С тобой получилось единственное интервью, которое мне нравится. Удалось показать, что ты большой и красивый. Я была так благодарна, что ты мой друг и что ты проговорил вещи, которые меня беспокоили. Ты не стеснялся ни романтизации войны, ни тяжелого похмелья от нее.
Такие как ты не умирают, такие выживают и идут писать большие полнокровные книги, жить блестящую светскую жизнь, к которой у тебя был вкус.

Это такая глупость, что ты погиб.

У тебя две ипостаси. Одна субличность в тапках на босые ноги в засаленной форме приезжает в увал пить пиво и обжираться доставкой. Другая — московский журналист с тотал блондом разбивает девушкам сердца и в режиме вечного наблюдателя фиксирует апокалипсис.

Хочется сойти с ума и напиться, пойти переворачивать столы в зинзивере, как ты завещал.
Но я слишком усталая, у меня даже слез мало осталось.

Я опиралась на твою жизнь. Ты измерял, изучал и проверял звание солдата. Ты был крутым, ты был аргумент жить. Довод того, что я все делаю правильно, раз ты существуешь. Такие друзья просто так не даются.

Тебя тоже заедало на мысленные разговоры с бывшими и бывшими друзьями. Невыносимая разница с довоенным собой— вечный двигатель внутренних диалогов. До 2022: либеральная тусовка, журфак МГУ, руки забиты партаками, стиль, провинциальное московское высокомерие, лучшие тусовки 10-х, лучшие девчонки. После: отсутствие ротаций и отпусков, голод, блиндажи, грязная форма. Но ты  шел к поиску истины последовательно. Я гораздо позже догоняла те идейные парадоксы и конфликты, о которых ты говорил.

Когда мы обсуждали будущее, я была уверена, что любое гипотетическое твое кино эстетически бы переиграло все мои попытки. Ну как так, ну такие не умирают, проснись, не оставляй меня, пидорас, не смей, ну

Я невыносимо злюсь, что ты умер. Еще и
утром
на спине
лицом к небу
весной.

Воевать ты ушел в апреле 2023-го, потому что воевать зимой не хотел. Чтобы погибнуть, снова дождался весны.

Когда мы познакомились, у тебя были смешные комплексы, что ты толком не видел трупов. А потом ты увидел слишком много, взгляд стал ясным с прозрачными глазами, как будто просквозило вечностью, и ты перестал себя стесняться.

Когда ты говорил про свой погибший взвод, про тяжесть тела мертвого товарища, как будто удивлялся, что судьба щедра и бережет, открывая сакральные надчеловеческие бездны.

Награды были, но ты заслужил гораздо больше.

Почему вы погибаете тогда, когда перестаешь тревожиться и молиться. Столько раз перехватывало горло, когда боялась за тебя и наливалась тяжестью голова.
Стоило отвлечься на месяц, и вот я пухну от боли и слез.

Гоупрошка, которую я тебе дала, сгорела. Что-то осталось, хотя бы интервью. Ты там не смазливый и открытый, а в жизни было наоборот: говорил мало, в полную силу изредка, в компании пацанов почти никогда. Обычно тихо ускользал.

Как-то ночевал у меня в гостях на втором этаже, не притронулся ни к воде, ни к еде, не расстелил постель. Как призрак. Ни ты, ни я не отличаемся высокой моралью, но с друг другом всегда были аккуратны.

Ты дал мне деньги, чтобы я продолжала снимать. Не видя ни единого кадра.
Широкий жест.
Думаю, потом ты пожалел и не особо верил, что получится – ну что поделать.

Дрон в затылок.
Лицо не попортил, отстался красавчиком. Но гроб будет закрытым, ты лежишь на теплой земле, и она забирает тебя, твоя весна. Уже вторая неделя прошла: вздулся и воняешь, как те, об кого ты спотыкался.

Не говорю физиологические гадости, извини.
Я помню, как злилась на Губера за втягивание меня в липко глупый разговор при тебе. Хотелось соответствовать и быть точной в том, что говорю и делаю.
И Губер, и ты –мертвы.

Замечательный, родной, ну пожалуйста, пускай, они все перепутали.

В последнюю встречу мы ездили на ставок, вы с Олей купались. Темнота, лягушки, коменданский час— ты был сам в себе: чуть выше происходящей бытовухи, чуть ниже высокого регистра существования, который обычно хотел задать.

Мне кажется, сейчас ты удивился, что мы тебя так любили.
Я знаю, когда умру, там будете все вы и мне не страшно. И будет весна, потому что «весной все хорошо, даже умирать».