напоминаю вам, кстати, о том, что самая каноничная книга, чтобы читать осенью - "демиан" гессе
если не читали, сейчас самое время
если не читали, сейчас самое время
Forwarded from Губернатор и К.
«Да мы просто бухали вместе у меня дома, вот он тогда и рассказал. Я замерла и боялась дышать, лишь бы не спугнуть этот момент! До этого-то никогда не открывался, ты же его знаешь…» Я его знаю. А ещё я знаю, как открываются люди, когда вы пьёте вместе, и иногда мне до слёз обидно, что этого в моей жизни больше нет.
От алкоголя я отказалась два года назад, это было тяжело – я пила много и часто. В некоторые периоды жизни – каждый день. Завтракала бокалом вина натощак. Бывало такое, что не могла выйти из дома, пока не выпью. Не могла видеться с людьми трезвой. Зато я любила видеться с людьми пьяной, знакомиться, звать в гости или встречаться на набережной, в баре, в кафе, вместе пить, начиная с «по бокальчику», и вот вы уже идёте за второй бутылкой, а ради третьей ищете тот самый круглосуточный, в котором продают после запретного часа, втридорога, и уже всё равно, какое там вино (в начале было «я пью только сухое белое»), и стаканчики пластиковые, тонкие, или вообще – из горла по очереди, по глотку.
Почти любая моя дружба начиналась с совместной пьянки. На двоих. Я никогда не любила тусовки, пьяные компании, танцы, караоке, вот это всё. Но я любила (и люблю): балкон, два табурета, синий шёлк неба, тёплая летняя ночь, дым от чужой сигареты (все всегда курят, когда выпивают, даже некурящие, и все всегда удивляются, что я – не курю). Хочется спать, но точно не хочется ложиться, глаза слипаются, а языки заплетаются (или сплетаются – об этом потом никому), в эти часы (обычно между двумя и четырьмя ночи) рушатся последние стены и слетают фильтры. Кажется, что между душой и душой больше нет никаких прослоек и мембран. Больше не страшно быть голой, открытой, рассказать самое стыдное и страшное, заплакать или увидеть чужие слёзы, такие ночи ощущаются как последние перед казнью, как будто завтра никто из вас не проснётся или обоим сотрут память, поэтому и важно, и безопасно сейчас всё рассказать, потому что скоро оно насовсем пропадёт.
Порой я думаю, сколько бы разговоров, объятий и поцелуев не случилось в моей жизни, если бы не спиртное. Сколько бы я не узнала о своих близких подругах и друзьях – того, без чего мы бы не создали эту близость. Сейчас, когда я пишу это, то чувствую запах воздуха тех ночей, холодные камни набережной Невы под ягодицами («на, подложи мой пиджак!»); огоньки почти растаявших свечей двоятся в глазах и шумит вытяжка, втягивая кальянный дым с фруктовым ароматом; чужая кухня без двери в новой квартире с черновым ремонтом, где мы сидим на полу вокруг коробок с роллами словно вокруг костра. А главное: то ощущение тепла в груди, как будто кто-то отогрел горячим дыханием заиндевевшее окно, подышал на ледяное стекло, за которым прячется моё сердце.
Я больше не могу пить. Я пробовала несколько раз за эти два года, но алкоголь не сочетается с моими препаратами, а ещё – он больше не даёт такой эффект. Нет расслабления и неги, словно лежу на солёном озере в Соль-Илецке, где даже я, девочка, которая не умела плавать и боялась воды, могла довериться и отпустить. Себя. Теперь потеря контроля над сознанием и языком пугает, больше не хочется откровенничать, наоборот – хочется совсем заткнуться. Теперь какая-то часть меня никогда не кажет носу наружу, даже с теми, с кем когда-то пила из одной бутылки.
Но ещё больше я хочу пить с кем-то для того, чтобы они стали откровеннее и обнажённее со мной. Мне хочется услышать, как спотыкаются о слоги и растягивают гласные голоса тех, с кем я сблизилась «всухую», кто никогда не пил со мной, но – господи, за что! – пьёт с другими. Кому-то, а не мне, рассказывает на кухне между двумя и четырьмя часами ночи то, о чём ни-ког-да не признается в ясном уме при свете дня. Зависть и ревность разъедают кислотой, когда я думаю об этом.
Все знают, что я не пью совсем, даже бокальчик. Поэтому никто не пьёт со мной наедине, из уважения и просто не тот контекст. Но мне же хочется принести бутылку сухого белого или сладкого гранатового, чего-то такого, что я сама обожала и подо что рассказывала самое личное, налить в бокал, пододвинуть к собеседнику, сказать: пожалуйста, пей и говори.
От алкоголя я отказалась два года назад, это было тяжело – я пила много и часто. В некоторые периоды жизни – каждый день. Завтракала бокалом вина натощак. Бывало такое, что не могла выйти из дома, пока не выпью. Не могла видеться с людьми трезвой. Зато я любила видеться с людьми пьяной, знакомиться, звать в гости или встречаться на набережной, в баре, в кафе, вместе пить, начиная с «по бокальчику», и вот вы уже идёте за второй бутылкой, а ради третьей ищете тот самый круглосуточный, в котором продают после запретного часа, втридорога, и уже всё равно, какое там вино (в начале было «я пью только сухое белое»), и стаканчики пластиковые, тонкие, или вообще – из горла по очереди, по глотку.
Почти любая моя дружба начиналась с совместной пьянки. На двоих. Я никогда не любила тусовки, пьяные компании, танцы, караоке, вот это всё. Но я любила (и люблю): балкон, два табурета, синий шёлк неба, тёплая летняя ночь, дым от чужой сигареты (все всегда курят, когда выпивают, даже некурящие, и все всегда удивляются, что я – не курю). Хочется спать, но точно не хочется ложиться, глаза слипаются, а языки заплетаются (или сплетаются – об этом потом никому), в эти часы (обычно между двумя и четырьмя ночи) рушатся последние стены и слетают фильтры. Кажется, что между душой и душой больше нет никаких прослоек и мембран. Больше не страшно быть голой, открытой, рассказать самое стыдное и страшное, заплакать или увидеть чужие слёзы, такие ночи ощущаются как последние перед казнью, как будто завтра никто из вас не проснётся или обоим сотрут память, поэтому и важно, и безопасно сейчас всё рассказать, потому что скоро оно насовсем пропадёт.
Порой я думаю, сколько бы разговоров, объятий и поцелуев не случилось в моей жизни, если бы не спиртное. Сколько бы я не узнала о своих близких подругах и друзьях – того, без чего мы бы не создали эту близость. Сейчас, когда я пишу это, то чувствую запах воздуха тех ночей, холодные камни набережной Невы под ягодицами («на, подложи мой пиджак!»); огоньки почти растаявших свечей двоятся в глазах и шумит вытяжка, втягивая кальянный дым с фруктовым ароматом; чужая кухня без двери в новой квартире с черновым ремонтом, где мы сидим на полу вокруг коробок с роллами словно вокруг костра. А главное: то ощущение тепла в груди, как будто кто-то отогрел горячим дыханием заиндевевшее окно, подышал на ледяное стекло, за которым прячется моё сердце.
Я больше не могу пить. Я пробовала несколько раз за эти два года, но алкоголь не сочетается с моими препаратами, а ещё – он больше не даёт такой эффект. Нет расслабления и неги, словно лежу на солёном озере в Соль-Илецке, где даже я, девочка, которая не умела плавать и боялась воды, могла довериться и отпустить. Себя. Теперь потеря контроля над сознанием и языком пугает, больше не хочется откровенничать, наоборот – хочется совсем заткнуться. Теперь какая-то часть меня никогда не кажет носу наружу, даже с теми, с кем когда-то пила из одной бутылки.
Но ещё больше я хочу пить с кем-то для того, чтобы они стали откровеннее и обнажённее со мной. Мне хочется услышать, как спотыкаются о слоги и растягивают гласные голоса тех, с кем я сблизилась «всухую», кто никогда не пил со мной, но – господи, за что! – пьёт с другими. Кому-то, а не мне, рассказывает на кухне между двумя и четырьмя часами ночи то, о чём ни-ког-да не признается в ясном уме при свете дня. Зависть и ревность разъедают кислотой, когда я думаю об этом.
Все знают, что я не пью совсем, даже бокальчик. Поэтому никто не пьёт со мной наедине, из уважения и просто не тот контекст. Но мне же хочется принести бутылку сухого белого или сладкого гранатового, чего-то такого, что я сама обожала и подо что рассказывала самое личное, налить в бокал, пододвинуть к собеседнику, сказать: пожалуйста, пей и говори.
наша преподавательница по основам супервизии ведет наши занятия так, чтобы мы могли приносить свои проблемы и вопросы из жизни и практики и разбирать их на парах.
из-за этого я сейчас задумалась, о чем мне важнее всего поговорить с профессионалом и, хотя у меня есть прикольные кейсы из моей практики, мне больше хочется поговорить об организации своей профессиональной деятельности, ведении блога, о поиске клиентов и уверенности в себе в целом. и как в специалистке, и как в медийной деятельнице, и как в человеке со своей самостью и аутентичностью.
и всё всегда приходит к этому. к тому, что создание образа не оправдывает себя, к тому, что терапевты не какие-то возвышенные богоподобные всезнающие аскеты, к тому, что я была бы менее растеряна, если бы была более "собой" на тех сессиях, что провела в прошлом.
я не могу однозначно ответить на вопрос: "уместно ли в публичный профессиональный канал было бы кидать скрины того, какие легендарки я выбила в геншине?" следуя аутентичности - это часть моей жизни и часть меня, настолько же "несерьезно-непрофессиональная" по обычным стандартам, как и фотки из бара. и если раньше я думала, что смысл в том, что профессиональный канал не является личным блогом и поэтому в нем есть фильтрация контента, то сейчас я склоняюсь к тому, что это ещё одна отговорка для создания рамок себе же.
я смотрю на каналы тех психологов, что мне симпатичны, и думаю "ах, как же вы ведете их так хорошо? как мне делать так же?", и я вроде хорошо понимаю, что "так же" мне и не нужно, но не могу нормально ответить на вопрос "а как тогда?"
из-за этого я сейчас задумалась, о чем мне важнее всего поговорить с профессионалом и, хотя у меня есть прикольные кейсы из моей практики, мне больше хочется поговорить об организации своей профессиональной деятельности, ведении блога, о поиске клиентов и уверенности в себе в целом. и как в специалистке, и как в медийной деятельнице, и как в человеке со своей самостью и аутентичностью.
и всё всегда приходит к этому. к тому, что создание образа не оправдывает себя, к тому, что терапевты не какие-то возвышенные богоподобные всезнающие аскеты, к тому, что я была бы менее растеряна, если бы была более "собой" на тех сессиях, что провела в прошлом.
я не могу однозначно ответить на вопрос: "уместно ли в публичный профессиональный канал было бы кидать скрины того, какие легендарки я выбила в геншине?" следуя аутентичности - это часть моей жизни и часть меня, настолько же "несерьезно-непрофессиональная" по обычным стандартам, как и фотки из бара. и если раньше я думала, что смысл в том, что профессиональный канал не является личным блогом и поэтому в нем есть фильтрация контента, то сейчас я склоняюсь к тому, что это ещё одна отговорка для создания рамок себе же.
я смотрю на каналы тех психологов, что мне симпатичны, и думаю "ах, как же вы ведете их так хорошо? как мне делать так же?", и я вроде хорошо понимаю, что "так же" мне и не нужно, но не могу нормально ответить на вопрос "а как тогда?"
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM