Из истории советской кремации
Историю советской кремации можно отсчитывать от 7 декабря 1918 года. Именно тогда кремация была легализована декретом СНК «о кладбищах и похоронах». Примечательно, однако, что декрет передавал ещё не существующие крематории страны в ведение местных Советов.
Первый же крематорий был построен спустя 2 года в Петрограде. Под него был переоборудован банный комплекс на Васильевском острове. Первое сожжение было проведено 14 декабря 1920 года. В торжественной атмосфере, в присутствии петроградской богемы был сожжен красноармеец по фамилии Малышев. После этого крематорий проработал всего 3 месяца, до момента когда 21 февраля 1921 года из строя вышли печи. За столь короткий срок только 16 человек (всего около 380) были кремированы по желанию родственников или по завещанию. Большинство тел же было сожжено «в административном порядке», то есть это были «невостребованные тела», ответственность за погребение которых лежала на городской администрации. Объяснения почему так вышло два: 1) крематорий попросту не был достроен; 2) кремация стоила в несколько раз дороже, чем традиционное трупоположение.
К январю 1922 года финансирование Петроградского крематория прекратилось, но от кремационного проекта советская власть не отказалась. Спустя 3,5 года, в августе 1925, в Москве принимается решение о строительстве нового крематория. По задумке он должен был располагаться на территории Донского монастыря. Под крематорий предполагалось перестроить церковь Серафима Саровского. Официально Московский крематорий был открыт в октябре 1927 года (на картинке). Директором крематория стал Петр Ильич Нестеренко — человек по-настоящему удивительной судьбы. Он был летчиком, был белогвардейцем, состоял в армии Деникина, после разгрома Белой армии скитался по Европе, работал таксистом в Париже. Однако в 1926 году ему разрешили вернуться, предположительно в награду за работу во время его пребывания в эмиграции на советские органы безопасности.
Московский крематорий долгое время оставался единственным успешно действующим крематорием на территории СССР. Он выполнял не только свою непосредственную функцию, но являлся символом и инструментом пропаганды идей кремации. Так, в крематории проводились экскурсии и лекции, издавались книги и всевозможные брошюры. Похороны видных деятелей, сопровождаемые многотысячными процессиями, заканчивались именно в Московском крематории.
Ночью же Московский крематорий вел совсем другую жизнь. Начиная с 30-х годов, в нем сжигали трупы расстрелянных «врагов советского народа» и «шпионов». Прах расстрелянных затем сбрасывали в общие ямы. За всё время репрессий таких сформировалось три. В 1941 году был арестован и сам директор крематория. Из-за наступления немцев на Москву его пришлось этапировать в Саратов, где в 1942 году он и был расстрелян. Дальнейшая судьба его неизвестна. Но известно о том, кто приводил значительную часть приговоров в исполнение. Речь идет о Василии Михайловиче Блохине. После смерти Сталина и расстрела Берии в 1954 году он был отправлен в отставку и лишен звания «как дискредитировавший себя за время работы в органах <…> и недостойный в связи с этим высокого звания генерала». Умер в 1955 году и похоронен на том же Донском кладбище. Его могила находится в нескольких метрах от входа на кладбище.
Сам же крематорий продолжал работу до 1980-х годов. В 1992 году его здание было передано РПЦ, и из крематория снова сделали Церковь.
Историю советской кремации можно отсчитывать от 7 декабря 1918 года. Именно тогда кремация была легализована декретом СНК «о кладбищах и похоронах». Примечательно, однако, что декрет передавал ещё не существующие крематории страны в ведение местных Советов.
Первый же крематорий был построен спустя 2 года в Петрограде. Под него был переоборудован банный комплекс на Васильевском острове. Первое сожжение было проведено 14 декабря 1920 года. В торжественной атмосфере, в присутствии петроградской богемы был сожжен красноармеец по фамилии Малышев. После этого крематорий проработал всего 3 месяца, до момента когда 21 февраля 1921 года из строя вышли печи. За столь короткий срок только 16 человек (всего около 380) были кремированы по желанию родственников или по завещанию. Большинство тел же было сожжено «в административном порядке», то есть это были «невостребованные тела», ответственность за погребение которых лежала на городской администрации. Объяснения почему так вышло два: 1) крематорий попросту не был достроен; 2) кремация стоила в несколько раз дороже, чем традиционное трупоположение.
К январю 1922 года финансирование Петроградского крематория прекратилось, но от кремационного проекта советская власть не отказалась. Спустя 3,5 года, в августе 1925, в Москве принимается решение о строительстве нового крематория. По задумке он должен был располагаться на территории Донского монастыря. Под крематорий предполагалось перестроить церковь Серафима Саровского. Официально Московский крематорий был открыт в октябре 1927 года (на картинке). Директором крематория стал Петр Ильич Нестеренко — человек по-настоящему удивительной судьбы. Он был летчиком, был белогвардейцем, состоял в армии Деникина, после разгрома Белой армии скитался по Европе, работал таксистом в Париже. Однако в 1926 году ему разрешили вернуться, предположительно в награду за работу во время его пребывания в эмиграции на советские органы безопасности.
Московский крематорий долгое время оставался единственным успешно действующим крематорием на территории СССР. Он выполнял не только свою непосредственную функцию, но являлся символом и инструментом пропаганды идей кремации. Так, в крематории проводились экскурсии и лекции, издавались книги и всевозможные брошюры. Похороны видных деятелей, сопровождаемые многотысячными процессиями, заканчивались именно в Московском крематории.
Ночью же Московский крематорий вел совсем другую жизнь. Начиная с 30-х годов, в нем сжигали трупы расстрелянных «врагов советского народа» и «шпионов». Прах расстрелянных затем сбрасывали в общие ямы. За всё время репрессий таких сформировалось три. В 1941 году был арестован и сам директор крематория. Из-за наступления немцев на Москву его пришлось этапировать в Саратов, где в 1942 году он и был расстрелян. Дальнейшая судьба его неизвестна. Но известно о том, кто приводил значительную часть приговоров в исполнение. Речь идет о Василии Михайловиче Блохине. После смерти Сталина и расстрела Берии в 1954 году он был отправлен в отставку и лишен звания «как дискредитировавший себя за время работы в органах <…> и недостойный в связи с этим высокого звания генерала». Умер в 1955 году и похоронен на том же Донском кладбище. Его могила находится в нескольких метрах от входа на кладбище.
Сам же крематорий продолжал работу до 1980-х годов. В 1992 году его здание было передано РПЦ, и из крематория снова сделали Церковь.
«День мёртвых» — роуд-муви о русской смерти
В Мексике есть такой праздник — El Día de Muertos («День мёртвых»). Празднуется он 1 и 2 ноября. В этот день мексиканцы строят алтари, кладут к ним вещи, хранящие память об умершем. Также посещают и кладбища, приносят туда любимую еду покойников, говорят с ним, вспоминают.
В России (и других славянских странах) есть свой «День мёртвых» — Радоница. Празднуется он в разные дни в зависимости от региона. Обычно понедельник или вторник через неделю после Пасхи. Обряд также разнообразен. Сейчас в этот день обычно навещают своих мертвых на кладбищах, убирают могилы, общаются и вспоминают.
Антрополог Сергей Мохов в своей книге «Археология русской смерти», посвящённой современному похоронному делу, описывает его в категориях «поломки». Похоронная инфраструктура «сломана», но парадоксально, по этой причине она и продолжает работать. Более того, преодоление инфраструктурных трудностей стало, по его мнению, значимой частью постсоветского похоронного ритуала. Самой важной чертой похоронной инфраструктуры в России Мохов называет пространственность, удалённость объектов друг от друга. Вот как поэтично и одновременно точно описывает эту ситуацию один из информантов: «Русские похороны — это бесконечное движение по великим просторам в попытке обрести похой».
А что если скрестить мексиканский День Мёртвых, славянскую Радоницу и антропологическую теорию? Получится фильм Виктора Рыжакова «День мёртвых». Мать (Агриппина Стеклова) и сын (Александр Паль) на Радоницу отправляются навестить своих мертвецов, по дороге разбираясь с трудной памятью о прошлом. Красивые кадры дорог Центральной России сопровождаются мексиканскими напевами. И, кажется, что более удачной формы, чем роуд-муви, для рассказа о русской смерти придумать сложно
В Мексике есть такой праздник — El Día de Muertos («День мёртвых»). Празднуется он 1 и 2 ноября. В этот день мексиканцы строят алтари, кладут к ним вещи, хранящие память об умершем. Также посещают и кладбища, приносят туда любимую еду покойников, говорят с ним, вспоминают.
В России (и других славянских странах) есть свой «День мёртвых» — Радоница. Празднуется он в разные дни в зависимости от региона. Обычно понедельник или вторник через неделю после Пасхи. Обряд также разнообразен. Сейчас в этот день обычно навещают своих мертвых на кладбищах, убирают могилы, общаются и вспоминают.
Антрополог Сергей Мохов в своей книге «Археология русской смерти», посвящённой современному похоронному делу, описывает его в категориях «поломки». Похоронная инфраструктура «сломана», но парадоксально, по этой причине она и продолжает работать. Более того, преодоление инфраструктурных трудностей стало, по его мнению, значимой частью постсоветского похоронного ритуала. Самой важной чертой похоронной инфраструктуры в России Мохов называет пространственность, удалённость объектов друг от друга. Вот как поэтично и одновременно точно описывает эту ситуацию один из информантов: «Русские похороны — это бесконечное движение по великим просторам в попытке обрести похой».
А что если скрестить мексиканский День Мёртвых, славянскую Радоницу и антропологическую теорию? Получится фильм Виктора Рыжакова «День мёртвых». Мать (Агриппина Стеклова) и сын (Александр Паль) на Радоницу отправляются навестить своих мертвецов, по дороге разбираясь с трудной памятью о прошлом. Красивые кадры дорог Центральной России сопровождаются мексиканскими напевами. И, кажется, что более удачной формы, чем роуд-муви, для рассказа о русской смерти придумать сложно
Вчера я выступал на конференции, рассказывал про новые философские идеи о жизни и смерти. Один из тезисов, который не удалось раскрыть подробно: «смерть принадлежит не только людям». Что это значит?
Животное в истории философии на протяжении тысячелетий служило как бы «негативной версией» человека. Через противопоставление животному человек определял себя: «я не животное, потому что у меня есть разум, я меняю мир, я осознаю смерть». Такое конструирование человека через провидение различий с животным итальянский философ Джорджо Агамбен назвал «антропологической машиной». По сути, всю историю философии до середины XX века можно представить как процесс обоснования человеческой исключительности, его превосходства не только над другими видами, но и над теми, кто считался «не-совсем-человеком» (например, женщинами).
Особенной фигурой по отношению к другим классическим философам является Мартин Хайдеггер. Если первые говорят о том, что «человек — это мыслящее животное», рассматривают человека как «вышедшего из животного мира и строящего свой собственный», то он считает, что между человеком и животным — огромная пропасть, «мы ближе к богам, чем к животным». Из этой мысли Хайдеггер приходит к следующему: «Смертные — это люди. Они зовутся смертными, потому что в силах умирать. Умереть значит: быть способным к смерти как таковой. Только человек умирает. Животное околевает. <...> И будем теперь называть смертных смертными не потому, что их земная жизнь кончается, а потому, что они осиливают смерть как смерть».
К началу 70-х годов XX века стало оформляться движение в защиту прав животных, которое стремилось преодолеть «огромную пропасть» между людьми и животными. Из этого движения впоследствии вырастет междисциплинарная область знания под названием animal studies, подвергающая критическому переосмыслению границы между «человеческим» и «животным». В рамках этой дисциплины, можно сказать, производится реабилитация животных, в том числе, возвращается «возможность умирать». Так, исследование антрополога Тома ван Доорена показывает, что гавайские вороны способны к гореванию и оплакиванию своих «соплеменников». У слонов, как выяснили этологи, есть нечто похожее на похороны: своих мертвецов они накрывают ветками или травой. Возможно, это не доказывает, что животные действительно осознают «смерть-как-таковую», но, как мне кажется, сильно подрывает человеческую «монополию на смерть»
Животное в истории философии на протяжении тысячелетий служило как бы «негативной версией» человека. Через противопоставление животному человек определял себя: «я не животное, потому что у меня есть разум, я меняю мир, я осознаю смерть». Такое конструирование человека через провидение различий с животным итальянский философ Джорджо Агамбен назвал «антропологической машиной». По сути, всю историю философии до середины XX века можно представить как процесс обоснования человеческой исключительности, его превосходства не только над другими видами, но и над теми, кто считался «не-совсем-человеком» (например, женщинами).
Особенной фигурой по отношению к другим классическим философам является Мартин Хайдеггер. Если первые говорят о том, что «человек — это мыслящее животное», рассматривают человека как «вышедшего из животного мира и строящего свой собственный», то он считает, что между человеком и животным — огромная пропасть, «мы ближе к богам, чем к животным». Из этой мысли Хайдеггер приходит к следующему: «Смертные — это люди. Они зовутся смертными, потому что в силах умирать. Умереть значит: быть способным к смерти как таковой. Только человек умирает. Животное околевает. <...> И будем теперь называть смертных смертными не потому, что их земная жизнь кончается, а потому, что они осиливают смерть как смерть».
К началу 70-х годов XX века стало оформляться движение в защиту прав животных, которое стремилось преодолеть «огромную пропасть» между людьми и животными. Из этого движения впоследствии вырастет междисциплинарная область знания под названием animal studies, подвергающая критическому переосмыслению границы между «человеческим» и «животным». В рамках этой дисциплины, можно сказать, производится реабилитация животных, в том числе, возвращается «возможность умирать». Так, исследование антрополога Тома ван Доорена показывает, что гавайские вороны способны к гореванию и оплакиванию своих «соплеменников». У слонов, как выяснили этологи, есть нечто похожее на похороны: своих мертвецов они накрывают ветками или травой. Возможно, это не доказывает, что животные действительно осознают «смерть-как-таковую», но, как мне кажется, сильно подрывает человеческую «монополию на смерть»
Помимо текстов о смерти, я пишу про классиков антропологии и их концепции. На данный момент в группе СНО кафедры этнографии и антропологии, которое я возглавлял, вышло два текста. Приглашаю к прочтению!
Текст о Леви-Строссе и его бинарных оппозициях
Текст об Арнольде ван Геннепе и концепции «обрядов перехода»
Текст о Леви-Строссе и его бинарных оппозициях
Текст об Арнольде ван Геннепе и концепции «обрядов перехода»
Погре(и)бальный костюм
Тема смерти волнует крайне широкий круг людей. Кроме того, последние десятилетия человечество обеспокоено также изменением климата и глобальными проблемами экологии. К вопросу борьбы с экологическим кризисом, подключаются и художники, которые разработали ряд новаций в погребальном процессе. Сегодня я расскажу об одном такой разработке: грибной погребальный саван.
Выпускница Массачусетского технологического университета предпринимательница и био-художница Джэ Рим Ли разработала «грибной костюм», в который облачается покойный для сокращения экологического следа от похорон. Костюм сделан из экологических материалов и сшит нитями, содержащими грибные споры. После погребения человека в таком костюме,споры, расположенные в ткани, начинают прорастать, используя питательные вещества из тела усопшего. Такая «грибница» обогащает почву, в которой произрастает, и доставляет питательные вещества к другим растениям и, пожалуй, самое главное, предотвращает попадание токсинов в почву.
Костюм продается с 2016 года. Он стоит $1,5 тысячи, доступен в нескольких цветах и размерах. Говоря о своей мотивации к созданию подобного костюма Джэ Рим Ли отметила, что «в целом, это поможет двигаться в сторону культурного принятия смерти и нашей личной ответственности за экологическую устойчивость». К сожалению, на данный момент компания Coeio, которая производила и продавала грибной похоронный костюм, больше не работает. Несмотря на то, что такая «экзотичная» ритуальная услуга не нашла широкого отклика в обществе, мне кажется, что она поставила важный вопрос влияния человеческой похоронной культуры на экологию.
P.s. За мем спасибо Андрею!
Тема смерти волнует крайне широкий круг людей. Кроме того, последние десятилетия человечество обеспокоено также изменением климата и глобальными проблемами экологии. К вопросу борьбы с экологическим кризисом, подключаются и художники, которые разработали ряд новаций в погребальном процессе. Сегодня я расскажу об одном такой разработке: грибной погребальный саван.
Выпускница Массачусетского технологического университета предпринимательница и био-художница Джэ Рим Ли разработала «грибной костюм», в который облачается покойный для сокращения экологического следа от похорон. Костюм сделан из экологических материалов и сшит нитями, содержащими грибные споры. После погребения человека в таком костюме,споры, расположенные в ткани, начинают прорастать, используя питательные вещества из тела усопшего. Такая «грибница» обогащает почву, в которой произрастает, и доставляет питательные вещества к другим растениям и, пожалуй, самое главное, предотвращает попадание токсинов в почву.
Костюм продается с 2016 года. Он стоит $1,5 тысячи, доступен в нескольких цветах и размерах. Говоря о своей мотивации к созданию подобного костюма Джэ Рим Ли отметила, что «в целом, это поможет двигаться в сторону культурного принятия смерти и нашей личной ответственности за экологическую устойчивость». К сожалению, на данный момент компания Coeio, которая производила и продавала грибной похоронный костюм, больше не работает. Несмотря на то, что такая «экзотичная» ритуальная услуга не нашла широкого отклика в обществе, мне кажется, что она поставила важный вопрос влияния человеческой похоронной культуры на экологию.
P.s. За мем спасибо Андрею!
«Клатбище домашних жывотных» («Pet Sematary»): о важности принятия смерти.
Стивен Кинг по праву считается «королём ужаса» в массовой культуре. Его роман «Клатбище домашних жывотных» («Pet Sematary»), вышедший в 1983 году, как раз из тех, произведений, что принесли ему такую славу.
Кратко и без спойлеров попробую пересказать сюжет, но настоятельно рекомендую прочитать роман, он того стоит. Семья Кридов (отец, мать и двое маленьких детей) переезжают в новый дом и знакомятся со своим новым соседом Джадом Крэндаллом. Тот рассказывает, что тропинка рядом с их домом ведёт на кладбище, где дети хоронят своих питомцев. В один из дней, глава семейства, Луис Крид, работающий врачов при университете, не смог спасти студента, попавшего под колеса грузовика. Виктор Паскоу, так звали студента, является Луису во сне и предупреждает о том, что ни в коем случае нельзя заходить за границы кладбища домашних животных, вглубь леса. Позже мы узнаем, что за пределами кладбища находится ещё одно — могильник индейского племени микмак. Похороненные на нем, по поверью, возвращаются к жизни.
Захоронения животных известны с давних времен. Широко известно о почитании древними египтянами кошек и их бальзамации после смерти. На протяжении истории животных хоронили скорее из гигиенических соображений, поскольку трупы нередко являлись распространителями заболеваний. По этой причине, никакого особого церемониала или особого, выделенного из обыденного пространства, места не было. Первое же кладбище для животных, похожее на человеческие, появилось на рубеже XX века, в Хартсдейле (штат Нью-Йорк). В России, в крупных городах, тоже есть кладбища домашних животных. Появляться они начали в 90-х.
Роман Стивена Кинга имеет и, что называется, «мораль». «Клатбище домашних жывотных» учит нас, что принимать смерть — необходимо. «Воскресшие» с кладбища микмаков возвращаются в свои дома не теми, кем были раньше. От них «пахнет смертью», в своём облике они несут этот отпечаток. Для своих семей они несут не радость, но великую печаль. Стивен Кинг, таким образом, удачно воплотил верования многих традиционных культур по отношению к мёртвым.
Стивен Кинг по праву считается «королём ужаса» в массовой культуре. Его роман «Клатбище домашних жывотных» («Pet Sematary»), вышедший в 1983 году, как раз из тех, произведений, что принесли ему такую славу.
Кратко и без спойлеров попробую пересказать сюжет, но настоятельно рекомендую прочитать роман, он того стоит. Семья Кридов (отец, мать и двое маленьких детей) переезжают в новый дом и знакомятся со своим новым соседом Джадом Крэндаллом. Тот рассказывает, что тропинка рядом с их домом ведёт на кладбище, где дети хоронят своих питомцев. В один из дней, глава семейства, Луис Крид, работающий врачов при университете, не смог спасти студента, попавшего под колеса грузовика. Виктор Паскоу, так звали студента, является Луису во сне и предупреждает о том, что ни в коем случае нельзя заходить за границы кладбища домашних животных, вглубь леса. Позже мы узнаем, что за пределами кладбища находится ещё одно — могильник индейского племени микмак. Похороненные на нем, по поверью, возвращаются к жизни.
Захоронения животных известны с давних времен. Широко известно о почитании древними египтянами кошек и их бальзамации после смерти. На протяжении истории животных хоронили скорее из гигиенических соображений, поскольку трупы нередко являлись распространителями заболеваний. По этой причине, никакого особого церемониала или особого, выделенного из обыденного пространства, места не было. Первое же кладбище для животных, похожее на человеческие, появилось на рубеже XX века, в Хартсдейле (штат Нью-Йорк). В России, в крупных городах, тоже есть кладбища домашних животных. Появляться они начали в 90-х.
Роман Стивена Кинга имеет и, что называется, «мораль». «Клатбище домашних жывотных» учит нас, что принимать смерть — необходимо. «Воскресшие» с кладбища микмаков возвращаются в свои дома не теми, кем были раньше. От них «пахнет смертью», в своём облике они несут этот отпечаток. Для своих семей они несут не радость, но великую печаль. Стивен Кинг, таким образом, удачно воплотил верования многих традиционных культур по отношению к мёртвым.
Как медицина стала гегемоном в вопросах смерти?
Отношение к смерти является определяющей характеристикой любой культуры. В XX веке отношение к смерти в западном обществе кардинально изменилось. На протяжении тысячелетий, как это наглядно показал Филипп Арьес, произошла серьезная трансформация: от «прирученной смерти», не вызывающей страха и являющейся обыденным явлением, до «перевёрнутой», вытесненной из общественного сознания. Ключевую роль в этом процессе сыграли секуляризация общественной жизни и развитие медицины.
К 70-м годам социальные науки все чаще стали обсуждать вопросы, касающиеся здоровья человека. Главным концептуальным основанием в научных дискуссиях стало понятие «медикализация». Медицина постепенно, шаг за шагом «колонизировала» различные сферы жизни человека. Безусловно, в стороне не осталась и смерть.
Как на бытовом уровне изменилось умирание? Сама смерть перестала быть «естественной», как во второй половине XX века писал философ Жан Бодрийяр «сегодня быть мёртвым — ненормально <...> Смерть — это антиобщественное, неисправимо отклоняющееся поведение». Средневековая близость смерти, её публичность, сначала сужается до круга семьи в Новое время, а в веке XX и XXI вовсе перемещается в больницы. Люди умирают либо уже в больницах, либо попадают туда спустя какое-то время. Медицина стала обладать властью: констатировать жив человек или мертв, решать целесообразно продолжать поддерживать его жизнь или нет, вскрывать тела и исследовать их (передаю привет Мишелю Фуко ).
Такое положение дел по большей части остается и сегодня. Вместе с тем с конца XX века наметился тренд, хоть и достаточно небольшой. Выражен он в так называемых «DIY-похоронах». Его можно считать своеобразным ответом на чрезмерный контроль со стороны медицинских органов (а также похоронных бюро и государства) по отношению к мёртвому телу. Самостоятельное проведение всех ритуальных практик от содержания мёртвого тела близкого человека до создания гроба и погребения является, таким образом, попыткой «заполучить» контроль над телом чтобы сократить дистанцию с телом умершего родственника и распоряжаться им без посредников.
Отношение к смерти является определяющей характеристикой любой культуры. В XX веке отношение к смерти в западном обществе кардинально изменилось. На протяжении тысячелетий, как это наглядно показал Филипп Арьес, произошла серьезная трансформация: от «прирученной смерти», не вызывающей страха и являющейся обыденным явлением, до «перевёрнутой», вытесненной из общественного сознания. Ключевую роль в этом процессе сыграли секуляризация общественной жизни и развитие медицины.
К 70-м годам социальные науки все чаще стали обсуждать вопросы, касающиеся здоровья человека. Главным концептуальным основанием в научных дискуссиях стало понятие «медикализация». Медицина постепенно, шаг за шагом «колонизировала» различные сферы жизни человека. Безусловно, в стороне не осталась и смерть.
Как на бытовом уровне изменилось умирание? Сама смерть перестала быть «естественной», как во второй половине XX века писал философ Жан Бодрийяр «сегодня быть мёртвым — ненормально <...> Смерть — это антиобщественное, неисправимо отклоняющееся поведение». Средневековая близость смерти, её публичность, сначала сужается до круга семьи в Новое время, а в веке XX и XXI вовсе перемещается в больницы. Люди умирают либо уже в больницах, либо попадают туда спустя какое-то время. Медицина стала обладать властью: констатировать жив человек или мертв, решать целесообразно продолжать поддерживать его жизнь или нет, вскрывать тела и исследовать их (
Такое положение дел по большей части остается и сегодня. Вместе с тем с конца XX века наметился тренд, хоть и достаточно небольшой. Выражен он в так называемых «DIY-похоронах». Его можно считать своеобразным ответом на чрезмерный контроль со стороны медицинских органов (а также похоронных бюро и государства) по отношению к мёртвому телу. Самостоятельное проведение всех ритуальных практик от содержания мёртвого тела близкого человека до создания гроба и погребения является, таким образом, попыткой «заполучить» контроль над телом чтобы сократить дистанцию с телом умершего родственника и распоряжаться им без посредников.
О кадаврах
«Завещаю своё тело науке» — звучит крайне возвышенно, не так ли? Правда, мало кто задумывался, что происходит с мёртвыми телами, которые завещали науке. Американская журналистка Мэри Роуч же задумалась, а впоследствии написала книгу о кадаврах. Именно так называют мёртвые тела, которые учёные и медики используют в своих целях.
Как и многое другое, троп о пожертвовании своего мёртвого тела пришло к нам из западной массовой культуры. Действительно, на Западе трупы приносили не малую пользу исследователям: на них испытывали лобовые стёкла, ремни и подушки безопасности, оружие и обувь для обезвреживания мин. Сейчас же всю эту «работу» выполняют манекены. А что же остается людям? Подавляющее число завещанных тел используются как «трупный материал» — на нем обучаются будущие врачи.
Немного истории. Препарирование трупов было известно ещё в Древней Греции примерно с III в. до н.э. С распространением христианства эта практика была вовсе запрещена, поскольку католическая церковь считала вскрытие трупов кощунственным. Постепенная легализация процедуры стала осуществляться только с конца XIII века и стала частью учебных программ медицинских университетов. Причем профессора не вскрывали тела сами. Они нанимали помощников, которые следуя их указаниям, проводили вскрытия.
Все изменилось в XVI веке. В 1537 году Папа Климент VII одобрил препарирование для анатомических исследований, а итальянский анатом Андреас Везалий начал препарировать без помощников. В своих исследованиях он использовал тела казненных преступников. С этого момента популярность процедуры вышла за пределы университетов. Стали появляться «анатомические театры», вскрытия стали публичным мероприятиям и даже, в каком-то смысле, модой. Так, даже художники Микеланджело, Тициан и Леонардо да Винчи сами проводили вскрытия, чтобы сделать свои изображения людей более реалистичными.
В Россию процедуру вскрытия привез Петр I, который не только брал частные уроки у хирургов и анатомов, но и был завсегдатаем публичных вскрытий. Постепенно вскрытия стали обязательной частью обучения медиков. В СССР медицинские институты не испытывали дефицита кадавров: существовал закон, по которому больницы были обязаны хоронить за свой счет тела, которые в течение трёх суток никто не забрал. Выходом из этой ситуации была передача «невостребованных тел» на нужды учебных заведений. После распада СССР, в декабре 1995 года в России приняли федеральный закон «О погребении и похоронном деле». Новый закон закрепил понятие «волеизъявления умершего» — то есть письменного или устного пожелания человека, в том числе о согласии или несогласии на изъятие у него органов и тканей после смерти. С тех пор университеты перестали получать невостребованные тела из больниц. И к началу 2000-х годов в профессиональном сообществе заговорили о дефиците «трупного материала».
В 2011 году был принят закон «Об основах охраны здоровья граждан». Он снова разрешил медицинским вузам получать трупы, но только не из больницы, как раньше, а из судебно-медицинского бюро, где уже проводилось вскрытие и исследование. После судмедэкспертизы, как отмечают сами медики, тела зачастую не годятся для обучения студентов. Кроме того, получения тела для исследований является крайне бюрократизированной процедурой: нужно собрать около десяти подписей, — начиная с главы района, заканчивая прокурором. За срок, пока готовятся документы, кадавры банально «портятся». Словом, несмотря на теоретическую возможность завещать свое тело науке, сделать это на практике крайне сложно — завещание тел в России является крайне редким случаем как из-за неразвитой практики, так и из-за несовершенства правовых механизмов.
«Завещаю своё тело науке» — звучит крайне возвышенно, не так ли? Правда, мало кто задумывался, что происходит с мёртвыми телами, которые завещали науке. Американская журналистка Мэри Роуч же задумалась, а впоследствии написала книгу о кадаврах. Именно так называют мёртвые тела, которые учёные и медики используют в своих целях.
Как и многое другое, троп о пожертвовании своего мёртвого тела пришло к нам из западной массовой культуры. Действительно, на Западе трупы приносили не малую пользу исследователям: на них испытывали лобовые стёкла, ремни и подушки безопасности, оружие и обувь для обезвреживания мин. Сейчас же всю эту «работу» выполняют манекены. А что же остается людям? Подавляющее число завещанных тел используются как «трупный материал» — на нем обучаются будущие врачи.
Немного истории. Препарирование трупов было известно ещё в Древней Греции примерно с III в. до н.э. С распространением христианства эта практика была вовсе запрещена, поскольку католическая церковь считала вскрытие трупов кощунственным. Постепенная легализация процедуры стала осуществляться только с конца XIII века и стала частью учебных программ медицинских университетов. Причем профессора не вскрывали тела сами. Они нанимали помощников, которые следуя их указаниям, проводили вскрытия.
Все изменилось в XVI веке. В 1537 году Папа Климент VII одобрил препарирование для анатомических исследований, а итальянский анатом Андреас Везалий начал препарировать без помощников. В своих исследованиях он использовал тела казненных преступников. С этого момента популярность процедуры вышла за пределы университетов. Стали появляться «анатомические театры», вскрытия стали публичным мероприятиям и даже, в каком-то смысле, модой. Так, даже художники Микеланджело, Тициан и Леонардо да Винчи сами проводили вскрытия, чтобы сделать свои изображения людей более реалистичными.
В Россию процедуру вскрытия привез Петр I, который не только брал частные уроки у хирургов и анатомов, но и был завсегдатаем публичных вскрытий. Постепенно вскрытия стали обязательной частью обучения медиков. В СССР медицинские институты не испытывали дефицита кадавров: существовал закон, по которому больницы были обязаны хоронить за свой счет тела, которые в течение трёх суток никто не забрал. Выходом из этой ситуации была передача «невостребованных тел» на нужды учебных заведений. После распада СССР, в декабре 1995 года в России приняли федеральный закон «О погребении и похоронном деле». Новый закон закрепил понятие «волеизъявления умершего» — то есть письменного или устного пожелания человека, в том числе о согласии или несогласии на изъятие у него органов и тканей после смерти. С тех пор университеты перестали получать невостребованные тела из больниц. И к началу 2000-х годов в профессиональном сообществе заговорили о дефиците «трупного материала».
В 2011 году был принят закон «Об основах охраны здоровья граждан». Он снова разрешил медицинским вузам получать трупы, но только не из больницы, как раньше, а из судебно-медицинского бюро, где уже проводилось вскрытие и исследование. После судмедэкспертизы, как отмечают сами медики, тела зачастую не годятся для обучения студентов. Кроме того, получения тела для исследований является крайне бюрократизированной процедурой: нужно собрать около десяти подписей, — начиная с главы района, заканчивая прокурором. За срок, пока готовятся документы, кадавры банально «портятся». Словом, несмотря на теоретическую возможность завещать свое тело науке, сделать это на практике крайне сложно — завещание тел в России является крайне редким случаем как из-за неразвитой практики, так и из-за несовершенства правовых механизмов.
«Посмертная фотография» была распространенным обычаем в XIX веке. Фотографии умерших служили не столько напоминанием о скоротечности жизни, как это было с обликами смерти в Средневековье, сколько своеобразным «сувениром» в память о покойном