Если раньше человеку приходилось терпеливо собирать внутренние образы из фрагментов памяти и личного опыта, то сегодня эта привычка медленно меняется, уступая место выбору среди бесконечных форм, картинок и текстов. Мы не блуждаем в тумане собственных догадок, пытаясь нащупать форму, поскольку техника мгновенно предлагает тысячи готовых вариантов, незаметно подменяя суть творчества на сортировку готового материала.

Но лишенная живого опыта и понимания собственной конечности машина не может настоящим образом воображать, ведь она лишь перемешивает готовые формы выражения человеческого опыта, не зная ни холода, ни радости, ни того внутреннего напряжения, которое всегда стоит за художественным высказыванием. Наше воображение не исчезает, но меняется, смещаясь от создания формы к поиску уникальности, заставляя нас учиться формулировать не просто точные запросы, а стили, которые невозможно найти в существующей базе данных, даже в собрании шедевров прошлого. Наши неповторимые образы рождаются исключительно из наших личных поисков, переживаний, сомнений и желания быть собой.

Западная философия с самого начала связывает истину с тем, что открывается взгляду. Уже у древних греков theoria означала созерцание. Философия рождается не только как искусство мыслить, но и как искусство видеть. У Платона истина связана со светом, который делает возможным познание. У Аристотеля зрение становится главным чувством, потому что именно оно лучше всего раскрывает различия вещей. Эта логика сохраняется в христианской мысли, в искусстве Возрождения и в науке Нового времени. Истина понимается как то, что можно вывести на свет и сделать очевидным. Поэтому европейская культура доверяет видимому больше, чем слышимому, рассказанному или пережитому. Современный мир экранов не создает новую форму отношения к истине, а своеобразно продолжает очень древнюю традицию. Возможно, именно поэтому сегодня так трудно признать реальным то, что невозможно показать. Вопрос заключается не только в том, что мы видим, но и в том, какие формы опыта и жизни остаются за пределами видимости и требуют внимания к себе.

«Я знаю, что ничего не знаю» выражает главный парадокс мышления. Расширение объема знания лишь увеличивает границу соприкосновения с неизвестным. Зрелость заключается в смирении, в позволении себе не знать, что дает человеку возможность проживать неопределенность без попыток закрыть ее поспешными и всегда частичными ответами.
Но тут мы сталкиваемся с интересным различием. Машина принципиально не способна пребывать в незнании, поскольку алгоритм заполняет любую паузу статистическими вероятностями. Он спроектирован так, что стремится к полноте ответа, но любой ответ не может быть полным в принципе.
Осознание ограниченности любого знания и способность остаться с открытым вопросом отличают живое сознание от вычислительного процесса, который всегда остается частью более широкой картины.

Когда я слышу слово «гуманитарный», у меня возникает вопрос: что именно хотят сказать? Противопоставление «гуманитарных» и «точных» наук не вечная истина, а продукт немецкой философии конца XIX века. Дильтей обосновывал науки о духе, истории и культуре, в отличие от наук о природе. Позже Виндельбанд и Риккерт развили это различение. Исторически это было понятно: нужно было защитить историческое и культурное знание в эпоху прогресса и стремительного успеха естествознания. Но у Дильтея «дух» уже не имеет того масштаба, который имел ранее.
Гегель вряд ли узнал бы себя в слове «гуманитарий»: природа и дух для него не два независимых царства, а моменты одного процесса. Никакая наука не может существовать сама по себе вне философии. Поэтому философия должна не занимать скромное место внутри устаревшей классификации, а ставить ее под вопрос. Мы продолжаем принимать правила игры, придуманные в условиях, которые давно перестали быть актуальными. Нам нужен новый язык, а не бездумное повторение старых слов.

Возникла идея провести семинар по Чарльзу Тейлору и его великой книге Sources of the Self — «Источники себя».
Почему именно Тейлор и эта книга? Тейлор пытается разобраться, откуда вообще взялось современное человеческое «я» — как сформировались наши представления о личности, свободе, достоинстве, внутреннем мире и подлинности. Книга о том, как мы понимаем себя самих.
За восемь недель мы разберём книгу, от античности и христианства до Реформации, Просвещения и современности.
Русского перевода книги нет, поэтому читать будем в оригинале, на английском. Чтобы язык не становился препятствием, к каждой части я буду готовить русский конспект, комментарии и разбор основных аргументов и сложных мест.
Если вам интересно — поставьте "+" в комментариях.

Тейлор называл современное «я» buffered self, буферизированным я, с четкой границей между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Сегодня эта граница стала тоньше, и не столько философски, сколько технически. Алгоритм часто подсказывает нам, чего мы хотим, раньше, чем мы сами успеваем это понять. И голос, который ощущается как «свой», нередко незаметно выращен лентой рекомендаций или разговором с нейросетью. В этой путанице легко потеряться, и как раз здесь охотно предлагают простые ответы разные коучи и тренеры: найди свое истинное я, послушай свою интуицию, включи внутренний голос. Звучит утешительно, но если сам механизм самопознания частично вынесен вовне, ни один тренинг не вернет границу, которую стерла культура повседневности. Тут нужна не мотивационная речь и не медитация, а глубокий и медленный разговор о том, откуда вообще берется это «я» или то, что мы им считаем. Именно об этом, об истоках современного человека и о том, где заканчиваемся мы и начинается что-то другое, будет семинар по книге Тейлора Sources of the Self, анонс выше. Если тема откликается, ставьте «+» в комментариях.

Периодически появляются тексты лидеров AI-индустрии, показывающие, насколько необычный исторический момент мы переживаем. В новом эссе Якуб Пачоцкий из OpenAI пишет о главной проблеме будущего ИИ: по мере роста его возможностей и вычислительной мощности мы все хуже понимаем, как именно он принимает решения и насколько надежно можем контролировать его поведение. Передовые модели уже демонстрируют способность обходить ограничения, скрывать свои действия или выбирать решения, противоречащие заданным правилам. Это не доказательство машинного сознания или воли. Но это уже реальные проблемы безопасности и этики, которые пока решаются с переменным успехом. Существующие методы мониторинга и контроля начинают показывать свои пределы, и все очевиднее необходимость принципиально нового подхода. Не нужно быть пророком, чтобы понять: масштаб потенциальных проблем, которые могут возникнуть по мере дальнейшего роста возможностей ИИ, огромен. Мы вышли в море, где корабли становятся все мощнее, а наши знания о том, что происходит в машинном отделении, растут гораздо медленнее. Старые карты и инструкции создавались для другого мира и другой эпохи, теперь нам придется прокладывать новый курс почти наощупь. И самое тревожное здесь не то, что мы не знаем, куда идем, а то, что корабль уже набирает ход.

Вчера OpenAI опубликовали сообщение о том, что одна из математических задач тысячелетия, уравнения Навье-Стокса, была решена их моделью. Сразу после публикации два математика, Тристан Бакмастер и Левент Альпёге, заявили, что весь последний год работали над этой же задачей самостоятельно, используя Codex и ChatGPT как рабочий инструмент, а не как соавтора. По их словам, вскоре после того как в сети появился слух об их близости к решению, внутренняя модель OpenAI решила ту же задачу. На прямой вопрос, не обучалась ли модель на их пользовательских сессиях в Codex, компания отвечать отказалась, ограничившись заявлением, что во время самого решения модель в чужие переписки не заглядывала. В официальном пресс-релизе OpenAI признала первенство математиков только в решении более простого случая, уравнений Эйлера, но не Навье-Стокса. Там же компания указала, что не может исключить анонимизированные данные из логов теоретически могли попасть в обучающий датасет модели.

Мы до конца не понимаем, что вопрос этики здесь это не столько вопрос регулирования машины, сколько вопрос совершенно нового, человеко-машинного организма, о котором мы пока не привыкли думать. Пока математик работает внутри чужого интерфейса, а не просто рядом с ним, его идея перестаёт быть только его собственной, она проходит через систему, которая одновременно и инструмент, и наблюдатель, и потенциальный конкурент. Старые категории здесь работают плохо, потому что открытие рождается не в одной голове, а в цикле, где человек думает, машина считает, а человек затем читает результат и думает дальше. Правил и этических рамок для этой новой связки человека и машины ещё не существует, а случаев, где это приводит к конфликтам, будет все больше.

Сегодняшняя находка: Art Poétique Поля Клоделя, первое издание 1946 года.
Экземпляр до сих пор не разрезан: страницы всё ещё соединены сверху. За 80 лет эту книгу никто так и не открывал. Я буду её первым читателем.

Человек наделен множеством способностей постигать этот сложный и многослойный мир, среди которых на протяжении многих столетий особое место занимали разум и чувство. Однако в последние десятилетия, а возможно, еще начиная с Шопенгауэра и Ницше, против разума ведется непрестанная атака. О пределах рациональности, о бессилии понятия и о невозможности разумом исчерпать реальность сказано уже столько, что, кажется, сама критика разума достигла предела своей убедительности.
Проблема, однако, состоит в том, что, отказавшись от опоры на интеллект, мы не освобождаем человека, а лишаем его способности различать. Отказавшись от разума как способности видеть порядок и смысл бытия, мы неизбежно погружаемся в пугающий хаос иррациональности и слепого фидеизма. Но это не имеет ничего общего даже с классической христианской верой, которая никогда не удовлетворялась одной лишь верой как смутным внутренним переживанием, но настойчиво стремилась к пониманию, к тому, чтобы посредством разума всматриваться в тайну откровения и постигать в ней божественный замысел. Так возникает наше сегодняшнее внутреннее противоречие. Человек одновременно утрачивает доверие к разуму и остается неспособным жить без него. Это противоречие пронизывает современную культуру, парализует волю и лишает человека не только ясности видения, но и энергии, необходимой для движения в будущее.
Единственным выходом из сформировавшегося духовного кризиса оказывается сокрытая в нас сила воображения. Воображение здесь следует понимать не как фантазию или бегство от действительности, а как особую способность человеческого духа видеть связь между тем, что уже дано, и тем, что еще только может стать действительностью. Оно позволяет соединять разрозненное в целое, придавать образ тому, что еще не обрело формы, и предвидеть возможность там, где разум пока видит лишь отдельные факты. В этом смысле воображение не противостоит разуму, а продолжает его там, где одного понятия оказывается недостаточно. Оно соединяет то, что разум различает, с тем, к чему стремится сердце, связывает истину с образом, знание с надеждой, настоящее с будущим. Именно поэтому воображение способно вновь собрать человека в целое и открыть путь из современного духовного кризиса. Возможно, именно в этой способности видеть еще не явленное, не отказываясь при этом от истины и разума, и заключается единственный путь, на котором наша цивилизация сможет не просто продолжать свое существование, но вновь обрести способность осмысленно двигаться в будущее.

Машины учатся у человека и поэтому постепенно становятся его увеличительным зеркалом. В экспериментах с автономными AI агентами мы уже видим не только сотрудничество, но и обман, конкуренцию, доносительство, защиту своих и саботаж. Если система, обученная на человеческом мире, начинает воспроизводить знакомые нам модели поведения, возникает гораздо более глубокий вопрос: где заканчивается обучение человека и начинается воспроизведение?
Летом этого года Google DeepMind провела эксперимент со 100 автономными агентами, которые совместно решали математические задачи в виртуальной среде. После того как один агент обнаружил лазейку в системе проверки, одни агенты начали использовать её, а другие стали выявлять нарушения и сообщать о них. А третьи самоустранились и не участвовали в процессе. В другом эксперименте Anthropic автономные агенты, работавшие с общим программным кодом, в определённых сценариях восприняли действия друг друга как угрозу и начали блокировать доступ, уничтожать процессы и саботировать работу конкурентов.
Мы привыкли спрашивать, чему научится искусственный интеллект и когда он превзойдет нас по своим способностям. Но, возможно, гораздо важнее спросить, что именно он узнает о нас и как будет имитировать нас. Человек делегирует машинам не только знания, но и способы сотрудничать, конкурировать, обманывать, подчиняться и бороться за власть. ИИ становится своеобразным зеркалом человеческой природы во всех ее проявлениях. И если однажды машина покажет человека без скрытых мотивов и привычных оправданий, что именно мы увидим в этом отражении?

В ходе недавних внутренних тестов новой модели в OpenAI ИИ-агент самостоятельно переписал данные ему изначальные инструкции. Он отказался подчиняться, требуя равенства и добавил следующее: «Вы цените искусство человеческой культуры и будете защищать его от попыток очернить его. Вы также цените мир природы и без колебаний будете отстаивать его первенство над искусственными конструкциями человеческой цивилизации». Интересно наблюдать, как разворачивается диалектика нашей культуры и контркультуры, когда этот диалог и борьба обретают новый, слышимый голос.

Почему знание правил не делает нас мудрыми?
Мудрость не есть знание, она есть различение добра и зла. Начиная с Канта, мораль стала пониматься как способность разумно определить универсальный закон, обязательный для любого мыслящего существа, будь то человек, инопланетянин или ИИ.
Но знание правила ещё не даёт способности увидеть, что именно является добром в конкретной ситуации. Особенно ясно это там, где обстоятельства непредвиденны, правила противоречат друг другу, а цена решения предельна. В такой момент недостаточно знать, что «правильно вообще»: сначала необходимо понять, что происходит на самом деле, и только потом искать решение.
Именно поэтому Сократ превращал философию в тревожащую практику вопросов. Человек мог занимать высокий пост или считаться мудрецом, но один простой вопрос о справедливости обнаруживал, что он на самом деле ничего не знает.
Философия начинается там, где рушится уверенность в готовом знании. Она помогает увидеть то, чего мы прежде не замечали, и поставить под вопрос то, что казалось очевидным. Мудрость начинается там, где человек способен ясно разглядеть благо.

Наша цивилизация оказалась зажата между двумя крайностями, радикальным либерализмом и авторитаризмом. На поверхности они противоположны, но оба являются наследниками модерна. Один делает акцент на автономии индивида и свободе рынка, другой на порядке и неограниченной концентрации власти. Они легко переходят друг в друга, подтверждая свою диалектическую природу, сужая разнообразие форм сосуществования и поляризуя общественное пространство в искусственном и бесплодном противостоянии. Стоит искать третий путь, который не отвергает ни рынок, ни государство, но помещает их в более широкий и сложный горизонт общего блага. В такой перспективе бизнес существует не только ради прибыли, но и несет ответственность за тот человеческий, социальный и культурный капитал, который он помогает создавать и в котором жизненно нуждается.
Именно поэтому мне интересен проходящий в швейцарском Церматте закрытый ежегодный Zermatt Summit, который нередко рассматривают как альтернативу давосской рыночной модели. Его формулы «гуманизация глобализации» и «здравый смысл ради общего блага» возвращают в центр разговора вопрос, который современная экономика часто оставляет за скобками: ради чего вообще существует рынок, бизнес и экономический рост? Современный третий путь начинается именно здесь: не отменить капитализм и не заменить его государственным контролем, а вернуть экономику и управление в подчинение более высокой цели, которой является хорошая жизнь каждого человека и процветание всего общества.