Вот куда мы приехали — или так и не уехали?

Business Insider пишет: американские топовые айтишники теряют почву под ногами. Вечеринки, безумное расточительство, крайние эксперименты — вместо «улучшения человечества и прогресса». Зачем стараться, если мир скоро уничтожит ИИ? Один из бывших сотрудников OpenAI признался: перестал копить на пенсию, ведь человечество всё равно закончится к 2035 году.
Это уже не про технологии и прогресс или будущее. Это про психику растерянного человека позднего модерна, который больше не верит ни в прогресс, ни в стабильность, ни в смысл. Он знает слишком много, но его знания обращается против него. Одни строят бункеры. Другие живут так, словно завтра не наступит. Третьи уходят в псевдомистику. Четвёртые просто прожигают жизнь. Поколение, которое с большим пафосом создает инструменты будущего — утонуло в бессмыслице и в разочаровании от того, что будущего нет.

Неосознанная осознанность: парадокс современности

Сегодня часто говорят об «осознанности», особенно в технологиях. Но что это вообще значит? Чья она? Чаще всего — ничья. Люди цитируют слова и практики, не имея ни малейшего представления об их контексте, о философской традиции, которая сформировала понимание сознания, внимания и самости.

Мы сталкиваемся с феноменом «неосознанной осознанности» — претензией на то, чего на самом деле нет. Люди уверены, что практикуют осознанность, но их понимание смутно, фрагментарно, поверхностно. Великие традиции сегодня гораздо актуальнее, чем кажется, но их идеи почти никто не способен осознать для себя, не говоря уже о том, чтобы поделиться с другими.

Настоящая осознанность — это не модная фишка, а долговременная и тонкая работа. Только через диалог с великими и чуткое отношение к бытию мы можем «собрать себя» и обрести целостность в этом рассеянном мире. Как Вы видите эту ситуацию? Пишите в комментариях

Постмонотеистический поворот: множественность и зеркала

В наши дни ИИ становится настолько универсальным и всепроникающим, что мы видим стремительное появление новых интерпретаций, языков и схем его описания. Недавно появился текст, который ярко показывает логику и ограничения существующих стилей мышления о технологиях и не только о них. В нем описывается множество конкурирующих моделей ИИ на языке политеизма, противопоставляемого монотеизму как единому воображаемому центру силы. Любая попытка свести ИИ к одной модели, одной метафоре или одной функциональной логике оказывается поверхностной: системы становятся многослойными, их проявления — контекстуально зависимыми, а способы взаимодействия — почти бесконечно вариативными и непредсказуемыми.

Этот нарратив не кажется мне убедительным, просто потому, что он поверхностный и вносит в понимание ситуации больше темноты, чем ясности. Даже минимальное понимание предметной области дает представление о том, что описательные термины «монотеизм» и «политеизм» сами по себе искусственны и крайне неоднозначны. В развитых, интеллектуально утончённых политеистических традициях, таких как индуизм, все боги так или иначе являются манифестациями единого трансцендентного и одновременно имманентного истока. Это показывает, что даже политеизм высокого уровня никогда не сводится к простому множеству независимых сил, а всегда содержит интегральное понимание единого источника бытия.

Лучше сказать, что мы находимся не в «политеистической» парадигме, а в постмонотеистической реальности: мир несоразмерен простым категориям, и его структура ближе к лабиринту зеркал, чем к линейной иерархии богов или центров силы. То, что стртурно, понимание нашей реальности сформировано в определенной метафизической картине мира, и эта картина в принципе не может быть политеистической в каком либо сильном смысле, это просто исторический факт и факт нашего ментального ДНК. Каждая интерпретация ИИ — это новое отражение нашего собственного понимания, новых языков и категорий, которые мы создаём, пытаясь описать его феномен.

Еще один критически важный но мало осознаваемый момент состоит в том, что в современных интеллектуальных конструкциях «монотеизм» представляет собой один сильный центр, тогда как «политеизм» — множество уравновешивающих друг друга сил. Это типично для суверенистской теологии модерна: в ней нет пространства для иной природы, кроме почти физической силы. Мы имеем дело с механическим богом или богами, конкурирующими за власть и влияние, а не с бесконечной трансцендентной реальностью, не связанной с миром конечных причин и сил. Аналогично, ИИ как универсальная технология всё чаще воспринимается через линейные схемы и центры управления, хотя на практике он представляет собой динамическую сеть зеркал, отражающих наши цели, ограничения и когнитивные рамки.

Если посмотреть на реальность через эту оптику, то ясно, что ИИ — не окно в реальность, а лабиринт зеркал, где многообразие моделей является многообразием наших собственных отражений и наших собственных интеллектуальных привычек. Понимание этого лабиринта требует внимательности, саморефлексии, готовности столкнуться с неопределённостью, осознанности в выборе и способности видеть собственные «отражения» в системах, которые создаём и с которыми взаимодействуем. Глубокое размышление о постмонотеистическом мире и ИИ позволяет не только лучше понимать технологию, но и осознать наше место в сложной сети смыслов и действий, где каждый выбор отражается в бесчисленных зеркалах современности.

Сингапурский стартап Sapient Intelligence представил ИИ с новой архитектурой — Hierarchical Reasoning Model (HRM), который решает сложные задачи эффективнее больших языковых моделей и при этом использует минимальные данные и вычислительные ресурсы. Модель вдохновлена человеческим образом мышления и работает по принципу иерархической логики.

В HRM нет привычной одномерной цепочки рассуждений, а есть два связанных уровня рассуждений: медленный стратегический и быстрый детальный. В отличие от моделей, которым для рассуждений требуется огромный объём данных и длинные цепочки «проговаривания мыслей» (chain-of-thought), в ней часть задачи решается до стабильного локального решения, после чего стратегия корректируется и ставится новая уточнённая подзадача.

HRM демонстрирует, что мышление — это иерархия связей, а не огромная последовательность слов. Это подтверждает, что в развитии ИИ путь не в росте мощности или числа параметров, а организации рассуждений, способной решать сложные задачи с минимальными ресурсами.

Мы живем в мире бесчисленных объяснений и интерпретаций. Мы окружены потоками информации, новостей, мнений и данных, но все они исчезают как дым, легковесны. Истина, лишенная красоты, превращается в набор фактов без внутреннего света, логистику данных, в которой смысл невозможен. Благо, отделенное от истины, превращается в пустую стратегию выгоды и власти, в утилитарный расчет, где манипуляция становится единственной стратегией. Красота, вырванная из целостности, становится поверхностью, товаром, рекламной приманкой, соблазнительной оболочкой без силы преображения. Бытие, лишенное их соприсутствия, редуцируется до материи, до сырья, которое можно использовать, истощить и забыть.

Но истина, благо и красота - не вещи и не их атрибуты. Это имена единого дара, в их единстве сияет свет, который делает жизнь возможной. Любая практика всегда вписана в широкий созерцательный горизонт. Действия человека не нейтральны — они рождаются из того, как мы видим бытие, как интуитивно понимаем истину, добро и красоту. Если этот горизонт разрушен, практика пустеет. Этика превращается в инструмент, наука — в холодную безразличную технику, искусство — в поверхностное развлечение. Но если практика коренится в горизонте, где истина благо и красота едины, тогда каждое действие становится свидетельством, каждым своим движением участвуя в бытии. Она возвращает человеку полноту восприятия, ощущение света, который не меркнет, и напоминание о том, что мы были созданы для творчества.

Насилие, государство и церковь: что говорит христианство?

Новое видео: какова природа насилия с христианской точки зрения? Каким образом соотнести государственное насилие с христианскими принципами и совпадают ли цели церкви и государства? Должен ли христианин доверять официальной позиции церкви в этических и религиозных вопросах в том числе относительно темы допустимости насилия или он имеет право на собственное суждение и сомнение, и если да, то где проходят границы этой свободы?

Эти и другие вопросы давно меня интересовали, а после дискуссии в комментариях под моим видео про пацифизм и вот этим текстом, я понял, что на эту тему нужно записывать отдельный ролик. Но так как я не являюсь специалистом в этих вопросах, я решил, что это повод попробовать новый формат на канале: запись разговора с теми, кто хорошо разбирается в той или иной области. Так что сегодня я рад представить первое видео в этом формате, где я поговорил о христианстве, церкви, государстве и насилии с Олегом Давыдовым — доктором философских наук, бывшим профессором богословия Московской духовной академии и Евгением Ложкиным — аспирантом, младшим научным сотрудником сектора истории политической философии Института философии РАН.

Конечно, первый такой ролик вышел не без косяков, но если вам покажется интересным такой формат, то я продолжу его и уже в следующий раз исправлю все недочеты. И пишите в комментариях здесь или на ютубе, кого бы вы хотели увидеть в следующем таком ролике и на какую тему!

Ещё одно моё интервью, в котором было затронуто много тем. Мне интересно, какие из тем показались вам наиболее важными, пишите в комментариях. https://youtu.be/bdyWbL5qqG8?si=bN-h0NDK1xi-trh_

Тени истории

В мире технологий привычное понимание истории постепенно растворяется, потому что мы живём в режиме вечного настоящего, в котором каждое обновление мгновенно стирает след предыдущего и новая версия вытесняет старую ещё до того, как та успела стать привычной. Для машин время не существует так, как мы его знаем: всё, что хранится в цифровой памяти, одновременно доступно и одновременно актуально, а различие между прошлым и будущим перестаёт быть значимым. Именно поэтому сама категория истории оказывается под вопросом: если техническая среда демонстрирует возможность существования без времени, то что остаётся от истории в человеческом измерении. И тем не менее дебаты об Истории с большой буквы возвращаются в нашу повседневность как симптом растерянности и невозможности найти смысл в настоящем, как стремление компенсировать пустоту нарративами, которые обещают придать смысл длительности, но не способны его удержать.

Всякий разговор об истории уже предполагает нарратив, перспективу, горизонт, в котором факты обретают связность. Но если оставить только факты, история исчезает, остаётся лишь беспорядочный поток сведений, не обладающих внутренней логикой. В XIX веке это напряжение было снято за счёт историзма, который утверждал, что истина всякой вещи заключается в её времени и контексте, а сама история мыслится как судьба. Здесь и скрывался богословский момент: история понималась как движение к концу, как прогресс или как необходимость, а структура этого мышления сохраняла эсхатологический рисунок, только уже лишённый божественного имени. Даже самые рационалистические теории истории воспроизводили схему ожидания финала и оправдания, и в этом угадывался пустой каркас провидения, превращённый в инструмент прогресса.

В XX веке эта уверенность рухнула: философия, сосредоточившаяся на субъективности и на переживании времени изнутри, показала, что у человеческого существования нет истории в смысле цельного нарратива, есть лишь длительность, поток опыта, сопротивляющийся объективному времени. Жизнь разворачивается иначе, чем великие схемы, и потому история как целое начинает казаться фикцией, зависимой от заимствованных у теологии ожиданий. Именно здесь возникает тяжесть вопроса: если история — это всегда отражение эсхатологического горизонта, то что остаётся, когда этот горизонт исчезает. В мире, где машина не знает времени и всё доступно сразу, прежние нарративы окончательно разрушаются, и человеку остаётся только два пути. Либо принять вечное настоящее, лишённое основания и открытое в своей пустотности, либо истолковать исторический опыт как акт признания собственной конечности и ответственности, понимая, что без памяти и без эсхатологического ожидания не существует ни истории, ни смысла. И в этом выборе слышится отголосок древнего вопроса: быть может, история — это лишь тень того, что мы когда-то называли откровением.

Нашёл философский текст об идентичности ИИ, который заслуживает внимания, хотя с основной идеей я не согласен. Автор заявляет, что у ИИ может быть собственная идентичность, но его аргументация оставляет много вопросов. Тем не менее подход к формализации идентичности и устойчивости систем заслуживает ознакомления: они рассматривают ИИ не просто как инструмент или набор алгоритмов, а как объекты, чья идентичность формируется через надёжность, функциональные возможности и социально-технический контекст использования. В статье поднимаются вопросы, которые почти никогда не обсуждаются: когда две системы ИИ можно считать одинаковыми и что значит, что система сохраняется, несмотря на изменения. На все эти вопросы нет однозначных ответов, хотя они затрагивают суть того, что сегодня называется ИИ. Даже если концепция спорна, предложенный подход открывает новые перспективы для дискуссий о цифровых феноменах.

Повелитель китайской комнаты

На днях ушёл Джон Сёрл — американский философ, который изменил наше понимание языка, разума и сознания. Его знаменитый эксперимент «Китайская комната» показал: компьютер может «говорить», но не «понимать». Идея такая: представьте человека, который не знает китайского, сидит в комнате и получает сообщения на китайском. У него есть подробная инструкция, как отвечать на эти сообщения. Человек может выдавать правильные ответы, но он не понимает китайский, он лишь следует формальным правилам. Слова могут быть правильными, но смысла и понимания в них нет.

Также он развивал теорию речевых актов: каждый вопрос, обещание или утверждение — это действие, создающее мир. Сознание всегда направлено на что-то, всегда связано с реальностью и истиной. Эти идеи остаются крайне актуальными в эпоху ИИ. Повелитель китайской комнаты живёт в каждом, кто ищет понимание и глубину смысла, а не просто информацию, похожую на человеческую речь.

Мы привыкли думать, что мир состоит из стабильно существующих и относительно неизменных вещей, столов, домов, людей и звёзд, но всё это только фасад нашего восприятия. Карло Ровелли в The Order of Time показывает, что на фундаментальном уровне реальность — это не система стабильности, а сеть событий. Каждое мгновение — не застывшая точка, а изменение, взаимодействие. Прошлое и будущее не существуют сами по себе, они рождаются в опыте присутствия, из которого время течет во все стороны сразу. Время не линейно, оно множественно, контекстуально, гибко.

Когда начинаешь видеть мир как поток событий, исчезает желание постоянства. Всё взаимосвязано: наши мысли, решения, встречи — это не просто происходящее, а акт бытия, формирующий реальность всегда заново и которое и есть событие. Жизнь перестаёт быть обреченным цеплянием за знакомое и привычное, она превращается в творческий процесс, где каждый момент несет возможность, а каждая встреча удивительна.

Мерцающая поверхность смысла и невозможность повторения

Если мы попытаемся взглянуть на язык не как на инструмент передачи информации, не как на систему условных знаков, не как на мост между внутренним и внешним, а как на феномен, который никогда не даёт себя полностью схватить, то обнаруживаем, что каждое слово одновременно начало и конец, присутствие и исчезновение, след, который ускользает, оставляя после себя не пустоту, а дрожащую пульсацию пустоты, которая сама по себе уже является содержанием. В этой двойственности, в бесконечной задержке, в которой смысл, чтобы быть, должен непрестанно отсрочивать своё появление, обнаруживается событие мышления: не проникновение в скрытую сущность, не раскрытие тайны, а сопричастность к нескончаемому движению различий, где каждая метафора, каждая синтаксическая структура, каждая пауза между словами — это не украшение, не средство, а само явление языка, проявляющее способность к различению, к множественному отражению, которое никогда не совпадает с собой.

Литературный модернизм, от Пруста до Джойса, ярко демонстрирует, что смысл никогда не существует как фиксированная величина, а только как колебание, как непрерывный и ветвящийся в неожиданных направлениях поток образов, впечатлений, мыслей и звуков, которые сами по себе никогда не поддаются целостной концептуализации. Он показывает, что стремление к однозначной интерпретации, к завершённой, линейной структуре текста — иллюзия идеализма, который настаивает на скрытой, неизменной сущности слова и единственном смысле. Вместо этого смысл проявляется как дрожащая поверхность, как пространство, где каждая фраза, каждый поворот синтаксиса и каждая пауза создают множество возможных точек соприкосновения, которые никогда не совпадают и не фиксируются.

И в этом двоящемся поле онтологии языка, становится более отчетливой диалектика раннего и позднего Хайдеггера. Раннее стремление к фундаменту, к раскрытию бытия как основания сталкивается с поздним осознанием, что фундамент никогда не был дан, что exitus — это уход из фиксации, а reditus — возвращение к дрожащей поверхности, где ничто и присутствие, начало и конец, смысл и его задержка становятся не противоположностями, а гранями единого движения, которое невозможно зафиксировать, завершить или удержать, и в котором язык и сознание сливаются в непрекращающемся колебании.

Если рассматривать exitus как уход бытия за пределы метафизической системы, а reditus как возвращение к поверхности, мы видим, что поздний Хайдеггер, обращая внимание на исток бытия в поэтическом слове, остающегося у истока языка, в отличии от концептуальной машины философии, разрушает иерархию, показывая, что любая фиксация, любое стремление обрести власть над смыслом иллюзорны, ибо язык сам находится в состоянии постоянного отступления, скольжения. Именно это колебание делает возможной мысль как движение, а не как результат, понимание как сопричастность, а не владение. В этом странном взаимодействии проявляется подлинная свобода мышления, трагедия и слава языка.

Мы научены модернизмом и Хайдеггером, что всякая, наивная или намеренная попытка обрести глубину, обнаружить под поверхностью слово или смысл, оказывается иллюзорной, ибо подлинная точка раскрытия — это поверхность, открытость, кажущаяся простотой или прозрачностью. Она является актом отложенного присутствия, где смысл проявляется не как завершение, а как непрекращающееся движение. Каждое слово, каждая пауза, каждая тень между знаками — это событие, проявляющее возможность колебания между присутствием и отсутствием, между чистым бытием и ничто, между началом и возвращением, между выходом и возвратом, между фиксированным и ускользающим, где каждое мгновение смысла одновременно ускользает и возвращается, как свет, расщепляющийся на призме, который никогда не остаётся на одном цвете, а ускользает и вновь собирается.👇👇👇

Язык предстает как онтологическая осцилляция, как сфера присутствия в отсутствии, пространство, в котором ничто и бесконечное одновременно условие и предел возможного. Само движение знака, его дрожащая задержка, расхождение и возвращение создаёт поле, в котором смысл не локализуется и не фиксируется, а колеблется между пределами бытия и ничто, между тем, что присутствует и тем, что невозможно постичь, между тем, что осознаётся и тем, что ускользает, создавая пространство, где каждое слово становится актом рождения и умирания, присутствия и отсутствия, и где сама возможность понимания возникает как сопричастность к этому бесконечному колебанию, к этой осцилляции, к вечной задержке случающейся инаковости.

Если мы допускаем возможность теологического регистра высказывания, то становится ясно, что как таковой язык в его любой оформленной данности представляет собой приостановку перед восходящим циклом свободной игры различий, аналогическим даром, который одновременно является встречным выходом бытия в дистанции трансцендентного присутствия. Любое слово, любой знак, каждая пауза между ними становятся точками, где энергия и смысл, рождение и умирание, присутствие и ничто, бесконечное и конечное сливаются в одном дрожащем акте, который невозможно овладеть, но необходимо пережить. Эта приостановка, момент напряжения перед открытием, перед движением к следующему событию создаёт пространство для подлинного понимания, для сопричастности к бытию, проявляющемуся только через колебание, через дрожащую поверхность знака, через непрерывное расхождение смысла и его возвращение.

Если метафизики искали под поверхностью слова скрытый субстрат, основу, то более поздняя мысль показывает, что отказ от этой иллюзии, осознание того, что язык существует только в расхождении, расщеплении, открывает возможность движения мысли, которая не стремится к владению или завершению, а к сопричастности к бесконечному колебанию, вечной задержке, где каждая метафора, синтаксическая конструкция, каждая пауза не фиксирует смысл, а являет его ускользающий от схватывания момент, его событие.

Всякое движение мысли в этом поле — уход из фиксации и возвращение к дрожащей поверхности, где ничто и присутствие, бытие и ничто, смысл и его отсрочка не противоположны, а сопричастны, и где понимание существует не как владение или знание, а как дрожащая сопричастность к бесконечному смещению, как переживание интервала между чистым бытием и ничто, как колебание между словом и его следом, между знаком и тем, что он никогда не сумеет обозначить, между присутствием и его постоянным стиранием, и именно в этой мерцающей, скользящей поверхности, в этом бесконечном колебании exitus–reditus реализуется бесконечное становление языка, его трагедия и свобода.

В этом интервью я довольно сжато и ясно представил мой подход, который строится на соединении глубокой традиции христианской мысли с современными философскими концепциями и языком. Такой подход позволяет не ограничиваться поверхностными противопоставлениям, а видеть, как философия и богословие могут взаимодействовать, формируя осознанное понимание смысла, этики и духовной практики для современного человека. Здесь нет места простым схемам, модным псевдодуховным трендам, сваливающих все учения в огромную кучу и выдающих тоскливое невежество за великие синтезы, или поверхностной словесной мишуре, которыми переполнен интернет. Я уверен, что это только начало большой работы, которая требует создания сообщества, начало которому уже положено.

Диалог и дискуссия играют ключевую роль: обсуждение идей, их критическая проверка и сопоставление с реальными вызовами создают пространство для глубокого мышления и личного видения. Именно через этот процесс рождается возможность нового взгляда на традицию, который постепенно оформляется в целостную концепцию, вырабатывающую собственную форму и внутреннюю структуру. Буду рад обсудить с вами эти идеи, и услышать ваше мнение и посмотреть, какие аспекты покажутся вам особенно значимыми или наоборот, спорными. https://www.youtube.com/watch?v=njSMbl4p7ig

Свобода, которую мы ищем: миф или реальность?

Вся наша жизнь — стремление к свободе. Но почему мы так редко её находим?
Что на самом деле удерживает нас в «цепях» — мы сами или иллюзия цели?
И почему столько энергии тратится на её подделки, которые разрушают нашу жизнь?
Я приглашу вас поразмышлять над этим на вебинаре, который состоится завтра в 20:00 по Москве.
Мы обсудим, как отличить настоящую свободу от иллюзий.
Чтобы записаться, оставьте «+» в комментариях, и я пришлю ссылку.

https://youtu.be/v9a406S4n1I?si=MNkUdWYI_h5QipAa 1825-2025. 19 октября

Сегодня — день рождения автора канала. Спасибо, что вы здесь.

Тупиковая ветвь эволюции «искусственного интеллекта»

Сегодня мы наблюдаем не реальное развитие искусственного интеллекта, а инфляцию мощности. Исследования показывают, что производительность нейросетей растёт по законам масштабирования (scaling laws): увеличение числа параметров, размера данных и вычислительной мощности даёт улучшения, но с все более уменьшающейся отдачей.

Но на самом деле проблема глубже. Раздувание нейросетей по числу параметров и вычислительной мощности — технологическая версия эволюционного тупика: подобно мозгу слона, огромному, но не более разумному, чем человеческий, эти системы увеличивают массу без архитектурного и качественного скачка. Настоящий прорыв возможен только при радикальной смене парадигмы — от вычислений к пониманию, от вероятностей к смыслу, от цифровой имитации мозга к более глубокой и полной картине реальности. Всё остальное — маркетинг и инерция инженерного мышления.