моё любимое, как его... бинго по главным героям (из новеллы что я читаю, там это в примечании автора дали)

Контрольный список психопатии Хэйра включает:
1. Бессердечие/отсутствие эмпатии
2. Лживость/манипулятивность
3. Криминальная универсальность
4. Иррациональность
5. Поверхностное обаяние
6. Грандиозное самомнение
7. Импульсивность
8. Отсутствие раскаяния
9. Неспособность контролировать поведение
10. Детские поведенческие проблемы
11. Эмоциональная поверхностность
12. Подростковая преступность
13. Отсутствие долгосрочных целей
14. Неоднократный краткосрочный брак
15. Потребность в острых ощущениях
16. Лень
17. Патологическая лживость
18. Паразитический образ жизни
19. Беспорядочные половые связи
20. Нарушение условно-досрочного освобождения

такое

адекватная реакция на ребенка, а не эти ваши бежевые мамочки /ш

напоминаю вам, кстати, о том, что самая каноничная книга, чтобы читать осенью - "демиан" гессе
если не читали, сейчас самое время

«Да мы просто бухали вместе у меня дома, вот он тогда и рассказал. Я замерла и боялась дышать, лишь бы не спугнуть этот момент! До этого-то никогда не открывался, ты же его знаешь…» Я его знаю. А ещё я знаю, как открываются люди, когда вы пьёте вместе, и иногда мне до слёз обидно, что этого в моей жизни больше нет.

От алкоголя я отказалась два года назад, это было тяжело – я пила много и часто. В некоторые периоды жизни – каждый день. Завтракала бокалом вина натощак. Бывало такое, что не могла выйти из дома, пока не выпью. Не могла видеться с людьми трезвой. Зато я любила видеться с людьми пьяной, знакомиться, звать в гости или встречаться на набережной, в баре, в кафе, вместе пить, начиная с «по бокальчику», и вот вы уже идёте за второй бутылкой, а ради третьей ищете тот самый круглосуточный, в котором продают после запретного часа, втридорога, и уже всё равно, какое там вино (в начале было «я пью только сухое белое»), и стаканчики пластиковые, тонкие, или вообще – из горла по очереди, по глотку.

Почти любая моя дружба начиналась с совместной пьянки. На двоих. Я никогда не любила тусовки, пьяные компании, танцы, караоке, вот это всё. Но я любила (и люблю): балкон, два табурета, синий шёлк неба, тёплая летняя ночь, дым от чужой сигареты (все всегда курят, когда выпивают, даже некурящие, и все всегда удивляются, что я – не курю). Хочется спать, но точно не хочется ложиться, глаза слипаются, а языки заплетаются (или сплетаются – об этом потом никому), в эти часы (обычно между двумя и четырьмя ночи) рушатся последние стены и слетают фильтры. Кажется, что между душой и душой больше нет никаких прослоек и мембран. Больше не страшно быть голой, открытой, рассказать самое стыдное и страшное, заплакать или увидеть чужие слёзы, такие ночи ощущаются как последние перед казнью, как будто завтра никто из вас не проснётся или обоим сотрут память, поэтому и важно, и безопасно сейчас всё рассказать, потому что скоро оно насовсем пропадёт.

Порой я думаю, сколько бы разговоров, объятий и поцелуев не случилось в моей жизни, если бы не спиртное. Сколько бы я не узнала о своих близких подругах и друзьях – того, без чего мы бы не создали эту близость. Сейчас, когда я пишу это, то чувствую запах воздуха тех ночей, холодные камни набережной Невы под ягодицами («на, подложи мой пиджак!»); огоньки почти растаявших свечей двоятся в глазах и шумит вытяжка, втягивая кальянный дым с фруктовым ароматом; чужая кухня без двери в новой квартире с черновым ремонтом, где мы сидим на полу вокруг коробок с роллами словно вокруг костра. А главное: то ощущение тепла в груди, как будто кто-то отогрел горячим дыханием заиндевевшее окно, подышал на ледяное стекло, за которым прячется моё сердце.

Я больше не могу пить. Я пробовала несколько раз за эти два года, но алкоголь не сочетается с моими препаратами, а ещё – он больше не даёт такой эффект. Нет расслабления и неги, словно лежу на солёном озере в Соль-Илецке, где даже я, девочка, которая не умела плавать и боялась воды, могла довериться и отпустить. Себя. Теперь потеря контроля над сознанием и языком пугает, больше не хочется откровенничать, наоборот – хочется совсем заткнуться. Теперь какая-то часть меня никогда не кажет носу наружу, даже с теми, с кем когда-то пила из одной бутылки.

Но ещё больше я хочу пить с кем-то для того, чтобы они стали откровеннее и обнажённее со мной. Мне хочется услышать, как спотыкаются о слоги и растягивают гласные голоса тех, с кем я сблизилась «всухую», кто никогда не пил со мной, но – господи, за что! – пьёт с другими. Кому-то, а не мне, рассказывает на кухне между двумя и четырьмя часами ночи то, о чём ни-ког-да не признается в ясном уме при свете дня. Зависть и ревность разъедают кислотой, когда я думаю об этом.

Все знают, что я не пью совсем, даже бокальчик. Поэтому никто не пьёт со мной наедине, из уважения и просто не тот контекст. Но мне же хочется принести бутылку сухого белого или сладкого гранатового, чего-то такого, что я сама обожала и подо что рассказывала самое личное, налить в бокал, пододвинуть к собеседнику, сказать: пожалуйста, пей и говори.