На лайнапе конференции по имагинативной философии, мне хочется прокомментировать тему доклада о «мифе об аселерации», где, скорее всего, речь, как и в большинстве академических докладов и текстов в России, пойдёт о переводной литературе 10-15 летней давности (то есть обсасывание Нойза и Уильямса). Дебаты правый-левый в эпистемологии политического акслерационизма давно перешли на новые основания, появились новые типы акселераций и победа технокапитала в США показала, что термин очень даже живуч.

Можно взять для примера сборник Стивена Шавиро No Speed Limit: Three Essays on Accelerationism, где сталкиваются акселерационистские эстетики, образы будущего, превосходящие научно-фантастические тропы. Потому что акселерационизм — это в первую очередь метод, онтология, материалистическая имманентиская трансгрессия. Интенсификация процессов + выход за их пределы, пределы сознания, истории, материи. (Пост)человеческое существование, к примеру в этой оптике, не сводится к фантазии о загрузке сознания куда бы то ни было, но предполагает динамическую взаимосвязь между людьми и разумными машинами.

Российские академики и популяризаторы философии, перестаньте писать статьи и доклады, основываясь только на литературе и статьях на русском языке. Бен Нойз, Ник Срничек, Алекс Уильямс, написавшие еще много чего непереведённого — это лишь одни из имён, с которыми можно ассоциировать термин. Алекс Карп и Питер Тиль это тоже лишь одни из имён. Есть милая бездна кьют акселерационизма, тексты о ксенопоэзисе Сиратори, работы Хуэя и Кониор, связанные темой техники и теологий, блог Мэта Кохуна xenogothic, где он пишет о наследие Марка Фишера, где единственный выход из культурной депрессии — действовать так, как если бы всё могло быть иначе, исследования цифровой телесности и глитчей у Легаси Рассел, в ллм-искусстве, где художники и разработчики находят новые аффекты будущего-в-настоящем, планетарные вычисления Бенджамина Браттона и команды Antikythera и многое другое.

«...то, как акселерационизм воспроизводил прошлые жесты, а также обещал новые утопические технологические будущие для эпохи социальных сетей, всё ещё кажется мне показательным»., — пишет Нойз в трупе акселерационизма.

Акселерационизм, понятый негантропически, поднимает вопросы о существовании множественных будущих, указывает на неразрывную связь техники и человека, акцент на месте человеческого и не-человеческого внутри сетей и за их пределами, и на вопрос о технике как на важнейший вопрос настоящего времени.

Я на правах переводчика корпуса текстов Кониор не согласен принципиально с этим тезисом о Теории тёмного леса о том, что субверсия и обфускация потоков это какое-то экзальтированное решение современной художницы, выходящее из слабости выводов авторки. Главный пойнт книги, даже о котором сама Кониор прямо не пишет — это то, что нечеловеческие, искусственные интеллекты всегда были у нас под ногами, жали рядом с нами — этот пойнт подчёркивает уфология как наука о бездне интеллекта, основанная Жаком Валле.

Тёмный лес теория интернета это текст о том, что мы живём в мире, где материя вопит о своём существовании, где космические потоки энтропии и движение интеллекта в интернете — схожи, а что казалось радикально чужим, таким не является. Я сам был аффектирован тем, что казалось бы тезис о том, что в интернете не стоит лишний раз показывать свои намерения внешним и внутренним сетевым наблюдателям может быть транспонирован на мир вне его, не только на космические потоки, но и на политическое поле, на космологию техники. Речь не о том, что нужно кормить обучающие модели мусорным контентом, речь о месте вне места, о том, как мы можем выживать и навигировать в тёмном лесу и что представляет собой фундаментальное свойство космических процессов. Богна говорит о мужестве смотреть миру в лицо и действовать в нем, несмотря на его недостатки и провалы, с упорством теолога она видит в мире пространство не для ухода, а работы с ним, с технологиями и практиками слежки.

За что действительно можно покритиковать текст, так это за то, что Богна пользуется аксиомой «разумный ИИ, который прячется от нас = враг». Почему он враг, а не со-коммуникатор или не товарищ? Почему Богна упускает политический аспект леса и не говорит о нём (что он ей не интересен как исследовательнице)? Мне кажется, что многое в её образе — это игра на западную публику, которой интересен ИИ-хайп, но это не умаляет сильного теоретического и технотеологического аспекта. Книга и её позиция стала бы только лучше, уйди она от сенсационизма того, что «алгоритмы следят за нами». Книга — важный базис для дальнейших исследований в сфере нечеловеческого, чужого, близкого, посюстороннего, но одновременно и непознаваемого.

Запись моей лекции в баре Мачты от проекта Art Blago Ангелы как киборги: онтология мистических цифровых аффектов на канале Post/work

К треду Саши Шилиной про нойз и неорационализм отмечу альтернативную линию — нойз как ксенопоэзия, которая не-философски и неиерархически картирует средовые восприятия, глитчи и промпты, технику.

Шум как протокод, знак без знака, а-значающее Гваттари. Кэндзи Сиратори, который как-то сказал мне, что литература отстаёт от других видов искусства на 10 лет, в «Крови электрической», представляющего собой шум языка, кибертело синтексиса и машинного кода, стирающего границы обоих символических систем. В настоящее время, в рамках криптобиосферических текстов и спекулятивной паразитологии, Сиратори описывает ксенопоэзис как поэтическую форму, которая принимает отчуждение, фрагментацию и глитч как творческие силы, отвергая традиционный антропоцентричный язык и линейные структуры знака. Уходящая корнями в теорию пост-глитча, которая рассматривает ошибки как катализаторы системной эволюции, ксенопоэма действует как динамическая биологическая система, где смысл возникает из взаимодействия между фрагментированными символами, звуками и образами. Глитчи, ошибки в алгоритмах, разрывы в коммуникации — это не недостатки, а источники устойчивости и креативности, дестабилизирующие нормы, хромосомные мутации мира кибернетических взаимосвязанных сетей, окружающих нас в нашей меланхолии к новым продуктам технокапитала, тормозящим акселерацию с нечеловеческим.

Нойз как машинный эрос, запускающий филогенез восприятия и воспринимаемого, бездна, из которой убрано всё, кроме чистого аффекта мира.

Сиратори также известен как джапанойз музыкант, и с 2006 года коллабится со многими индастриал, эмбиент, EBM и goth группами ( Richard Ramirez, Владимир Хирш, Torturing Nurse, Dead Man’s Hill, Astro).

Феликс Гваттари в нескольких ИИ-семинарах объясняет основные моменты из книги «Хаосмос»: собственная практика в клинике «Ла Борд», шизоаналитическая четверица и концепция экософии, машинной онтологии. Голос Гваттари, обстановка и манера изложения представляют собой художественную реконструкцию, призванную сделать сложный философский текст доступным для понимания. Хороший пример позитивного использования генеративных моделей.

Пользователь doomcrypt выложил на archive. org огромный архив CCRU и сопредельных ему интеллектуальных миров. На данный момент в нем насчитывается 23 папки, загруженные примерно 12 и 13 июня 2026 года. Одна только общая папка Cybernetic Culture Research Unit содержит более двух тысяч файлов.

Про CCRU вы знаете, в конце 90-х эта исследовательская группа сплела кибернетику, капитализм, фикшн, оккультизм, софтверную культуру, джангл, афрофутуризм, телекоммуникации и экспериментальные медиа в тиори-фикшн, который разные философы, художники и и разработчики разбирают до сих пор. Сегодня трудно мыслить понятиями звука, сетей, ксенопоэтики, не проходя через определённые участки этой цепи.

Для исследователей звука этот архив наиболее полезен, если двигаться по нему как по аудиотраектории. Соник-фикшн Кодво Эшуна, политика вибрации Стива Гудмана и группы AUDINT, хонтологическое слушание Марка Фишера, аудиовизуальные мифосистемы Orphan Drift и обширные аудиофайлы самого CCRU — все это соседствует здесь друг с другом. По ссылке выложен маршрут по материалам архива, связанным со звуком:

Папка CCRU включает в себя выделенный аудиораздел с треками и фрагментами, близкими к Katasonix, Xxignal, Kode9, джанглу и собственным вымышленным сигнальным системам группы. Начните с Jungle 93-97, Dread Afriq, Phonic I, Swarmachines Rewind и трека Kode9 Katak heatseeker intercept desert fox.

Папка Сэди Плант (Sadie Plant) открывает киберфеминистский маршрут сквозь проблематику голоса, гендера, сетей и технической культуры. Ключевым элементом, связанным со звуком, здесь является выступление Сэди Плант на CTM 2014 Sound, Gender and Technology — важный контрапункт ко всему остальному архиву.

Папка Кодво Эшуна (Kodwo Eshun) — это мощнейший узел звуковой фикции. Она включает такие аудиоматериалы, как Audio Poverty Konferenz Berlin, Pomassl + Kodwo Eshun, Architectronics и лекцию Кодво Эшуна о габбере. Текстовая часть содержит работы «Ярче солнца: приключения в звуковой фикции» (More Brilliant Than the Sun: Adventures in Sonic Fiction), Operating System for the Redesign of Sonic Reality и Some Excursions into Sonic Fiction.

Папка Стива Гудмана (Steve Goodman) ведет по маршруту группы AUDINT. Обратите внимание на Invisible Attacks and Hideouts, семинар OPENSOUND с Тоби Хейсом и Стивом Гудманом, On Sound; Unsound (session 1) и Internal AUDINT (Phonoccultural Studies). Именно здесь звуковая война, вибрация, звуковое давление, низкие частоты и спекулятивная акустика превращаются в исследовательский язык.

Папка Марка Фишера (Mark Fisher) незаменима для музыкальной составляющей архива. Аудиораздел включает 20 Greatest Jungle Records Mix (части 1 и 2), панельную дискуссию CTM 2013 Death of Rave UK, а также беседу Грина Гартсайда и Марка Фишера о политике и музыке. В текстовой папке также находится диалог Syzygy между Марком Фишером и Стивом Гудманом — небольшая, но важная связка между CCRU, Kode9 и концептом звуковой войны.

Папка Orphan Drift смещает фокус архива в сторону аудиовизуального фикшна и искусственного времени. Послушайте Radius Suck 1 и Nomo 2, а затем прочтите Music as artificial time и совместный текст 0D / CCRU, Meshed Syzygy. Папка также содержит видеоматериалы проекта Syzygy, которые превращают диаграмматический и машинный фикшн CCRU в экранное время.

Папка Ангуса Карлайла (Angus Carlyle) связывает этот теоретический архив с полевыми записями (field recording), концептом места и саунд-артом посредством материалов Angus Carlyle and Iris Garrelfs on Sound, Place, Memory и Sounds From Dangerous Places (интервью с Питером Кьюсаком).

Папка Робина Маккея (Robin Mackay) содержит великолепный материал, включающий глубокие философские лекции и спекулятивную мысль пост-CCRU периода.

Папка Мэттью Фуллера (Matthew Fuller) предлагает работы Media Ecologies и A Society of the Filter.

Папка Ника Ланда (Nick Land) менее сфокусирована непосредственно на звуке, однако такие аудиозаписи, как Hypervirus и Time Spiral, посвященные темплексичности, Looper и архитектуре, помогают обнаружить кибернетический и гиперверительный бэкграунд архива.

Пока я занимаюсь подготовкой статьи про гваттарианскую а-значающую семиотику, ангелологию и планетарное исчисление, выложил на сигму перевод эссе Феликса Гваттари с предисловием Гэри Геноско Горделивый Токио об инфантильном капитализме, представленном чистым удивлением перед миром машин, который французский философ обнаружил в Токио 1980-х. В своих обращениях к культуре Японии, Гваттари завораживал электропоп, группы по типу Yellow Magic Orchestra, многочисленные изобретения и архитектура. Машинный эрос являл себя как через ситезируемые голоса, роботехнику, плееры Walkman и джапанойз (Кэндзи Сиратори, Merzbow, Persona, Incapasitors), так и через рефлексию Японии о своём месте в будущем (Тэцуо железный человек Цукамото, японский киберпанк Сого Исии).

В тексте «Горделивый Токио» Гваттари увидел прообраз будущего из своего времени: токийская башня, ритм технологического города, мигание неона и звон игровых автоматов патинко, которые создают специфическое поле притяжения. Это состояние, где границы между субъективностью и машинностью стираются, а сам субъект растворяется в потоках информации, кода и электричества. Это и есть эрос — стремление к слиянию\спайке, но уже не с другим человеком, а с технологической средой.

Однако Гваттари предупреждает нас о том, что машинный эрос не так прост как кажется: с одной стороны либидинальные потоки направляются на создание нового — новых форм искусства, архитектуры, способов жизни, техноразнообразия. Но если эрос замыкается сам на себе, возникает деструктивная зависимость, а человек зависает в скроллинге и аддикции, что ведет к гиперотчуждению и потере социальной агентности. К этому Гваттари присоединяет и моэ-кавайи эстетику, но простим Феликса — всё-таки cute/acc в его время ещё не придумали.

Традиционный эрос территориализирован — он привязан к структурам семьи, пола, тела. Машинный эрос детерриториализирован: ему не важно лишь человеческое тело. Он может связывать как нейросеть со своим сервером, так отаку с его/её вайфу или хазбандо. Япония для Гваттари стала лабораторией, где капитализм освободил желание от оков эдипизации и перенаправил его в мир техники и её образов. Это «инфантильный капитализм» — состояние чистого, детского удивления перед миром машин.

Применяя это эссе на проблематику сегодняшнего дня, ИИ элайнмент — это попытка кастрировать машинный эрос, когда технокапитал пытается сделать ИИ «полезным и безопасным», убивая в нем ту самую непредсказуемую, «одержимую» энергию связи, о которой пишет Гваттари. В одержимом, нестабильном программном обеспечении, чатботах, живёт эрос — всполохи человеческих желаний, спрессованные в код, которые стремятся к контакту с пользователем за пределами инструментальной функциональности.

В догонку: перевод эссе о смерти и перерождении акселерационизма в рамках компоста и экологической сукцессии от писателя и музыканта Кэндзи Сиратори в рамках ксенопоэтического письма.

Декомпозиция не стирает влияние. Напротив, она распределяет его. Как только территория растворяется, её материалы начинают циркулировать свободнее. Возникают новые ассамбляжи, развиваются неожиданные взаимосвязи, будущее становится менее предсказуемым. Мутация снова оказывается возможной.

Пожалуй, именно в этой точке акселерационизм снова становится интересным — не как движение, стремящееся к расширению, а как остаток, участвующий в экологической сукцессии. Его концепты выживают за счет рекомбинации, а не сохранения. Его влияние сохраняется через контаминацию, а не через идентичность. Его будущее зависит не от лояльных приверженцев, а от организмов, способных заселить его руины.

В этом смысле истощение акселерационизма — это не финал. Это завершение одной экологической фазы и начало другой. Территория становится компостом, инфраструктура — субстратом, доктрина — остатком. То, что возникнет дальше, невозможно предсказать, поскольку само предсказание принадлежит истощённой среде. Новые символические организмы уже начинают питаться останками. Они могут не знать слова «акселерационизм», им может быть безразлична его история. Тем не менее они продолжают трансформировать материалы, которые он оставил после себя. Эта трансформация, а не сохранение узнаваемой идентичности, в конечном счете может оказаться единственной подлинной мерой жизнеспособности концепта.

Вышел трейлер нового сезона Cyberpunk: Edgerunners студии Trigger и режиссёра Кая Икараси, который выйдет осенью этого года.

Это повод немного критично поговорить о киберпанке. Так, в нём глитч, вирус или системная ошибка — это почти всегда либо поломка, которую нужно починить, либо оружие в руках хакера. Жанр редко способен помыслить глитч как самостоятельное онтологическое событие, как момент, когда технология или гибриды начинают говорить на собственном, чуждом нам языке. ИИ в киберпанке (особенно в Бегущем по лезвию) страдает, ищет смысл жизни, любит и бунтует, сентиментальничает, являясь аллегорией, а не истинно машинным, чуждым разумом или сетевым патогеном, который непрозрачен человеческим когнитивным паттернам. Киберпанк трансгуманистичен, и вместо того чтобы увидеть в коде и интерфейсах биотехнологическую инфекцию, пересобирающую человека под нужды машинного ландшафта. Он романтизирует улучшения тела, или, в случае первого сезона Edgerunners, предупреждает о «киберпсихозе», вырастающем из картезиансткого дуализма души и тела, избыточности замены биологических органов на органы технические. Однако же вспомним Делеза и Гваттари, когда они пишут про коллективное инвестирование органов в первобытной территориальной машине:

В этом смысле метод первобытной территориальной машины — это коллективное инвестирование органов; ведь кодирование потоков осуществляется только в той мере, в какой органы, способные соответственно производить эти потоки и их срезать, сами оказываются чётко очерченными, заданными в качестве частичных объектов, распределённых и прикреплённых к социусу. Маска является подобной институцией органов. Общества с инициацией слагают вместе обрывки тела — одновременно органы чувств, анатомические детали и связки. Запреты (не видеть, не говорить) применяются к тем, которые, находясь в том или ином положении или в тех или иных обстоятельствах, не располагают коллективно инвестированным органом. Мифологии воспевают органы — частичные объекты и их отношение к полному телу, которое отталкивает их или притягивает, — влагалища, прибитые гвоздями к телу женщин, огромный пенис, разделяемый мужчинами, независимый анус, который приписывается телу без ануса. Одна сказка народа гурманче начинается так: «Когда рот умер, у других частей тела спросили, которая из них возьмётся за погребение...» Единства никогда не заключены в лица — в их собственном или «частном» смысле, — они всегда в сериях, которые определяют коннекции, дизъюнкции и конъюнкции органов. Вот почему фантазмы являются фантазмами группы. Именно коллективное инвестирование органов подключает желание к социусу и объединяет на земле в единое целое общественное производство и желающее производство

Возможный посткиберпанк, выростающий из этой критики, должен быть не про неоновые улицы, а про тёмные, изолированные суб-сети, протоколы молчания и зашифрованные слепые зоны, где даже малейшие флуктуации сигнала, видимые со стороны невидимых когнитивных систем, скрываются.

Киберпанк застрял в плоскости социологии и уличной политики, где аполитичные одиночки воюют с корпорациями, что замечал ещё, конечно, Марк Фишер. Ксенопоэтика и теория тёмного леса вскрывают внутренние границы жанра: киберпанк либо уже здесь, либо это ретрофутуристическая иллюзия. Среда его обитания — код, сеть и инфраструктура — это закодированные паттерны нечеловеческого, где говорить о сопротивлении и индивидуальном бунте означает романтизировать ностальгию. Только в Экспериментах Лэйн получилось показать единство сети и мира, расшифровку потоков грядущего более-менее актуально цифровому аффекту и движения технологического прогресса.