывалась в странные отношения просто ради желания хотя-бы-кого-то-хотя-бы-отдаленно-меня-любящего. Совершала дурацкие протестные подростковые поступки. Пробовала курить, пробовала пить, пробовала неистово веровать — ничего из этого не помогло.
Говорят, что у горевания есть несколько стадий, пройдя которые ты неизбежно оказываешься в принятии. Это не так. Горевания циклично — каждую стадию ты проживаешь ни один, не два раза, иногда в совершенно случайном порядке.
Мне понадобились годы, чтобы при упоминании мамы не рыдать навзрыд. Годы, чтобы снова готовить шарлотку без слез — потому что это был её любимый пирог. Годы на принятие мысли, что любить меня обязательно еще будут.
Но вот ТАК — никогда.
Я по-прежнему принимаю иногда неправильные решения и совершаю дурацкие поступки. В странные отношение, справедливости ради, больше не впутываюсь, потому что год назад мне повезло впутаться в прекрасные.
Но мне очень страшно, что маму забудут. И поэтому каждую свою феерию, каждый успех, каждое верное решение — я посвящаю ей.
Потому что все мои одиннадцать Хиросим ничто по сравнению с секундой её любви. А настоящая любовь — она никогда не перестает.
💔219❤57❤🔥22
🎠 Про Щелкунчика, кукушку и волшебство
Мой самый верный и проверенный способ сохранить остатки себя под конец года, который неизменно, каждый год, дается мне тяжело — это «Щелкунчик». Удивительно, как набор гранд батманов способен удержать мою кукушку, которая так и просится на волю, — но неизменно удерживает.
Найти классную постановку в Германии — задача со звездочкой, ромбиком и параллелепипедом одновременно. Последняя такая попытка нанесла мне серьезную травму, которую будь у меня лишние деньги, я бы пошла прорабатывать с психологом.
Первым шоком стало отсутствие оркестровой ямы — я сначала списала на новаторство, может, оркестр на акробатических полотнах спустится сверху, а челесту выкатят из близлежащих кустов. Но нет. Музыку включали на диджейском пульте. Декорации пару раз просвечивали работников сцены, а Дроссельмейер пару раз забывал движения и застывал в режиме ошибки 404, задумчиво опускаясь с пуантов на пол.
В этом году я решила себя пощадить, и, отчаявшись, начала искать билеты в Париже и Милане. Но вместе с ресурсом под конец года у меня закончились и лишние деньги тоже, поэтому план на миллион — ворваться в боа из перьев в фойе Ла Скалы — пришлось отложить.
В Берлине мне не понравилось ни-че-го, вот просто ничего, поэтому я доверилась Баварской опере, куда нас позвали друзья. Решение было больше от отчаяния, чем от искреннего желания.
«Это все же театр оперы, а не балета, — думала я. — Еще и Баварский, никаких предрассудков, но я не слышала о великой баварской школе балета».
Но баварцы не подвели.
Не скажу, что это самая гениальная постановка, которую я видела. Во-первых, авторы довольно смело вычеркнули к крысиной матери партии Мышиного короля, Феи Драже и даже Щелкунчика. Во-вторых, всех исполнителей «Испанского танца» я прямо во время спектакля про себя сослала в ближайший ТЮЗ без права переписки и ношения пачки на ближайшие пять лет, потому что танцевать так плохо — преступление.
Но. Оркестр — был (слава Моцарту). Волшебная музыка Чайковского — была. Прекрасная Мари (танцевала её экс-прима Немировича-Данченко) — была. Потрясающей красоты театр — был. Шампанское и канапе в буфете — тоже были.
А во время «Вальса цветов» я почувствовала то самое, давно забытое ощущение искрящегося детского счастья.
В конце концов, именно за этим я каждый год и хожу на Щелкунчика. И буду ходить. Снова и снова.
На этом у меня заканчиваются тексты, припасенные на 2025 год.
Хочется верить, что они смешили вас, поддерживали, вдохновляли.
По традиции поздравляю вас словами Льва Николаевича:
Если у вас есть приятные слова для меня, пишите обязательно!
Обнимаю и целую (в рамках приличия)!
Ваша
Саша
Мой самый верный и проверенный способ сохранить остатки себя под конец года, который неизменно, каждый год, дается мне тяжело — это «Щелкунчик». Удивительно, как набор гранд батманов способен удержать мою кукушку, которая так и просится на волю, — но неизменно удерживает.
Найти классную постановку в Германии — задача со звездочкой, ромбиком и параллелепипедом одновременно. Последняя такая попытка нанесла мне серьезную травму, которую будь у меня лишние деньги, я бы пошла прорабатывать с психологом.
Первым шоком стало отсутствие оркестровой ямы — я сначала списала на новаторство, может, оркестр на акробатических полотнах спустится сверху, а челесту выкатят из близлежащих кустов. Но нет. Музыку включали на диджейском пульте. Декорации пару раз просвечивали работников сцены, а Дроссельмейер пару раз забывал движения и застывал в режиме ошибки 404, задумчиво опускаясь с пуантов на пол.
В этом году я решила себя пощадить, и, отчаявшись, начала искать билеты в Париже и Милане. Но вместе с ресурсом под конец года у меня закончились и лишние деньги тоже, поэтому план на миллион — ворваться в боа из перьев в фойе Ла Скалы — пришлось отложить.
В Берлине мне не понравилось ни-че-го, вот просто ничего, поэтому я доверилась Баварской опере, куда нас позвали друзья. Решение было больше от отчаяния, чем от искреннего желания.
«Это все же театр оперы, а не балета, — думала я. — Еще и Баварский, никаких предрассудков, но я не слышала о великой баварской школе балета».
Но баварцы не подвели.
Не скажу, что это самая гениальная постановка, которую я видела. Во-первых, авторы довольно смело вычеркнули к крысиной матери партии Мышиного короля, Феи Драже и даже Щелкунчика. Во-вторых, всех исполнителей «Испанского танца» я прямо во время спектакля про себя сослала в ближайший ТЮЗ без права переписки и ношения пачки на ближайшие пять лет, потому что танцевать так плохо — преступление.
Но. Оркестр — был (слава Моцарту). Волшебная музыка Чайковского — была. Прекрасная Мари (танцевала её экс-прима Немировича-Данченко) — была. Потрясающей красоты театр — был. Шампанское и канапе в буфете — тоже были.
А во время «Вальса цветов» я почувствовала то самое, давно забытое ощущение искрящегося детского счастья.
В конце концов, именно за этим я каждый год и хожу на Щелкунчика. И буду ходить. Снова и снова.
На этом у меня заканчиваются тексты, припасенные на 2025 год.
Хочется верить, что они смешили вас, поддерживали, вдохновляли.
По традиции поздравляю вас словами Льва Николаевича:
Дай вам бог здоровья и спокойствия душевного.
Если у вас есть приятные слова для меня, пишите обязательно!
Обнимаю и целую (в рамках приличия)!
Ваша
Саша
❤113❤🔥26💔12
Про боль, память и миллион имен
27 января — день памяти жертв Холокоста.
Говорить об этой теме сложно, не говорить — не получается.
В детстве у меня было очень живое воображение, и я ярко представляла себе все, что мы проходили по истории.
Я выросла и узнала, что та самая история была намного ближе моей семье — ближе, чем всем нам хотелось бы.
Вот мой двоюродный прадедушка, Гирша Якубович, идет по улицам Лиепаи с желтой шестиконечной звездой на спине и груди. Он идет по мостовой, избегая тротуаров — евреям запрещено пользоваться тротуарами. Ему немного за 50, но он по-прежнему высок и статен, без намека на сутулость, присущую многим в его возрасте. Он идет к очередному пациенту — еврею, потому что не-евреи у него больше не лечатся. В больших городах — в Риге, Лиепае — евреи еще остаются. В его родной Елгаве на въезде висит табличка Judenrein («очищено от евреев»).
Он знает, что расстрелы евреев идут повсеместно. Знает, что нацисты заставляют евреев выкапывать трупы расстрелянных, отвозить их за город — а потом расстреливают и тех, кто выкапывал. В большой синагоге сожгли заживо четыреста человек — по тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Он не был рядом, но их стоны стоят в ушах у каждого в этом городе.
Он также знает, что унтерштурмфюрер СС Вольфганг Кюглер приказал не трогать еврейских врачей для работы в амбулаториях. Знает, что конкретно ему предложили работать вне гетто, гарантируя семье безопасность. Знает, что он отказался оставить своих. После войны Кюглера обвинят в военных преступлениях, а он сошлется, что был в отпуске, когда проходили расстрелы. Его приговорят сначала всего к восьми месяцам заключения, но потом арестуют повторно — и он покончит с собой в тюрьме.
Гирша еще не знает, хотя наверняка догадывается, что через пару месяцев расстреляют и его. В гетто все живут странной надеждой, что если ты сильный и можешь работать, ты избежишь расстрела — никто не верил, что фашисты уничтожат столько народу разом.
В ноябре настанет его черед. Худой, со впалыми щеками, с уже выцветшей звездой Давида на рукаве, он идет рядом со своей женой Сарой, с ними маленькая Мириам. Рядом в колонне идет его сестра Шейна — которую в детстве называли «Хвостик», потому что она хвостиком ходила за старшим братом — и её 13-летний сын Иоахим. По бокам колонны беснуются собаки конвоиров, отставших и оступившихся сразу добивают на месте.
Якубовичи — курляндские евреи, прекрасно говорят по-немецки и отлично понимают речь немецких солдат. Те говорят об «ускорении решения еврейской проблемы» и вызове дополнительных айнзатцкоманд.
Всю семью Якубовичей расстреляют одновременно, пулеметными очередями — как еще тысячи и тысячи евреев.
Спустя несколько дней, в рижском гетто расстреляют мою двоюродную прабабушку, Фанни-Сару Арест.
Гирша никогда не узнает, что его брат встретится с сестрой Фанни, они поженятся, у них родится сын, у сына тоже родится сын, а у него родится дочь —
я.
Во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Из них только пять миллионов жертв были установлены поименно. Миллион — остается без имени и без следов.
Поэтому я берегу каждую крупицу, каждую букву семейной истории, которую — если очень честно — так хочется забыть.
Вот только забывать её нельзя — ради Гирши, Фанни и миллиона других, чьих семейных историй не сохранилось.
Ни 27 января, никогда вообще.
Nie wieder.
Le'olam lo od.
לעולם לא עוד
אמן
27 января — день памяти жертв Холокоста.
Говорить об этой теме сложно, не говорить — не получается.
В детстве у меня было очень живое воображение, и я ярко представляла себе все, что мы проходили по истории.
Я выросла и узнала, что та самая история была намного ближе моей семье — ближе, чем всем нам хотелось бы.
Вот мой двоюродный прадедушка, Гирша Якубович, идет по улицам Лиепаи с желтой шестиконечной звездой на спине и груди. Он идет по мостовой, избегая тротуаров — евреям запрещено пользоваться тротуарами. Ему немного за 50, но он по-прежнему высок и статен, без намека на сутулость, присущую многим в его возрасте. Он идет к очередному пациенту — еврею, потому что не-евреи у него больше не лечатся. В больших городах — в Риге, Лиепае — евреи еще остаются. В его родной Елгаве на въезде висит табличка Judenrein («очищено от евреев»).
Он знает, что расстрелы евреев идут повсеместно. Знает, что нацисты заставляют евреев выкапывать трупы расстрелянных, отвозить их за город — а потом расстреливают и тех, кто выкапывал. В большой синагоге сожгли заживо четыреста человек — по тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Он не был рядом, но их стоны стоят в ушах у каждого в этом городе.
Он также знает, что унтерштурмфюрер СС Вольфганг Кюглер приказал не трогать еврейских врачей для работы в амбулаториях. Знает, что конкретно ему предложили работать вне гетто, гарантируя семье безопасность. Знает, что он отказался оставить своих. После войны Кюглера обвинят в военных преступлениях, а он сошлется, что был в отпуске, когда проходили расстрелы. Его приговорят сначала всего к восьми месяцам заключения, но потом арестуют повторно — и он покончит с собой в тюрьме.
Гирша еще не знает, хотя наверняка догадывается, что через пару месяцев расстреляют и его. В гетто все живут странной надеждой, что если ты сильный и можешь работать, ты избежишь расстрела — никто не верил, что фашисты уничтожат столько народу разом.
В ноябре настанет его черед. Худой, со впалыми щеками, с уже выцветшей звездой Давида на рукаве, он идет рядом со своей женой Сарой, с ними маленькая Мириам. Рядом в колонне идет его сестра Шейна — которую в детстве называли «Хвостик», потому что она хвостиком ходила за старшим братом — и её 13-летний сын Иоахим. По бокам колонны беснуются собаки конвоиров, отставших и оступившихся сразу добивают на месте.
Якубовичи — курляндские евреи, прекрасно говорят по-немецки и отлично понимают речь немецких солдат. Те говорят об «ускорении решения еврейской проблемы» и вызове дополнительных айнзатцкоманд.
Всю семью Якубовичей расстреляют одновременно, пулеметными очередями — как еще тысячи и тысячи евреев.
Люди горько рыдают, прощаются друг с другом, и тысячами все бегут и бегут в пропасть. Пулеметы непрерывно стрекочут, а шуцманы все орут и гонят: «Быстрей! Быстрей!», — дубасят дубинками, нагайками. Так длится много часов. Наконец, стихают крики, прекращается бег, смолкает стрельба. Доносятся где-то рядом из глубины звуки, как при работе лопатами, — это, должно быть, закапывают расстрелянных.
Вдруг неподалеку в стороне от ямы тишину прорезал
детский плач и крики:
— Мама! Мама!
Раздались беспорядочные одиночные выстрелы. Плач
ребенка смолк. Убили. Опять тишина.
— Из нашего котла никто не выходит живым.
Фрида Михельсон
«Я пережила Румбалу»
Спустя несколько дней, в рижском гетто расстреляют мою двоюродную прабабушку, Фанни-Сару Арест.
Гирша никогда не узнает, что его брат встретится с сестрой Фанни, они поженятся, у них родится сын, у сына тоже родится сын, а у него родится дочь —
я.
Во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Из них только пять миллионов жертв были установлены поименно. Миллион — остается без имени и без следов.
Поэтому я берегу каждую крупицу, каждую букву семейной истории, которую — если очень честно — так хочется забыть.
Вот только забывать её нельзя — ради Гирши, Фанни и миллиона других, чьих семейных историй не сохранилось.
Ни 27 января, никогда вообще.
Nie wieder.
Le'olam lo od.
לעולם לא עוד
אמן
💔135❤26
Про Песах, потери переезда и мацу
Я уверена, что люди, советующие выходить из зоны комфорта, никогда не переезжали. Потому что с переездом эта зона становится запретной, огороженной колючей проволокой и такой же доступной, как Западный Берлин для восточных немцев во времена Стены.
Я приехала в 2021 году, прошло пять лет, и казалось бы, все хераусфордерунги должны быть уже позади. Но нет. На прошлой неделе я потратила целый день и пожертвовала ухом, приклеенным к телефону, чтобы выяснить свой налоговый номер, запрошенный восемь месяцев назад. Получила ли я в итоге номер? Нет, только постреливания в ухе.
Но еще, оказалось, что после переезда надо активно работать над обретением друзей. Оказалось, что послать в космос запрос «молодой крокодил хочет обрести друзей» — недостаточно. Оказалось, друзья не образуются сами собой. А еще — все традиции и праздники, которые существовали когда-то не переедут с тобой автоматически. Не появится по взмаху палочки волшебника из голубого вертолета стол со скатертью-самобранкой и десятки смеющихся лиц за ним.
И так в мою жизнь пришел Песах.
Вообще Песах был в моей жизни задоооолго до моего рождения — просто я об этом не знала.
Но все это я узнала на прошлой неделе, когда рассказала папе, что хочу в этом году отмечать Песах.
Потому что после переезда я осознала ясно, яснее, чем рассвет на горе Синай, что если ты не придумаешь семейные традиции и не организуешь праздник — у тебя не будет ни традиций, ни праздника, ни стола с десятком смеющихся лиц. Ни-че-го.
Так мы решили отмечать Песах. Я подошла со всей пылкостью и рвением к этому проекту — мы совершили битуль хамец («аннулировали» все квасное в доме), изучили историю, прочитали Агаду, я купила красивую тарелку для Седера и рассчитала количество вина, чтобы всем хватило на обязательные четыре бокала (эта традиция особенно понравилась М🤍).
Но самое главное — мы собрали за столом людей. Которые беспрекословно внимали моим приказам макать петрушку в соленую воду, восхищались моим авторским супом с клецками из мацы — и много смеялись. Никто из них не свалился на нас подобно манне небесной — это мы как упорные крокодилы-гены каждый день, шаг за шагом из искали. И нашли.
Теперь у нас есть большая и светлая традиция — не привезенная в чемодане, не упакованная в посылку, а взращенная уже здесь.
И много мацы — для нас, для друзей, для папы, когда он приедет. И для памяти о дедушке Гирше.
Я уверена, что люди, советующие выходить из зоны комфорта, никогда не переезжали. Потому что с переездом эта зона становится запретной, огороженной колючей проволокой и такой же доступной, как Западный Берлин для восточных немцев во времена Стены.
Я приехала в 2021 году, прошло пять лет, и казалось бы, все хераусфордерунги должны быть уже позади. Но нет. На прошлой неделе я потратила целый день и пожертвовала ухом, приклеенным к телефону, чтобы выяснить свой налоговый номер, запрошенный восемь месяцев назад. Получила ли я в итоге номер? Нет, только постреливания в ухе.
Но еще, оказалось, что после переезда надо активно работать над обретением друзей. Оказалось, что послать в космос запрос «молодой крокодил хочет обрести друзей» — недостаточно. Оказалось, друзья не образуются сами собой. А еще — все традиции и праздники, которые существовали когда-то не переедут с тобой автоматически. Не появится по взмаху палочки волшебника из голубого вертолета стол со скатертью-самобранкой и десятки смеющихся лиц за ним.
И так в мою жизнь пришел Песах.
Вообще Песах был в моей жизни задоооолго до моего рождения — просто я об этом не знала.
Мой прекрасный прапрадедушка, Гирша Нахимович Арест, очень трепетно относился к Песаху и регулярно просил племянника, Абрашу Ареста (он был заместителем мэра Иерусалима) присылать ему посылки с мацой, которую в 1960-х достать было сложно.
Мацу, которую ему присылали из Израиля, он обязательно приносил своему правнуку — моему папе, который поедал ее с огромным удовольствием, болтая ногами на садовой лавке прадедушкиной дачи.
Но в 1975 году посылка задержалась. За две недели до Песаха вышло одиозное распоряжение Андропова конфисковать посылки с мацой, «вызывающие негативные процессы среди еврейского населения СССР». Потом выяснилось, что частные посылки конфискации не подлежат, и в итоге прапрадедушка посылку получил — спустя месяц после праздника.
Но все это я узнала на прошлой неделе, когда рассказала папе, что хочу в этом году отмечать Песах.
Потому что после переезда я осознала ясно, яснее, чем рассвет на горе Синай, что если ты не придумаешь семейные традиции и не организуешь праздник — у тебя не будет ни традиций, ни праздника, ни стола с десятком смеющихся лиц. Ни-че-го.
Так мы решили отмечать Песах. Я подошла со всей пылкостью и рвением к этому проекту — мы совершили битуль хамец («аннулировали» все квасное в доме), изучили историю, прочитали Агаду, я купила красивую тарелку для Седера и рассчитала количество вина, чтобы всем хватило на обязательные четыре бокала (эта традиция особенно понравилась М🤍).
Но самое главное — мы собрали за столом людей. Которые беспрекословно внимали моим приказам макать петрушку в соленую воду, восхищались моим авторским супом с клецками из мацы — и много смеялись. Никто из них не свалился на нас подобно манне небесной — это мы как упорные крокодилы-гены каждый день, шаг за шагом из искали. И нашли.
Теперь у нас есть большая и светлая традиция — не привезенная в чемодане, не упакованная в посылку, а взращенная уже здесь.
И много мацы — для нас, для друзей, для папы, когда он приедет. И для памяти о дедушке Гирше.
❤97❤🔥33
Короткий этюд про папу ❤️
Когда я проводила прошлой весной большую встречу с подписчиками, десять человек точно подошли ко мне с вопросом: «а твой папа не собирается к тебе в гости в Берлин? Вот бы организовать с ним встречу».
Приоткрывая завесу тайны: я работаю над этим проектом.
Но по жизни мой папа — сдержанный человек.
Очень.
Очень-очень.
Очень-очень-преочень.
Особенно в переписках.
Иногда у меня закрадываются подозрения, что клавиатура его телефона состоит из 👍👍👍. Потому что так в принципе выглядит наш семейный чат.
Но вчера папа прислал шахматную задачку — и так я узнала, что его клавиатура намноооооого больше.
Для контекста: мы — шахматная семья. Пока в детстве все читали сказки про принцесс, я зачитывала до потертых корешков «Учитесь шахматам» Карпова. Справедливости ради, учебник был сделан с героями Disney с вставками комиксов типа «Гуфи в шахматной стране», но это был настоящий учебник с задачками.
К пяти годам я знала всех советских чемпионов по шахаматам в хронологическом порядке (а еще кто из них был диссидентом), к шести решила, что моим любимым дебютом будет защита Каро-Канн.
Но даже с такой базой в нашей семья я была конем на краю доски. У папы разряд и партии против Карпова за спиной, вместе с братом они разыгрывают первые ходы в голове, а что я? А у меня только Каро-Канн.
Так вот, как обычно выглядит наш чат, когда я пишу папе вообще любую новость:
Также папа вчера в чате, после сообщения «Белые Кр f5, Л a8, Л f8 | Черные Кр b4, пешки a2, a6, a7»:
Как вы поняли, встрече теперь точно быть. Заявки на сеанс одновременной игры будут приниматься в порядке очереди (я первая в этой очереди).
Потому что я очень скучаю. Очень-очень. Очень-очень-преочень.
P.S. Если вы знаете классные шахматные задачки, присылайте в комментарии — я обязательно перешлю их папе 🧡
Когда я проводила прошлой весной большую встречу с подписчиками, десять человек точно подошли ко мне с вопросом: «а твой папа не собирается к тебе в гости в Берлин? Вот бы организовать с ним встречу».
Приоткрывая завесу тайны: я работаю над этим проектом.
Но по жизни мой папа — сдержанный человек.
Очень.
Очень-очень.
Очень-очень-преочень.
Особенно в переписках.
Иногда у меня закрадываются подозрения, что клавиатура его телефона состоит из 👍👍👍. Потому что так в принципе выглядит наш семейный чат.
Но вчера папа прислал шахматную задачку — и так я узнала, что его клавиатура намноооооого больше.
Для контекста: мы — шахматная семья. Пока в детстве все читали сказки про принцесс, я зачитывала до потертых корешков «Учитесь шахматам» Карпова. Справедливости ради, учебник был сделан с героями Disney с вставками комиксов типа «Гуфи в шахматной стране», но это был настоящий учебник с задачками.
К пяти годам я знала всех советских чемпионов по шахаматам в хронологическом порядке (а еще кто из них был диссидентом), к шести решила, что моим любимым дебютом будет защита Каро-Канн.
Но даже с такой базой в нашей семья я была конем на краю доски. У папы разряд и партии против Карпова за спиной, вместе с братом они разыгрывают первые ходы в голове, а что я? А у меня только Каро-Канн.
Так вот, как обычно выглядит наш чат, когда я пишу папе вообще любую новость:
Пап, я получила наконец ВНЖ!
👍
Пап, я открыла свой бизнес в Германии!
👍
Пап, меня позвал на интервью Ургант!
👍
Также папа вчера в чате, после сообщения «Белые Кр f5, Л a8, Л f8 | Черные Кр b4, пешки a2, a6, a7»:
ЭТО ФАНТАСТИКА КАКОЙ ПОТРЯСАЮЩЕЙ КРАСОТЫ ЭТЮД Я ДОЛЖЕН ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ РЕШЕНИЕ ПРИ ВСТРЕЧЕ 😍😍😍
Как вы поняли, встрече теперь точно быть. Заявки на сеанс одновременной игры будут приниматься в порядке очереди (я первая в этой очереди).
Потому что я очень скучаю. Очень-очень. Очень-очень-преочень.
P.S. Если вы знаете классные шахматные задачки, присылайте в комментарии — я обязательно перешлю их папе 🧡
❤99❤🔥29💔19
Про немецкую медицину, красное платье и дигитализацию
Вчера я была невероятно зла — из-за немецкой медицины.
И нет, причина была не в отсутствии терминов или записи через полгода — после того, как я перешла на частную страховку, было обнаружено, что термины можно получать день в день без звонков-регистрации-смс.
И квалификация врачей была тоже не причём — хотя скажу честно, у меня были разные опыты взаимодействия со специалистами. Был гинеколог, который посоветовал мне срочно найти мужика и родить. Был терапевт, который отрицал прививки. Но большинство были хорошими и компетентными специалистами.
Меня выбесили процессы.
На прошлой неделе я записалась по телефону в клинику — на 27 мая 10 утра. Всегда, когда я записываюсь по телефону, я несколько раз повторяю дату и время — чтобы быть уверенной, что коммуникация состоялась и мы поняли друг друга.
Клиника — не буду назвать имен, на всякий случай — университетская, с огромным кампусом и, очевидно, огромным потоком пациентов.
Приезжаю. Подхожу в регистратуру — там сидит обмахиваясь журналом девушка в облегающем красном платье. Выглядит безусловно сногсшибательно, но я приехала натощак, хочу есть, пить, поэтому просто протягиваю карточку и говорю время термина.
— Но такой записи нет.
Еще раз бухштабирую фамилию, уточняю, что записывалась по телефону.
— У меня?
Пытаюсь подставить голос в трубке к её сногсшибательному красному платью, но образы не совпадают, поэтому делаю робкое предположение, что возможно, меня записывала ее коллега.
— Тогда ничего не знаю, записи нет.
Но я решительно уверена, что запись есть. Вот только доказать сей факт я, конечно, не могу, потому что разговор не записывала, а аргумент «ну она должна быть, я же записывалась» не срабатывает.
Какое-то время мы смотрим друг на друга в полном недоумении, я решаю проявить гибкость и спрашиваю, можно ли сейчас пройти к специалисту, потому что у меня вопрос ровно на пять минут.
— Нет, сейчас доктора нет, могу попробовать записать вас после обеда.
А мне надо идти натощак, это значит, что прием будет не после обеда, а вместо обеда — возможно, уже после моего голодного обморока.
Как говорили мне друзья, когда я начинала поиски квартиры в Берлине — beggars can't be choosers, поэтому соглашаюсь на все условия.
Но мой главный вопрос: университетский центр, тысячи пациентов, которые записываются, переносят, отменяют термины, человечки фактор, дикция, помехи связи.
И насколько проще стало бы всем, если бы была онлайн-система записи — которая отражалась и у пациента, и у врача, и в регистратуре? Тем более, такие системы уже существуют.
Тогда и у сотрудников освободилось бы время, пациенты не злились бы, а прекрасным девушкам в красных платьях доставалось бы больше комплиментов.
Но нет.
Вчера я была невероятно зла — из-за немецкой медицины.
И нет, причина была не в отсутствии терминов или записи через полгода — после того, как я перешла на частную страховку, было обнаружено, что термины можно получать день в день без звонков-регистрации-смс.
И квалификация врачей была тоже не причём — хотя скажу честно, у меня были разные опыты взаимодействия со специалистами. Был гинеколог, который посоветовал мне срочно найти мужика и родить. Был терапевт, который отрицал прививки. Но большинство были хорошими и компетентными специалистами.
Меня выбесили процессы.
На прошлой неделе я записалась по телефону в клинику — на 27 мая 10 утра. Всегда, когда я записываюсь по телефону, я несколько раз повторяю дату и время — чтобы быть уверенной, что коммуникация состоялась и мы поняли друг друга.
Клиника — не буду назвать имен, на всякий случай — университетская, с огромным кампусом и, очевидно, огромным потоком пациентов.
Приезжаю. Подхожу в регистратуру — там сидит обмахиваясь журналом девушка в облегающем красном платье. Выглядит безусловно сногсшибательно, но я приехала натощак, хочу есть, пить, поэтому просто протягиваю карточку и говорю время термина.
— Но такой записи нет.
Еще раз бухштабирую фамилию, уточняю, что записывалась по телефону.
— У меня?
Пытаюсь подставить голос в трубке к её сногсшибательному красному платью, но образы не совпадают, поэтому делаю робкое предположение, что возможно, меня записывала ее коллега.
— Тогда ничего не знаю, записи нет.
Но я решительно уверена, что запись есть. Вот только доказать сей факт я, конечно, не могу, потому что разговор не записывала, а аргумент «ну она должна быть, я же записывалась» не срабатывает.
Какое-то время мы смотрим друг на друга в полном недоумении, я решаю проявить гибкость и спрашиваю, можно ли сейчас пройти к специалисту, потому что у меня вопрос ровно на пять минут.
— Нет, сейчас доктора нет, могу попробовать записать вас после обеда.
А мне надо идти натощак, это значит, что прием будет не после обеда, а вместо обеда — возможно, уже после моего голодного обморока.
Как говорили мне друзья, когда я начинала поиски квартиры в Берлине — beggars can't be choosers, поэтому соглашаюсь на все условия.
Но мой главный вопрос: университетский центр, тысячи пациентов, которые записываются, переносят, отменяют термины, человечки фактор, дикция, помехи связи.
И насколько проще стало бы всем, если бы была онлайн-система записи — которая отражалась и у пациента, и у врача, и в регистратуре? Тем более, такие системы уже существуют.
Тогда и у сотрудников освободилось бы время, пациенты не злились бы, а прекрасным девушкам в красных платьях доставалось бы больше комплиментов.
Но нет.
💔77❤14❤🔥6